Город в северной Молдове

Четверг, 24.08.2017, 09:33Hello Гость | RSS
Главная | кому что нравится или житейские истории... - Страница 20 - ВСТРЕЧАЕМСЯ ЗДЕСЬ... | Регистрация | Вход
Форма входа
Меню сайта
Поиск
Мини-чат
[ Новые сообщения · Участники · Правила форума · Поиск · RSS ]
Страница 20 из 28«1218192021222728»
ВСТРЕЧАЕМСЯ ЗДЕСЬ... » С МИРУ ПО НИТКЕ » УГОЛОК ИНТЕРЕСНОГО РАССКАЗА » кому что нравится или житейские истории...
кому что нравится или житейские истории...
МетрономДата: Четверг, 28.08.2014, 12:39 | Сообщение # 286
Группа: Гости





МОЙ ДРУГ ИВАН НАВИ

Вчера в гости приезжал Иван. Есть такие люди, рядом с которыми чувствуешь себя невольным вампиром: автоматически подпитываешься их энергией и заряжаешься их оптимизмом.
Ваня живет в Кирьят-Арбе, ходит по арабским районам Хеврона враскачку, как моряк на суше. За ним следят тысячи ненавидящих глаз, он их не замечает. Примерно раз в неделю на него нападают в переулках: с ножами (Ваня умеет драться ножами, как самурай именными кинжалами, умеет кидаться ими в цель на спор, и всегда побеждает), с пистолетами (Ваня хорошо стреляет из пистолетов всех видов), с автоматами (у Вани через плечо небрежно перекинут среднекалиберный "Уззи", которым он навскидку пользуется одной рукой). Однажды, когда он выходил проулком к Пещере Праотцев, его молча прижала к каменной стене толпа безоружных в масках (и безоружие нападавших было исключением из правил, к которым он привык уже давно); Ваня счел при таком раскладе неблагородным пускать в ход кинжалы, пистолеты и автоматы - и принял бой вручную.
Он поступил с ними так, как поступает в соответствии с кодексом Бусидо одинокий самурай, владеющий всеми мыслимыми и немыслимыми приемами рукопашного боя, с бандой взбесившихся крестьян.
Задолго до того, как на место с ближайшего блок-поста примчались взмокшие солдаты, тет-а-тет был закончен: толпы не было, на земле, в тени виноградных лоз, спускавшихся со стены, валялись двенадцать человек, некоторые из которых слабо шевелились; Ваня ходил между ними и, бормоча русские слова, собирал трофеи. Обернувшись к подбежавшему с перекошенным лицом двадцатилетнему лейтенанту, он огорченно сказал, что плебеи остаются плебеями в любой ситуации, - и показал коллекцию ножей, кинжалов и кастетов, которые он ногами выбивал из рук нападавших.
"Я сперва думал, это честный поединок", - грустно заметил он.
Честный!.. - вскричал лейтенант, воздевая руки к высокому синему небу, падавшему сверху между узких стен, - ты был один!
-Так что - если бы нас была толпа, а с той стороны всего один, то ты сказал бы, что это честный поединок? - печально сказал Ваня, и лейтенант не нашелся, что ответить.

Он ездит на своем древнем, дребезжащем микроавтобусе с не закрывающейся дверцей по самым опасным дорогам, где спокон веку стреляют из засад с вершин лысых холмов и из лохматых кустов по обочинам, - и пыльный, пахнущий солнцем и смазкой "Уззи" лежит за приборной доской наготове.
Восемь раз он принимал бой на полной скорости, сидя за рулем, пять раз был ранен, трижды успевал по мобильному телефону вызвать подмогу, в остальных случаях оставался один на один.
В последний раз он вез беременную жену соседа рожать в больницу, и их обстреляли уже недалеко от города. Стекла брызнули ему в лицо, он вслепую открыл огонь и дал газу; выстрелы сзади затихли.
Потом полиция насчитала в лощине на вершине засадного холма три трупа..
Когда была война, они с женой Светой приняли в своем доме в Кирьят-Арбе пятнадцать беженцев с Севера. Представляешь, улыбался он, эти хайфачане до того не видели жизни, что ничего не понимают вообще: когда я сгрузил их и скарб у моего крыльца, одна бабулька, которую я вынес из машины и аккуратно поставил на землю, оглянулась на скопище арабских домов Хеврона - там высились минареты и кричал муэдзин; и она спросила, обреченно так - "мы уже в Газе?" Ещё нет, радостно ответил я, но скоро.

Он неоднократно бил морды своим - тем своим, кого он за своих не считает - выступал на радио, на митингах, его арестовывали, отпускали, отбирали и возвращали оружие; после очередного теракта, в котором были расстреляны женщина за рулем и дети, ехавшие на заднем сиденье, к ним пожаловал с ласковыми словами утешения комиссар полиции; Ваня плюнул комиссару в лицо, и тот был очень огорчен - аккуратно смывал плевок носовым платком, пока пять сотрудников службы безопасности безуспешно пытались ломать руки хулигану, отбивавшему поползновения ударами каратэ в глухой обороне.

Я из Бишкека, говорил мне Ваня, вернувшись с отсидки, так пусть комиссар благодарит Аллаха, что при мне не было в тот раз ничего более существенного, чем руки. Я косился на его руки - синие жилы переплетались под загорелой кожей, как татуированные змеи, и ударом ребра ладони он отбивает горлышки бутылок, когда недосуг искать штопор.
Иногда ему хочется отдохнуть по-человечески, - как он говорит, "за рюмкой чая", - тогда он приезжает ко мне.
Заслышав дребезжание и хлопанье не закрывающейся дверцы микроавтобуса, Софа выглядывает в окно и кричит мне: иди, твой Вестерн прибыл.
Вестерн - так она зовет его.
Я бегу в кухню и начинаю доставать из холодильника всё, что Аллах послал. Штопор я не ищу - Ваня обойдется без него. Он неприхотлив в еде, ему можно было бы дать на закуску шмат свиного сала, если бы этот шмат водился в моем доме. Он неразборчив в выпивке - господа все в Париже, говорит он, смешивая в вазе для цветов красное сухое, бренди, чуть водки, и заливая этот водопад бутылкой пенящегося пива "Голдстар".
Он входит в квартиру шаркающей походкой кавалерийского офицера, и с порога подхватывает, подкидывает к потолку мою дочку. Она визжит, она обожает его. За едой он невнятно бурчит, что все не так плохо, как можно было бы надеяться, и все пытается подлить мне свой коктейль из цветочной вазы.

Когда первый голод гостя утолен, на кухню входит Софа, и начинается то, что я при всем желании не могу назвать дискуссией.
Софа говорит, что всё плохо, а Ваня отвечает, что всё очень хорошо.
Софа отвечает с вызовом, что все нормальные люди давно уехали в Канаду, Ваня спокойно отвечает, что он отродясь не был нормальным человеком.
Софа констатирует, что в свете происходящего она привезла сюда свою семью на смерть, Ваня пожимает плечами - на миру и смерть красна, а вообще, старуха, нельзя так пессимистично смотреть на течение мировой истории, Аллах поможет, а если не поможет, потому как действительно не за что ему нам помогать, на то он и Аллах, то пусть в любом случае не боится - пока он, Иван, здесь, ничего плохого с его друзьями случиться не может, так сказал ему один очень сведущий каббалист, хотя он лично человек не религиозный, зато каббалист был религиозным, а значит - знал, что говорил.
Потом он отбивает ребром ладони горлышко у бутылки водки "Голд", и это значит, что пора петь песни. Ваня любит петь песни.
Он родом из Бишкека, там все русские люди поют песни, когда не очень весело, и привычку свою Ваня привез со снежных вершин гор Киргизии на раскаленные плато Иудеи.

Он художник, и скульптор, и бард. Он сам пишет песни, не считая их за творчество, не воспринимая за поэзию, не вдаваясь в мелодию.
Он всегда спрашивает меня, что я, на правах хозяина, хотел бы услышать для начала. Мне всё равно, я люблю, когда эта каменная глыба навалится на стол, сожмет руками, сотворенными, казалось, из железного дерева, гриф гитары, ударит по струнам и взревет распаленным быком - все, что угодно: об артиллеристах, которым Сталин дал приказ, Визбора, Городницкого, Интернационал, Хорст Вессель, или песни наших здешних - Гриши Люксембурга, передававшего ему давеча поклон, покойного Саши Алона, или Зеева Гейзеля, который ему давеча тоже привет передавал. И Буська вскарабкивается ему на колени, и он берет три аккорда. Он поет "Пастуха", свою песню, и несмотря на незамысловатость слов и мелодии, мы втроем дружно смотрим ему в рот:
Он прекращает петь и говорит виноватым голосом боцмана из "Острова сокровищ" - никак, у меня что-то в глотке пересохло; я наливаю ему граненый стакан ледяной водки "Голд", - он всегда пьет у меня эту водку только из этого стакана, - выпивает бережно, держа другую руку на отлете, смотрит на нас повлажневшими глазами, говорит севшим голосом - господи, смачно-то как! - вкусно хрупает малосольным огурцом, услужливо поднесенным Софой на тарелочке с голубой каемочкой.

Потом он поет ещё и ещё, на русском и на иврите, чужие и свои песни, и в гром бешеного ритма из трех аккордов вклиниваются тихим диссонансом "Журавли", которые он перевел на библейский язык, и сразу ясно, что песня это - не только для России..

Я смотрю на его взмокшую от пота рубашку солдатского покроя, которую, кажется, плавно разрывают перекатывающиеся под ней мускулы, на этого мастодонта, он продолжает петь, а я все гляжу на него, и в глазах встают снежные вершины далеких гор, и край ледника тех времен, когда мир был юным, - и вижу мамонта, угрюмо-весело ворочающегося распоротым брюхом в яме со вбитым в нее колом, и слышу яростный вопль из задранного хобота, и бьющий из него в низкое серое небо фонтан крови, и кучу звероподобных пигмеев, суетящихся у края ямы.

На город давно упала тьма, и крупные звезды мигают в такт мелодии, и соседи, высунувшиеся из всех окон, отбивают этот такт ногами.
Наконец, он откладывает гитару, выпивает ещё один стакан, проводит рукой по мокрому русому чубу, и встает, и Буська, надув губы, сползает с его колен, и он звонко чмокает ее в щеку, и я иду во двор проводить его.
Он угрюмо глядит - медведем, исподлобья, и идет по двору походкой моряка, вразвалку, и пока он огибает свою машину, я провожу кончиками пальцев по ветровому, защищенному тройной пленкой от выстрелов стеклу, и чувствую вмятины, трещины и аккуратно круглые дырочки от прямых попаданий.

Миша Гончарок
 
патриот...ик!Дата: Пятница, 05.09.2014, 05:58 | Сообщение # 287
Группа: Гости





хороший у вас друг, Миша!
 
papyuraДата: Вторник, 16.09.2014, 07:51 | Сообщение # 288
мон ами
Группа: Администраторы
Сообщений: 1039
Статус: Offline
две небольшие житейские истории, увы, без авторства:

НЕМЦЫ

Сомалийский иммигрант прибыл в Берлин. Он останавливает первого человека, которого он видит и говорит:
— Благодарю вас, господин. Германия позволила мне жить в этой стране, дала мне жилье, денег на еду, бесплатное медицинское обслуживание, бесплатное образование и никаких налогов!
Прохожий отвечает:
— Вы ошибаетесь, я афганец.
Человек идет дальше и встречает другого прохожего:
— Спасибо за то, что такая красивая страна Германия! и т.д.
Человек говорит:
Я не немец, я иракец!
Вновь прибывший идет дальше, к следующему человеку, пожимает ему руку и говорит:
— Спасибо за прекрасную Германию!
Этот человек поднимает руку и говорит:
— Я из Пакистана, я не из Германии!
Он, наконец, видит — идет милая дама. Спрашивает:
— Вы немка?
Она говорит:
— Нет, я из Индии!
Озадаченный, он спрашивает ее:
— А где же немцы?
Индуска проверяет часы и отвечает:
— Так они сейчас работают!

********

ПРАВА

В конце 90-х довелось мне поработать в компании, занимавшейся гарантийным ремонтом и обслуживанием импортной сельхозтехники, которая тогда прям-таки хлынула к нам.
 Для выполнения этих гарантийных работ были присланы специалисты-иностранцы, ну, а поскольку большинство из них русским языком не владело, то к каждому прикреплялся переводчик для обеспечения профессионального общения, и предоставлялась легковая машина.
Эта история произошла, когда мы с Джоном были откомандированы в Тюменскую область для подтверждения гарантийности случая отказа одного из узлов трактора. Проделав всю необходимую работу и заночевав в Тюмени, мы рано утром выехали домой.
В пять утра движение было еще очень вялое и Джон, сидевший за рулем, держал явно больше 60 км/ч. 
За разговором мы не заметили камеру с радаром, а на посту нас уже ждали.
Надо заметить, что единственной длинной фразой на русском, который смог к тому времени овладеть Джон, было «Я ест англиски энджинеер».
Еще издалека мы заметили пост КПМ и фигуру с жезлом, поджидавшую конкретно нас.
Молоденький лейтенант решительно взмахнул жезлом и, подойдя к водительской двери, отработанно и быстро бормотнул нечто, слабо идентифицируемое как его фамилия. Джон протянул ему свои международные права и, отмобилизовав все свои лингвистические способности, сразу отстрелял всю свою обойму с «англиски энджинеер», после чего, посчитав свою задачу выполненной, выпал из дальнейшего общения.
Лейтенант, будучи в полной уверенности, что диалог завязался, буркнул: «Пройдемте со мной» — и направился к посту. Джон безмятежно остался на месте, обозревая окрестности.
Пытаясь исправить ситуацию, я поспешно выскочил из машины и стал объяснять лейтенанту, что Джон не владеет русским и я могу помочь объясниться.
Мое появление лейтенант воспринял как бесцеремонное вмешательство в отправление им своих должностных обязанностей и тоном киношного Мюллера жестко сказал: «А вас я попрошу остаться в машине!».
Ах так? Нас не хотят — ну и не очень надо.
— Джон — на выход!
А сам обозначил движение к машине.
Недовольный Джон подошел к лейтенанту и возмущенно выдал длиннющую фразу на английском. В наступившей затем тишине явственно прозвучал щелчок нижней челюсти лейтенанта, зафиксировавшейся в крайнем положении.
К его чести он быстро восстановился и попытался апеллировать ко мне:
— Что он сказал?
Я позволил себе маленькую месть:
— Мне сказали сидеть в машине, так что разбирайтесь без меня!
— Нет, нет. Давайте пройдем вместе с нами.
Ну что ж, мир так мир:
— Лейтенант, вот британский паспорт Джона, пусть человек сидит в машине, он все равно по-русски не понимает, а я готов для объяснения пройти с вами.
В помещении поста перед монитором с довольным выражением лица раскачивался на стуле капитан. Лейтенант сунулся было что-то сказать, но был остановлен начальственным движением руки.
Капитан, не прекращая раскачиваться, показал на монитор:
— Ваша машина?
— Наша.
— Ваша скорость?
— Наша.
— Кто за рулем?
— Джон.
— Угу. Нарушаем?
— Ну, уж так получилось.
Улыбка на лице капитана стала шире:
— Ну что, будем протокол оформлять?
— Давайте.
Капитан хмыкнул, перестал улыбаться и раскачиваться, пододвинул к себе бланк для заполнения протокола, внес свои данные и протянул руку к лейтенанту за водительскими правами Джона.
Лейтенант, почувствовав себя в моей шкуре, стал тоже находить вкус в ситуации. Он просто протянул капитану документы и переместился так, чтобы тот не мог видеть его лица.
Тут необходимо пояснить для тех, кто ни разу не держал в руках водительские права международного образца. Это — книжечка страниц в 15, причем первые три страницы рассчитаны, если я правильно помню, на Китай, Японию и Корею и заполнены соответственно кракозябрами. 
Единственная страничка на русском где-то 2-ая или 3-я с конца.
— Это что еще такое?!
— Водительские права.
— А где на русском?
Я перелистнул на нужную страничку:
— Вот!
— Это кто?
— Джон. Он вел машину. Вот, пожалуйста, его паспорт. Он здесь в командировке.
Лейтенант уже все понял, а капитан все не мог отключить автопилот и тупо шел по заученному алгоритму:
— А где здесь прописка?
— У них не бывает прописки.
— Как так? А из какого он города?
— Ну вот, отметка о выдаче паспорта в Бирмингеме.
— Ну, значит, туда и будем писать.
— Конечно, давайте, пишите. Единственно, у них там с русским языком могут быть проблемы.
Лейтенант, стараясь не шуршать, начал тихо сползать по стенке.
Капитан еще на автомате занес ручку над бланком, но тут до него стало доходить, что ему придется отправлять протокол в графство Уэст-Мидлендс, 
Великобритания. Пауза стала несколько затягиваться.
После затяжного мыслительного усилия, почти смирившись с неизбежным, капитан уже смял и выбросил испорченный бланк, но тут ему в голову пришла спасительная мысль:
— Во, слушай, а давай мы на тебя протокол оформим?
В первое мгновение я опешил от такого предложения. Во как! Молодца! 
Решение пришло мгновенно:
— Да запросто. Без проблем. Пишите.
Капитан, облегченно выдохнув, придвинул к себе новый бланк и стал его заполнять. Я чуток выждал и самым невинным голосом спросил:
— А ничего, что у меня прав нет?
— Как нет? А где они?
— У меня их и не было никогда. Я водить не умею.
Капитан впал в ступор и перестал ориентироваться в пространстве.
Лейтенант изо всех сил старался не подавать звуковых признаков жизнедеятельности. И только легкое позвякивание чайной ложки в стакане на столе служило индикатором его состояния.
Я стоял и с выражением преданности и готовности смотрел на капитана. Выражения же его лица было не передать. Такого облома, похоже, в его жизни еще не было.
Он смял и выбросил второй испорченный бланк и, глядя в сторону, с нескрываемым раздражением протянул мне документы Джона:
— Свободен. Можете ехать.
— Спасибо. Так мы поедем, а я передам Джону, чтобы больше не нарушал.
Капитан проводил меня на выход таким взглядом, что я чуть не начал дымиться.
Это был точно не его день.

P.S. 
А права у меня были. Просто не хотел, чтобы меня так дешево развели.
 
REALISTДата: Суббота, 04.10.2014, 18:16 | Сообщение # 289
добрый друг
Группа: Пользователи
Сообщений: 149
Статус: Offline
Идеальная любовница

Да, верно в народе говорят – значимое видится на расстоянии! А еще – что имеем, не храним, потерявши – плачем! Так размышлял Антон, крепкий еще мужчина средних лет, совершая свои длительные оздоровительные прогулки по заснеженным московским улицам.
В последнее время на него часто нападала меланхолия, тут и припоминались русские народные пословицы. Может быть, он искал в них ответа на мучавшие его вопросы? С возрастом он стал сентиментальнее, что ли. Что-то часто стал думать о былом. Возраст, конечно! И, не просто о былом, а вспоминал Антон о своих женщинах. Нет-нет, о жене, к тому же, о любимой жене думать ему не хотелось – она, слава богу, по-прежнему была рядом. А вот, его прежние подруги! От них остались лишь, приятные воспоминания – где они теперь! Почему-то, мысли о них и терзали душу старого солдата. Можно подумать – заняться больше было нечем! Но, сердцу – не прикажешь!
Вот, к примеру, эффектная и стройная Маша, с копной густых черных волос до самых плеч. Страстная оказалась женщина, эмоциональная, не мог ее забыть Антон! За тот год, что они встречались, запала таки в душу. Или вот, Анна. Не менее, красивая женщина! Отличалась от Маши, правда. Другая была. Ниже ростом, характер не такой взрывной.  Тоже больше года встречался с ней Антон. Произошло это после того, как расстался с Машей. Отводил душу. Залечивал раны.
Да, эти подруги обладали несомненными достоинствами, но имели и существенный недостаток. Они брали у Антона деньги. Не сказать, чтобы много, скорее мало, так, символически, но – брали! А потому, Антон ими совершенно не дорожил, справедливо полагая, что подруг, желающих встречаться за деньги, он найдет предостаточно. Тут он больших сомнений не испытывал, и расстался с ними без всякого сожаления. Хотя, и вспоминал. К хорошему привыкаешь!
Но, ни в какое сравнение они не шли с Ларисой, с Лариской, как звал ее Антон. Наверное, потому, что помимо плотских утех их связывали еще и теплые дружеские отношения, хотя Лариска категорически отказывалась это признавать. Денег, кстати, она не брала. Принципиально.
Как хорошо, что мы с тобой такие друзья! – бывало, восклицал, по наивности, Антон в лучшие времена. Если бы ты меня полностью не удовлетворял в постели, то не видел бы, как своих ушей, вместе со своими дружескими отношениями! – смеясь, отвечала Лариска. Это, конечно, удивляло и даже злило Антона. Такие вот, они, женщины! – недовольно ворчал он про себя, вспоминая многочисленные былые обиды.
Но, несмотря на мелкие недоразумения, связь их длилась долго, очень долго. Что-то около пяти лет регулярных встреч, по большей части, два раза в неделю. Давно мечтал Антон о такой подруге.
Но, как говорится – каждому овощу – свое время! Наверное, их встреча оказалась предопределена судьбой, а может быть, просто случайное совпадение обстоятельств. Как говорит старая охотничья поговорка – если ей охота, и тебе охота, то вот это охота, так охота!
В то время Антон ощущал себя мужчиной в самом расцвете сил, к тому же, руководил охранным предприятием. А Лариса, Лариса была просто работающей замужней женщиной. Стройная и высокая блондинка, с прямыми, до плеч, волосами. Из Прибалтики, не иначе! – рассудил Антон, когда впервые увидел ее.
И, хотя Лариске к тому времени уже исполнилось тридцать пять лет, да и Антон перешагнул сорокалетний рубеж, но, несмотря на это, страсти в их отношениях закипели нешуточные. А опыт, он только добавлял в сладкий пирог изюминку.
С чего все началось – Антон уже и не помнил. Кажется, он предложил Ларисе, которая, к тому времени, получала права, попрактиковаться на своей машине. Она приняла приглашение. И, пошло-поехало!
Поначалу, для занятий, они выезжали в парковые зоны Москвы, а затем, за город, на природу. Весело становилось и там, и там. Как-то раз, а произошло все в парковой зоне, в Москве, они накатались и бросили машину на дороге. Затем, углубилась в парк в надежде найти укромное место, уединиться, значит. То ли весной происходило дело, то ли осенью, Антон уже и не помнил, только деревья в парке стояли голые, и видно было, как назло, за версту. Да еще и люди гуляли вокруг, отдыхали. Погода в тот день стояла хорошая. Казалось, спрятаться было негде. Но, как бы, ни так! Кто ищет, тот всегда найдет!
Взявшись за руки, Антон с Ларисой шли быстрым шагом, бежали почти, не различая дороги, пока, наконец, не наткнулись на неглубокий овраг. Туда! – воскликнули они в один голос. Конечно, туда – тут и думать нечего! Мужчина с женщиной дружно рванули вниз, и сразу же полностью отдались страсти, буквально срывая друг с друга одежду. Увидеть их могли в любую минуту, но пару это тогда мало беспокоило.
Выбираясь, они наткнулись-таки на даму с собачкой. Дама с удивлением посмотрела на людей из оврага. Мы тут ни при чем! – громко обратился Антон к своей подруге. Совершенно ни при чем! – смеясь, подтвердила она. Дама, похоже, сомневалась.
А еще был случай, на этот раз за городом, на природе. Заехали они, казалось бы, в глухой лес. Едва различимая грунтовая дорога, вела еще, по кочкам, машина прыгала то вверх, то вниз. Они почти доехали до развилки, как вдруг, возникло неожиданное препятствие. На дороге стояла другая машина.
Как сразу стало понятно, в той машине занимались любовью. Сквозь лобовое стекло хорошо было видно, как на заднем сиденье, на коленях у мужчины средних лет, спиной к зрителям, сидела молодая девушка. И, не просто сидела – подпрыгивала.
Нет, до чего народ дошел! – прокомментировал картину Антон, известный поборник нравственности. Лариска не ответила. Некоторое время они, молча, наблюдали за действием, но вскоре это надоело, и Антон коротко посигналил. Девчонка, встрепенувшись, юркнула под сиденье, полностью скрывшись из вида, и больше не показывалась. Испугалась, гадюка! – прокомментировал Антон. А мужчина, смущаясь, и поправляя на ходу костюм, пересел на сиденье водителя и, сдав назад, уступил дорогу.
Теперь настала очередь Лариски и Антона заняться любовью. Они углубились в лес, нимало не заботясь о том, что другая пара может их увидеть. Такие вот, случались истории, поначалу. Да, лиха беда сначала! События развивались.
Словом, и покататься успевали вполне, и любовью заняться не забывали. В конце практических занятий, утомленный, но довольный Антон выходил из машины, и со стороны наблюдал за тем, как его новая подруга осваивает азы вождения. Для такого случая и машины было не жалко. Со временем, машина оказалась полностью освоена, и встречаться они стали на квартире его старика – отца, благо, что и жена Антона жила неподалеку.
К своему удивлению, он стал замечать, что новая страсть не утихает, а только возрастает, порождая давно забытое чувство влечения. Конечно, гадкие меркантильные женщины отбили охоту! Но, не ради галочки старалась Лариска!
Все всех устраивало, и постепенно, незаметно как-то, их встречи вошли в привычку, стали необходимой составляющей в повседневной жизни.
Многое у них было, как у супругов – никаких неожиданностей, все заранее предрешено, оговорено, опробовано, словом – можно расслабиться! И, в самом деле – зачем беспокоиться! Хороший секс гарантирован в любом случае – партнер постарается! Даже если навалились напасти, одолела усталость, беспокоили неурядицы и неприятности – озабоченности это не вызывало. После первого полугодия знакомства не оставалось никаких сомнений в том, что на любовном фронте все будет в порядке.
Ладно, сегодня ты отдыхай, не напрягайся, я сама все сделаю в лучшем виде! – бодро разрешала, в таких случаях Лариска. Ну, и Антон заставлял себя, изредка, напрягаться, когда видел, что его подруга очень уж, утомлена работой, или огорчена чем-то. Ты уж полежи, отдохни на этот раз! – в свою очередь, предлагал он ей, приступая к делу.
Такая уверенность в партнере вселяла уверенность, что беспокоится не о чем – в любом случае! Даже, в случае сильной усталости и расстройства! А такого, чтобы оба партнера оказались не в форме, такого, за все время и не случилось ни разу.
Неделя бежала за неделей, месяц, за месяцем, счет пошел на годы, а у любовников – все по-прежнему, все в порядке! Втянулись в режим необременительных, так сказать, отношений.
Но, не только плотские утехи сближали Ларису и Антона. Делились они и наболевшим, сокровенными мыслями, тем, что не могли доверить своим законным супругам.
И, в самом деле – не рассказывать же жене впечатления по случаю краткосрочного романа, как случалось у любвеобильного Антона, или, о случайной бурной связи, что изредка позволяла себе мерзавка Лариска. Здесь же – совсем другое дело! С шутками да прибаутками, любовники делились свежими впечатлениями, не забывая, при этом, упрекнуть друг друга за неверность и непостоянство. Словом, скучать было некогда. Дело шло полным ходом!
Как правило, за ту неделю, что они не виделись, новостей накапливалось предостаточно. Почему не поделиться с проверенным человеком! Забегая к нему, домой, Лариска быстро раздевалась, иногда, впрочем, оставаясь в свитере – если в комнате казалось прохладно и, забежав быстро в ванну, ныряла под одеяло. Времени оставалось мало – ей предстояло торопиться к мужу, а ему – отправляться к любимой жене. Чем займемся сначала – любовью, или обсудим последние новости? – на ходу, интересовалась она.
Давай, сначала, займемся любовью, нет – давай обсудим последние новости! – сосредоточиться на чем-то одном Антону было трудно. Так и продвигалось дело – за короткую встречу, они успевали и то, и другое. Обсуждение новостей не прекращалось даже во время занятий любовью.
Впрочем, природа брала свое, и они, конечно, умолкали, забыв про новости, и увлеченно сосредоточившись на главном занятии. Затем, немного полежав, с устатку, Лариска нехотя поднималась. Быстро одевалась, причесывалась на скорую руку, глядясь в зеркало в стенке и, чмокнув, напоследок любовника, убегала. В тот период их встречи проходили, словно по написанному сценарию, и мало отличались друг от друга. Счастливые люди часов не наблюдают, а время, между тем, неумолимо бежало вперед.
Да, время шло. Антон привык к тому, что с Лариской он чувствует себя хорошо и на душе спокойно. Нет, о любви разговор не шел, но влечение – это было. Он стал даже испытывать легкую тоску, если она не приходила в оговоренное время. Такое изредка, но случалось. Дела, дела! Наверное, причиной тому был покладистый характер Лариски. Не случайно, она так походила на женщин из Прибалтики. Характер тоже имела нордический, стойкий. Действовала спокойно, медленно, рассудительно. Не спешила с ответом, когда Антон обращался к ней, но всегда говорила то, что ему и хотелось услышать.
Впрочем, бывало, что их спокойные, казалось бы, разговоры, незаметно перерастали в жаркие споры. Как правило, происходило это тогда, когда любовники касались темы непростых отношений Антона с его любимой женой. В своей правоте он не сомневался, а вот Лариска, далеко не всегда его поддерживала.
Нет, ты представляешь – она на все имеет свою точку зрения! – эмоционально объявлял он подруге, ожидая, естественно, осуждения такой наглости.  Правильно поступает женщина! – невозмутимо отвечала Лариска. Нет, ты не поняла – она даже в отпуск может поехать без меня, с ребенком только, если только на работе ей предложат подходящую путевку! – пытался объяснить герой-любовник. Правильно делает, что едет, отдыхать женщине надо! – по-прежнему, поддерживала ее Лариска. От тебя не убудет! И вообще – перестань цепляться к женщине по мелочам! Слушая такие советы, Антон искренне возмущался. И Лариска – туда же!
Да что же ты ее сторону все время принимаешь! – пытался устыдить он подругу. Ты должна за меня болеть, меня поддерживать и мои интересы отстаивать! – кипятился он. В конце концов, ты со мной спишь! А я из женской солидарности! – на голубом глазу, объясняла Лариска. А ты, лучше держись, покрепче за свою жену – это и есть твой главный интерес! – без зазрения совести, добавляла она. Антону оставалось только развести руками. Ну, женщины – ни стыда, ни совести в них нет, и никогда не было! – думал он про себя. Впрочем, ему, конечно, это было известно и раньше.
Однако, после таких жарких споров на душе у него становилось значительно легче. И, если случалось, что с женой они были в ссоре, то, по настоянию Лариски, первый шаг к примирению делал именно он. Справедливости ради надо заметить, что благодаря рекомендациям Лариски, отношения с женой заметно улучшились. То ли, советы подруги помогли, а может, время делало свое дело – судить об этом, с кондачка, Антон не брался.
А, про своего мужа Лариска рассказывала как-то мало и неохотно. Все по-прежнему! – односложно отвечала она. Что у нас может быть нового!
И, все же, даже жаркие споры, да задушевные разговоры, не могли им помешать предаваться тому, ради чего они и встречались – занятиям любовью. Эротике даже, правильнее было бы сказать.
Из ванны Лариска выходила быстрой, но гордой походкой, демонстрируя себя и позволяя Антону оценить красоту женского тела. Да, она была и на лицо красива, и хорошо сложена. Очень даже хорошо! Антон застал самый расцвет женщины, а может быть, и способствовал этому. Подтянутая, стройная, женственная! Любил на нее смотреть в эти минуты.
От тебя, наверное, все мужчины на работе в восторге! – осторожно подбирая слова, высказывал предположение он, окидывая подругу придирчивым взглядом. Ага! – просто подтверждала она. Начальник, гад, проходу не дает! Такие они, начальники! – со знанием дела, подтверждал директор охранного предприятия.
Дальше все шло как по маслу, как-то, само собой. Впрочем, так и бывает, когда между мужчиной и женщиной налаживаются гармоничные отношения. Можно расслабиться! Более того, поискать новые решения!
Со временем, они стали вносить разнообразие в свои сексуальные игры. Разохотившись, Лариска сама предлагала попробовать очередное новшество. А давай, сегодня попробуем вот это, и вот так! – мягким, вкрадчивым голосом говорила она. Обязательно попробуем! – охотно соглашался Антон. Еще и добавим! И, они пробовали!
Все, что мужчина может пожелать от своей женщины – все испробовал Антон в то время с Лариской. И, надо сказать, что открыл много нового для себя.
Что ты еще хочешь попробовать? – шептала усталая подруга. Антон обладал достаточной фантазией, но со временем, исчерпал ее всю. Неисполненных желаний не осталось. Камасутру надо было вовремя читать! – запоздало корил он себя. Словом, баловала его Лариска. Определенно, баловала!
Видя желание женщины, мужчина и сам старался не ударить в грязь лицом. Тоже напрягался, стараясь угодить партнерше. Впрочем, сильно напрягаться он не любил никогда и, почувствовав усталость, останавливался, без зазрения совести. На сегодня все, в другой раз продолжим! – беспечно махал он рукой. Потом, так потом! – соглашалась она. Другого ответа от покладистой Лариски Антон и не ждал.
После таких упражнений, когда он с чистой совестью валялся в постели, восстанавливая утраченные силы, трудолюбивая Лариска находила время еще и навести немного порядок в его квартире. Например, почистить составом ванну, чтобы к следующему ее приходу, блестела, как следует.
Ты получше три! – давал советы Антон издалека. Жену свою заставляй работать! – невежливо отвечала Лариска. Заставишь ее, как же! – садился Антон на любимого конька. Кстати, появлялся новый повод перемолоть косточки любимой жене, пожаловаться на трудности семейной жизни. Я говорю – как же, заставишь ее, рыжую, работать! – громко повторял герой любовник, явно рассчитывая на сочувствие. Сам выбирал – нечего теперь жаловаться! – парировала бессердечная Лариска, не прерывая своего занятия. Из ванны выходила она мокрая и уставшая, но довольная от выполненной работы. В следующий раз ты еще чего-нибудь потри! – предлагал ей Антон. Тут же следовал грубый ответ.
Жаль, что времени на разговоры больше не оставалось – Лариске надо было торопиться к мужу. Наскоро причесавшись, и посмотревшись в зеркало, она целовала Антона, и убегала. Возьми, хоть, деньги на такси! – не раз предлагал он ей, но Лариска  категорически отказывалась. Ты что, не знаешь, что деньги портят отношения! – отвечала она, на ходу. Это правильно! – думал мужчина, закрывая за ней дверь. За подобными развлечениями проходило время, и связь их становилась все прочнее и прочнее.
Дело дошло до того, что пара решила разнообразить свои эротические впечатления путем знакомства с другими парами, благо, в современном мегаполисе возможностей для этого оказалось предостаточно.
После недолгих поисков бывалый Антон нашел две подходящие, на первый взгляд, пары, и они с Лариской встретились с ними. Не сразу, конечно. Сначала, с одной парой, а затем уже – с другой. Но, что-то дело не заладилось. При встрече с первой парой Лариске попался подходящий партнер, а вот ему не повезло – так себе, оказалась подруга. Не понравилось. А вот, со второй парой вышло наоборот. Тут уж, Антону повезло с партнершей, а вот, Лариске достался парень – не очень! Словом, без всякого сожаления они расстались с этой идеей. Попробовали – и ладно!
Вскоре, сообразительному Антону пришла в голову другая, как показала практика, блестящая идея. У общительной Лариски хватало подруг, таких же стройных еще женщин, как и она сама, и после робкого предложения Антона, она стала привлекать к эротическим играм то одну, то другую подругу.
Вот тогда, дело пошло гораздо веселее, разнообразный опыт они получили, а доверие друг к другу только упрочили. Как бывалые любовники, теперь они понимали друг друга с одного взгляда, с полуслова. Переживали, если что-то шло не так, как хотелось бы.
Впрочем, идеализировать не стоит. Не всегда Лариска была такая ласковая и покладистая. Случалось, что проявляла свой характер, действовала твердо и решительно, и тогда Антону приходилось несладко. Как-то, во время поисков сексуального разнообразия, Лариска завезла Антона за город, на дачу к своей подруге. Хорошая оказалась дача!
Все прошло более-менее нормально, но потом, ближе к ночи, когда все уже легли спать, Антон раскапризничался. Вези меня обратно домой! – потребовал он от Лариски. Любимая жена может позвонить в любую минуту. Жена, кстати, была в то время в отъезде, и звонить, кажется, не собиралась.
Без слов, Лариска оделась, и повезла его по ночной дороге, но неожиданно, в лесу, остановилась. Все – дальше доберешься сам! – решительно объявила она. Через пару километров будет стоянка такси, а я дальше не поеду! Это почему! – возмутился Антон. Бросаешь любовника на полдороге! Там, за поворотом, всегда дежурит патрульная машина! – и Лариска неопределенно махнула рукой вперед. Одинокую машину обязательно остановят! Мы же выпили немного – не могу рисковать! – тише добавила она. Что, правда, то, правда, выпили, для веселья! С трудом развернувшись, бессердечная подруга уехала.
Делать нечего. Пришлось Антону, ругаясь, тащиться два километра по лесной дороге.  Как только с волками не встретился! А патрульная машина действительно, стояла!
Впрочем, на теплых отношениях любовников этот инцидент никак не отразился. Более того, Антон, в кои-то веки раз, решил побаловать Лариску дорогими подарками, благо, с оказией, подвалила небольшая сумма.
Ну, давай, для приличия, купим тебе колечки, сережки с камушками – заслужила, ведь! – вкрадчивым голосом предлагал он своей подруге. Ничего мне не надо, мне и так с тобой хорошо! – неизменно отвечала Лариска на подобные заманчивые предложения. Да не может такого быть! – справедливо возмущался мужчина. Вы, женщины, по натуре своей все алчные и продажные! Может! – весело, но твердо парировала Лариска. Я вот, такая! Еще вспомнишь меня, потом! – уже без особого веселья, добавляла она.
О том, что будет потом, Антон старался тогда не думать. Помнил солдатское правило – потом, суп с котом! А, вот сейчас все хорошо – и ладно! Как показало время, он ошибался. Не к месту применил пословицу. За то, чтобы и дальше было хорошо, следовало непрерывно бороться, не пускать все на самотек! Но, знать бы, где упадешь – соломки бы, постелил!
Пока же казалось, что все прекрасно! Но, жизнь, как известно, состоит не только из светлых полос. Встречаются еще и темные, причем, чаще, чем хотелось бы. Долго продолжаться такая беззаботная жизнь не могла. Ничто не вечно под луной! Вот, и Антона ждали глобальные перемены в его жизни. Должность директора охранного предприятия, после десяти лет работы, он оставил. Как следствие, разрушился размеренный образ жизни, а за этим последовали и финансовые трудности. Деньги закончились, на удивление, быстро. В тот период Антон стал хвататься за любое сомнительное дело, лишь бы оно приносило хоть какой-то доход. Жена требовала денег!
Но, Лариска, по-прежнему оставалась рядом, и казалось, что в их отношениях ничего не изменилось. Более того, Антон втянул ее в свое очередное коммерческое предприятие, на этот раз, связанное с торговлей, и Лариска на своей машине помогала ему развозить коробки с товаром по магазинам.
Начинать новое дело с нуля всегда нелегко, и паре приходилось несладко. Подобное предприятие поглощало все время и силы, и занятия эротикой стали как-то незаметно отходить на второй план. Антону часто вспоминались слова Вийона - пустое брюхо к песням глухо! Если и случалось им заскочить к нему домой, то на былые занятия это мало походило. То звонил телефон, то следовало торопиться на встречу, то еще что-то! Сколько раз ловил себя в то время Антон на мысли , что лучше послать все дела к чертовой бабушке, раз они идут в ущерб их отношениям, но, бросить начатое дело на полпути, он тогда не смог. Иногда, сидя на переднем сиденье рядом с Лариской, Антон, по привычке, клал руку на ее колено, и начинал гладить, но так, скорее, для порядка. Возраст был уже не тот, чтобы любовью в машине заниматься. Прошло то время, безвозвратно!
Впрочем, попытки они не прекращали. Попытка – это не пытка! Так, в один из теплых вечеров в конце лета, когда уже стемнело, они наконец-то, закончили работу. Силы еще остались. За рулем сидела Лариска и, откинувшись, вроде как, ждала команды. Сворачивай вон на ту тихую дорогу! – просто предложил ей Антон, кивнув в сторону темной дороги, уходящей в сторону от проспекта в парковую зону. Подруга послушно свернула.
Съехав с асфальта, и с трудом заехав за густые деревья, они остановились. Лариска выключила двигатель. Ну, наконец-то, уединились! – тяжко вздохнул Антон. Но, долго стоять им не пришлось. Почти сразу их ослепил яркий свет фар, и из остановившейся в десяти шагах патрульной машины вышли крепкие омоновцы, четыре человека, на ходу поправляя автоматы. Вот, принесла их нелегкая! – тоскливо подумал Антон, выходя из машины. Когда нужны – днем с огнем их не сыскать!
Хотя, к тому времени он был уже бывший директор охранного предприятия, но удостоверение свое не сдал, придержал, согласно солдатскому правилу, на всякий пожарный случай. Вот, оно и пригодилось! Не дожидаясь приближения омоновцев, Антон выставил вперед руку со своим удостоверением, шагнул им навстречу и громко объявил, - все в порядке, ребята, я директор охранного предприятия “Апрель” Антон Васильев. С женой вот, решили уединиться, для романтики, - дружелюбно пояснил он. То, что в машине сидела не его жена, уточнять он не стал. Посмотрев, в свете фонарика, на пластиковую карточку, омоновцы, молча, забросили за спину автоматы и, не вступая в долгие разговоры, сели в свою машину и уехали с богом.
Но, и паре стало уже не до веселья. Немного помолчали. Поехали домой! – вздохнув, произнесла Лариска. Злой, как собака, Антон, не стал возражать.
Нет, определенно им не везло. В другой раз, освободившись поздно вечером, они заехали в просторный гараж, куда Лариска ставила свою машину. Накануне договорились, что любовью займутся там, если не успеют к нему домой. Не успели, конечно.
Лариска заглушила двигатель, Антон вышел из машины и с сомнением посмотрел на холодный бетонный пол. Затем, осмотрелся вокруг. Тускло светили лампочки, на стеллажах лежали обычные для любого гаража предметы – канистры с остатками масла, запасные детали, банки-склянки какие-то. Настроиться на эротический лад не получалось.
Да, и Лариска заметно нервничала. Это была уже ее территория, и теоретически, в гараже, в любую минуту мог появиться ее муж. Давай, что ли, скорее! – без особой охоты, предложила она. Но, скорее, ни ему, ни ей не хотелось. Привыкли к другим условиям. Антон сел рядом с Лариской. Помолчав, любовники посмотрели друг на друга. Все стало понятно без слов. На кой черт сдалась такая коммерция, если даже обняться не можем! – в сердцах, воскликнул Антон. Делами тоже надо заниматься! – рассудительно, как всегда, ответила Лариска...
Словом, все дела, да дела, черт бы их побрал, а на занятия любовью времени почти и не оставалось. Так, на ходу все, все урывками! С тоской вспоминал Антон былые веселые деньки.
Незаметно, но их отношения дали трещину. А, может быть, они просто исчерпали себя. Пять лет минуло, как один день! Страсти утихли. Так сгорают дрова, без остатка, и только пепел напоминает о бушевавшем когда-то ярком пламени! Красавицей-то, Лариска, быть не перестала! Антон замечал, как другие мужчины смотрят на нее!
Внешне, за прошедшие пять лет, она ничуть не изменилась. И по характеру осталась такой же спокойной, рассудительной, покладистой. Разве что, веселиться стала меньше, а в глазах добавился еле уловимый налет грусти. Однако, дело неуклонно шло к расставанию, и любовники это чувствовали. Почему Антон не помешал этому? Может быть, надеялся, что свято место пусто не будет. Что вслед за Лариской появится такая же желанная и хорошая женщина. Он сильно ошибался!
Лариска и здесь проявила покладистость. Поняв, что Антон больше не дорожит их отношениями, она как-то незаметно отошла в сторону, не стала себя навязывать, выяснять отношения. Не нужна больше – так, не нужна! – наверное, рассудила она. Пусть попробует жить без меня!
После расставания с подругой жизнь Антона стала скучна и однообразна. Лариска оказалась права – другой такой женщины он найти уже не смог. Случались еще мимолетные связи, в том числе, и с молодыми девушками, но длилось это недолго. Заменить Лариску никто из его новых подруг не смог. Может быть, не захотели. Что-то и Антон не испытывал большого желания пускать кого-то в свою жизнь, завязывать длительные отношения. Вроде как, любимая жена есть рядом – и, ладно!
Тем более, что набранный запас прочности еще долго продолжал работать сам по себе даже после того, как они расстались. Еще долго Антон мысленно советовался с Лариской, наперед зная ее ответы. Заставлял себя прислушиваться к ним, следовал ее возможным подсказкам. Всегда помнил о том, что Лариска настаивала на сохранении прочных и доверительных отношений с его женой. Помогло!
А потому, когда возникали ссоры, заставлял себя искать компромиссы, идти на сближение, гасить недоразумения. Ты правильно все делаешь! – слышал он слова одобрения от своей подруги.
Отношения, бывшие любовники, не поддерживали. Никогда больше Лариска не появилась в его жизни. Но, незримо присутствовала всегда, заставляя Антона вспомнить ее слова – у тебя больше не будет такой женщины! Бывало, он подолгу смотрел на зеркало в стенке, глядя в которое, она причесывалась, на ходу. Ностальгия! Да, со временем, он признал правоту ее слов. Она знала, что говорила, потому, что сама и была – идеальная любовница!

Никита Николаенко
29 января 2012 года
 
papyuraДата: Пятница, 07.11.2014, 09:01 | Сообщение # 290
мон ами
Группа: Администраторы
Сообщений: 1039
Статус: Offline
Эта история произошла в Одессе, в городе, не принадлежащем никому: ни русским, ни украинцам, ни евреям, ни полякам, в городе искателей счастья, беженцев и эмигрантов…

Геналю казалось, что он умирает. Несколько дней назад жена его, забрав малолетнюю дочь, поплакала и простилась с ним — его, горящего в температурном бреду, эвакуировать она не могла. Заходила изредка соседка, что-то заносила и уносила, давала пить, что-то говорила. Геналь её не слушал и хотел только одного: спать, спать, спать…
В минуты просветления он вспоминал жену и дочь, и горькая мысль, что он никогда больше их уже не увидит, что они бросили его, предали, забыли, как ненужную вещь, делала его безразличным ко всему. В эти минуты он желал себе скорой смерти и, засыпая, думал, что вот, наконец она пришла.
Галя, нянечка, а по-одесски — фребеличка, его дочери, забежала к Левитам на минутку. Уже два месяца, как ей отказали в работе, но сейчас, узнав от знакомых, что Левиты собираются уезжать, она забежала попрощаться — кто знает, суждено ли будет когда-либо встретиться вновь. За те полгода, что она возилась с их дочерью, Галя успела подружиться и с Геналем, и с Симой, женой его, благо разницы в возрасте почти не было, и стать своей.
Войдя в незапертую дверь полупустой квартиры и увидев лежащего на кровати Геналя, Галя всё поняла. Квартира наполнялась пустотой. В ней ещё жил человек, но не было уже рук, вытирающих пыль, открывающих окно, рук, превращающих жилплощадь в Дом. Цветы без воды. Очаг без огня. Дом без женщины.
Она забежала на минутку и осталась, став нянечкой и сестрой, а когда недели через две жар спал и Геналь смог ходить, она перевезла его к себе на Слободку — Одессу оккупировали румыны, и Левиту рискованно было оставаться в своей квартире на Ремесленной.
Соседям сказала, что вышла замуж за парня из города, надела ему на шею крестик, дала свою фамилию, и стал Геналь Левит Геннадием Кучеренко.
Так началась у них семейная жизнь.
Время было тяжёлое. После массовых расстрелов евреев осенью сорок первого, в сорок втором, румыны не очень тщательно выполняли союзнические обязательства, больше полагаясь на население, которое с радостью великой само выявит и донесёт… Мир, как говорится, не без добрых людей. Да и разве можно спрятать то, что у всех на виду, — глаза, их не оденешь в брюки, они говорят сами за себя…
Так и случилось. Однажды Нина, Галина приятельница, встретившаяся как-то на базаре, игриво посмотрела на неё: «Що, Галочка, знайшла соби мужичка? А нэ боишься, що хтось донэсэ?»
В тот же день, придя домой и рассказав всё Геналю, добавив при этом пару-другую смачных, чисто одесских проклятий, Галя приняла решение.
— Всё, Геночка, одевай в субботу белую рубашечку, галстук, бери самогонку для храбрости и иди кобелячить к Нинке, штоб ей хрен поперёк горла встав.
Так и повелось. Каждую субботу, без пропусков, она одевала ему, как на праздник, — белую рубашечку, галстук и отправляла в гости к подруге.
Но, как говорится, у чужого огня долго не согреешь ноги, в апреле сорок четвёртого в Одессу вновь пришла Красная Армия.
Власть переменилась, но суббота осталась. И в первую советскую субботу, когда Геналь в силу привычки — а человек, особенно если он мужчина, ко всему привыкает быстро — надел белую рубашечку, чтобы идти в гости. Галя, ни слова не говоря, взяла с холодочку кастрюлю борща и молча вылила ему на голову.
— Сегодня мой черёд идти к подруге.
Она пришла к опешившей Нинке и, глядя ей в глаза, негромко, но тщательно выговаривая каждое слово, так что Нинка сперва покраснела, а потом побелела, произнесла:
— Вот что, подруга, собирай свои манатки и в двадцать четыре часа, чтоб духу твоего в Одессе не было. А иначе я пойду и донесу, что ты выдавала немцам явреев.
Повторять ещё раз не понадобилось. За сотрудничество с оккупантами… В общем, была Нинка и не стало Нинки.
А потом стали возвращаться в Одессу беженцы. И, представьте себе, приезжает из Алма-Аты Сима, законная жена, с повзрослевшей дочерью, узнаёт от соседей, что Геналь спасся и счастливо живёт на такой-то улице, и спешит поблагодарить Галю за сохранность своей собственности, дабы забрать её к себе обратно, на Ремесленную улицу.
И вновь пришлось Гале проявить своё красноречие, да так, что Сима быстро поняла, что поезд её ушёл в сорок первом, после чего она тихо исчезла, забрав назад свои законные права.
И родилось, прямо как в сказке, у Кучеренков три сына. Что ни мальчик — красавчик и богатырь: свежая кровь что-нибудь да значит. Так и жили они дружно в Одессе до начала семидесятых. Справила Галя поочерёдно каждому свадьбу и с собой, и в дом дала, и животы начали пухнуть у невесток, как начались отъезды на Землю обетованную, и вспомнила Галя, что они хоть и Кучеренки, но ещё и Левиты.
Каждого сына надо было поднять и отправить. В начале семидесятых уехать — легче пройти сквозь строй шпицрутенов.
А когда все мальчики уже были там и устроились, и Галя с Геналем собрались ехать — калитка захлопнулась.
До новой оттепели они не дожили. Похоронил Геналь Галю на третьем еврейском кладбище, а памятник поставить не успел. Через три месяца они встретились вновь...

* * *

Я ничего не добавил от себя, как принято обычно. Когда жена моя в первый раз умирала и в течение пяти дней медсестра ежедневно ставила на дому капельницу, в тот день, когда дела пошли на поправку, она и рассказала нам историю, случившуюся в их дворе. В трёх кварталах от нашего.

----------


Америка - разлучница

У меня был приятель, Фельдман его фамилия, который в конце шестидесятых стал Стукачом. Нет, я не ошибся, написав «стукач» с большой буквы, ибо этот Стукач стукачом на самом деле никогда не был. А звучная фамилия досталась ему от мамы. Точь-точь, как Каспарову. Тот, когда умер его папа Вайнштейн, для того чтобы ему дозволено было играть в шахматы за пределами обозначенных его фамилией границ, также перешёл на фамилию мамы… Вайнштейн-Каспаров стал чемпионом мира по шахматам, а Фельдман-Стукач успешно поступил в Вышку (для несведущих — так в Одессе называют Высшее мореходное училище) и по окончании её ушёл в загранку.
Проплавал он под новым флагом лет двенадцать, успев даже годик поработать в Англии на приёмке строящегося для СССР судна, так что, как видите, чем гордо оставаться безвестным Фельдманом в каком-нибудь задрипанном КБ, мой Фельдман, став Стукачом, повидал мир и сделал хорошую карьеру, доплававшись до должности стармеха.
Конечно, с переменой фамилии случались у него мелкие неудобства, к которым он быстро привык, и если они кого-то и могли бы раздражать, то его, быстро схватившего казусные достоинства происшедшей с ним метаморфозы, они даже забавляли.
— Кто у телефона?
— Стукач!
— ?!
Несведующие обычно вздрагивали, поспешно вешали трубку или отвечали многозначительной паузой, после которой, вспомнив, вероятно, о цели звонка, осторожно спрашивали:
— А-а… Можете ли вы позвать…
С присущей ему иронией оценив смехотворные достоинства новой фамилии, при случае Фельдман щедро эксплуатировал их, используя один и тот же, стопроцентно срабатывающий приём.
Гостиница. Усталая толпа и непробиваемо-недоступный администратор.
Фельдман уверенно подходит к заветному окошку и, буравя бедную женщину взглядом, негромко произносит:
— Я… — пауза, — Стукач… — пауза. — Вас просили забронировать для меня номер?
При произнесении волшебного слова взятая на абордаж администратор тут же отрывалась от сверхсрочных дел, дисциплинированно поднимала голову и, встретившись с его многозначительным взглядом, послушно протягивала регистрационный бланк: «Заполняйте».
Никогда в таких случаях его не беспокоили обычные для советских гостиниц невинные телефонные звонки с милым женским: «Позовите, пожалуйста…» — разочарование: «Ах, как жаль…» — с последующей атакой: «А вы не хотели бы развлечься…» — и в этом, может быть, было единственное неудобство играемой Морисом роли.
Ах да, я забыл сказать, что у него было довольно редкое для Одессы имя — Морис, непонятно как попавшее в их украинско-еврейскую семью.
Но я отвлёкся. Женщины — хорошенькие, повторяю, женщины — всегда были его слабостью. И несмотря на изматывающие вахты многомесячного рейса, сверхбдительное время и грозно уставное «советико морале», желание идти на разумный риск (даже во «вражеских» портах) отбить у него было невозможно.
Гавана, Калькутта, Ханой сохранили подвиги его в сладкой памяти тех, кого он осчастливил, и, возможно, надолго.
Недаром, ох далеко недаром, женщины портовых городов любят ошалело выскакивающих на берег матросов — щедро накопившиеся чувства шампанским стреляют при лёгком прикосновении пробки, мгновенно опустошая наполовину застоявшуюся в морозильнике бутылку. Второй бокал пьётся медленно и сладко, и хмель его ещё долго волнует кровь.
Может быть, он и дальше плавал бы, покоряя усами своими заморские порты, если бы неожиданно для всех не женился на младшей сестре своей одноклассницы Любки Бессоновой Вере.
Неожиданность (он всё-таки больше дружил с Любой) оказалась месяцев через пять вполне житейской, цикавой и всеми любимой Аллочкой. Чего только не бывает в жизни? Даже Авраам, каким уж ни был праведником, если вы помните по Библии, тоже — жил все годы с Саррой, а сына, на удивление соседям, настругал с египтянкой Агарью, создав проблемы с разделом наследства всем последующим поколениям Иосифа и Исмаила.
Так что если Стукач перед кем-то и согрешил — я, коль вы не возражаете, буду по-прежнему называть его по фамилии, — то не настолько, чтобы быть всеми осуждаемым, тем более что внешне жили они вполне пристойно.
Что и говорить, если бы всем нам, жившим в гротесково-уродливое время, когда с детства соблюдались усвоенные правила игры: чего и когда можно, а чего и когда нельзя, своего рода счастливая формула мирного сосуществования — если бы всем нам с приоткрытием форточки, называемой в новых словарях «гластностью», вдруг не стало ясно, насколько всё обрыдло и опротивело, и всем вдруг не захотелось тотчас же протиснуться в возникшую щель и широко вздохнуть, но уже с той стороны, то, может быть, ничего бы и не произошло.
Первую атаку Морис выдержал. Ему совершенно не хотелось уезжать, и не потому, что там надо было вкалывать. Кто-то, а он работать умел — на судне механику за чужие спины не спрятаться. Да и пойти в рейс под любым флагом классному моряку — ноу проблем. Просто ему не хотелось ехать. Ни в Израиль, ни в Америку. Несмотря на массовый психоз: завтра, может быть, будет поздно — границу закроют.
Вокруг на глазах рушились семьи: кто-то уезжал, правдами и неправдами забирая детей, кто-то оставался. И зачастую именно женщины произносили первое слово, после которого и закручивалась ломающая судьбы карусель эмиграции.
В семье Мориса карты разложились так: жена — русская, он наполовину — еврей, наполовину — украинец. Без него она выехать не может, а он ехать не хочет ни в какую. С этого и началось.
За три дня до развязки я встретил его на Бебеля. Он был возбуждён и на невинный вопрос: «С тобой всё в порядке?», — разразился:
— Я что у них — транспортное средство? Верка-дура ультиматум поставила: или едем, или разводимся. И дочь всецело на её стороне. Каждый день разговоры только об отъезде. А я ехать не хочу. Я согласен, здесь сейчас плохо. Да! Но не может же это продолжаться вечно. За границей, поверь мне, сладкой жизни ни у кого нет. И манна небесная на голову никому не сыплется!
— О’кей, флаг ей в руки, — попытался я успокоить его. — Пусть разводится, если такая умная. А ты скажи, что не выпустишь ребёнка. Не подпишешь разрешение. Куда она денется?
— Говорил! Но ты знаешь, что она мне ответила?
— Ну?
— Что жить они здесь всё равно не будут. И если я не выпущу Аллочку, они выбросятся с пятого этажа! И их смерть будет на моей совести!
— Да ну… Грязный шантаж… Даже не бери в голову…
Я устал от дискуссий, обычных для Одессы одна тысяча девятьсот девяностого года. И желая успокоить его и поскорее завершить бесмысленный, как мне тогда казалось разговор, отделался дежурной фразой: «Ничего, всё образуется. Подумайте, взвесьте ещё раз. В общем, звони». — И ушёл.
А через три дня он повесился. Никогда бы не поверил, что он, всегда спокойный и рассудительный, с ироничной улыбкой смотрящий на мир, так неожиданно мог разрешить семейный конфликт. Иначе не мог? Вопрос в никуда.
Двадцатый век в Одессе заканчивался под душераздирающую песню-крик, назойливо гремящую из коммерческих киосков: «Я отдала тебе, Америка-разлучница, того, кого люблю, храни его, храни…»

* * *
Прошло без малого двенадцать лет. Недавно я встретил Веру на бордвоке. Она гуляла с внуком и с мужчиной. То ли с новым мужем, то ли с бойфрендом — я не стал подходить и утолять любопытство, каким образом она оказалась в Нью-Йорке. Впрочем, всё в этом мире имеет цену. Бесценен лишь океан, привычно смывающий на песке следы жизни.

Рафаил Гругман ( из сборника "Нужна мне ваша фаршированная рыба")
 
МиледиДата: Среда, 26.11.2014, 07:08 | Сообщение # 291
Группа: Гости





Обиженный щенок под дождём...

Два года назад, когда мне исполнилось 35, я вместе с остатками ритуального пиршества выбросила в мусоропровод свои порыжевшие от времени мечты устроить личную жизнь.
На тот момент я уже добилась если не успеха, то, по крайней мере, признания в своей деятельности и стабильности в жизни.
Мои неженатые ровесники предпочитали видеть рядом с собой кого-нибудь помоложе, поэтому и дни, и ночи находились в полном моём распоряжении.
С лёгким оттенком грусти в голосе теперь я могу с уверенностью сказать: одиночество женщин является следствием того, что мужчины отдают предпочтение молодым...
Когда умственный и творческий потенциал одиноких женщин со временем забирается всё выше и выше, а сами они становятся всё более и более интересны – на авансцену жизни выходит один из второстепенных, казалось бы, её героев господин Парадокс: чем более развита женщина, чем она талантливее и одарённее, тем менее она желанна.
Мужчины боятся незаурядных женщин, особенно одного с ними поколения, воспринимая их как угрозу своему эго, и, пренебрегая мужественностью "по умолчанию", скрываются за ширмами самосохранения.
К тому же женщина в такой ситуации вызывает жалость.
С пещерных времён повелось, что, если самку не оседлал самец, значит, она в чём-то ущербна. Да и современные французы, эти циничные теоретики любви, говорят: "Целомудренна та, которую никто не пожелал".
А вот успешных мужчин в подобной ситуации не жалеют. Напротив, для окружающих они загадочны, неуловимы, недосягаемы и потому особенно желанны.
Смирившись с тем, что принадлежу к абсолютно безнадёжной группе населения, я тем самым постепенно уменьшала балльность бушующих у меня в душе штормов и наконец довела их до желанного состояния постоянного безмятежного штиля. Лишь изредка в жизнь мою врывались тайфуны и цунами с мужскими именами, но разрушительных последствий они не вызывали.
Был ещё один тайфун, постоянно действующий раздражитель, который, представляясь, предъявлял решительно, как полицейскую бляху, холёную ручку с пятикаратным "светлячком", голливудскую улыбку и неизвестно как сохранившееся со времён советской колхозной деревни вычурное имя - Люсьена.
Не надо иметь семь пядей во лбу, чтобы понять, что все знакомые называли её Люськой.
Так вот, эта самая Люська, моя школьная подруга, наперсница, вернейшая и преданнейшая половинка, имеющая в трудовой биографии пять разводов по собственному желанию, не могла пережить моё перманентное одиночество и постоянно пыталась привлечь к различным светским мероприятиям обязательным компонентом которых была игра "в бутылочку".
Иногда у неё это получалось, и тогда часов в шесть утра, разрушая мой идиллический сон на сильном мужском плече, звонил мобильный, и из трубки сквозь учащённое дыхание прорывалось её нетерпеливое и напряжённое: " - Ну, что?".
Я не страдаю ложной стыдливостью, но и излишняя откровенность мне не свойственна. Но поскольку от Люськиного любопытства без кровной обиды не избавишься, приходилось мне после ночных бдений вести ещё и подробный пересказ событий. И неважно ей было, что это только вольное изложение первой пришедшей мне на ум увиденной, прочитанной, или услышанной любовной сцены, сопровождаемой моими личными искусственными (а может быть – искусными) вздохами. При этом Люська, вылезавшая из чужих постелей только покурить да поболтать по телефону, умудрялась мне завидовать, обнажая при этом бездонные пропасти наивности.
- Счастливая ты, Полька, - Говорила она, и вдыхала. - Я такое только в "Красотке" видела!".
Я, кстати, тоже...

Девятого июля позапрошлого года целый день шёл дождь, что создало мне самые благоприятные условия для домашней работы, которая была для меня вторым по степени важности ритуалом. Затем я с удовольствием окунулась (в прямом смысле) в ежедневную процедуру под условным названием "принять ванну", что было частью ритуала первого – заботы о себе, любимой.
Ванная комната у меня больше кухни и немного меньше другой комнаты квартиры, доставшейся в наследство от бабушки - детского врача.
В зеркалах я видела ладно скроенное ухоженное тело, интересное лицо, и искренне жалела, нет, не себя – мужчин, которые могли бы наслаждаться этим сочетанием весьма недалеких от общепринятых понятий красоты черт, и совершенно искренне недоумевала: "Почему они бегут не ко мне, а от меня?". Ведь нет у меня такой части тела, которая называлась бы "интеллект" и бросалась в глаза сильнее, чем тугая высокая грудь.
Но меня, как и всякую одинокую женщину всегда выдаёт взгляд - взгляд обиженного щенка под дождём.
После ванны я устроилась в любимом полуторном кресле с бокалом белого сухого вина, накрыла ноги пледом, и, уточнив по программе время начала американского блокбастера "День независимости", включила ТВ. И в тот же момент затрясся мобильный на стеклянном столике. Ну, конечно…
- Слушаю тебя, Люсь…
- Поля, Полина, - Люська, как всегда говорила горячо и напористо. – Собирайсь! Тревога, девонька! Номер "раз"!
- Жениха нашла?
- Сто.
- Что?
- Сто. Женихов, то есть. Или двести. Зависит от широты твоих потребностей.
- Мне и одного хватит.
- Хватит-то, хватит. Но тут же – выбор!
- Ты выставку женихов нашла, что ли? Или сама организовала?
- Да ну нет, конечно…
- Да, ну, или нет?
- Поля, молчи, и слушай! Она меня одну приглашала, но я сказала, чтобы она лучше тебя пригласила, а когда она согласилась, я сказала, что ты без меня не пойдешь, а когда она сказала, что ж я раньше про тебя не сказала, я сказала, что сказала бы, если бы знала, и тогда она сказала "ладно", бери свою маму…
- Так куда же, всё-таки, ты с мамой идёшь? И когда?
- С какой мамой?
- У тебя их что, несколько?
- Нет, конечно, одна, да она-то тут причём?
- Так ты же с ней куда-то идёшь…
- Куда?
- Лю-ся-а… Тормози, солнышко, не догоняю… И начни всё сначала, ладно?
- Ну, если до тебя с первого раза не доходит…
Повторяю для бестолковых. Моя подруга, Татьяна, я тебе про неё как-то рассказывала, журналистка такая крутая, получила от редакции задание написать про приём в чешском посольстве, им прислали приглашение на два лица. Ну, а она меня с собой позвала. Я ей и говорю, возьми лучше маму мою с собой, она никогда такого не видала. А она говорит, ну ладно. А я тут сразу сомнение высказала, что ты без меня не пойдёшь.
- Вот опять! Ты же про маму говоришь, я-то тут при чём?
- Нет, говорю-то я про тебя, но для Татьяны называю тебя мамой, чтоб она не отказала. Непонятно, что ли? Ход такой тактический.
В общем, она нас туда проведёт, потому что у неё и мидовцев, и дипломатов разных знакомых полно – не вопрос, говорит.
- И когда это?
- Через час на Фучика договорились.
- Да, их посольство на этой улице. Но я, Люсь, только-только из ванной…
- А когда ты не из ванной? Вот и явишься им, братии этой, словно Афродита. Из пены!
- И не успею я…
- Довезёт Костик, мой брат. Он и на земле летает – за десять минут домчит. Ты это… фюзеляж драпируй, а макияж в машине сделаешь. У него тачка клёвая, не трясёт, только покачивает плавненько…
- А перегрузки на виражах?
- Да, тебя терминологией не напугать! Раз умная такая – успевай. Через 30 – 35 минут у подъезда стой.
- Ладно, спасибо! Ты в чём будешь?
- Серое платье от Нины Риччи…
- Так и говори: голая. Чего стесняешься…
- Хихи… голенькая, в шёлковых туфельках, белых чулочках и трусиках, бюстик вообще не надену, оно и так сильно обтягивает. И жемчуга-а... Конечно, сумочка. А в ней, как положено, предметы первой необходимости – минимум косметики и максимум презервативов...хихи…
Одним словом, где-то без четверти восемь вечера, мы трое, никем не остановленные и никому не интересные, присоединились к мерно гудящей толпе профессионально занятых употреблением спиртных напитков и потреблением иностранных яств дипсотрудников из разных стран, их спутниц, челяди и интересантов обоего пола.
И случилось чудо: уже через несколько минут нас увлёк, а затем и разлучил бурлящий водоворот служебных разговоров, сплетен и флирта, пропитанный кружащим голову ароматом дорогих духов и элитного алкоголя с тонкой примесью едкого, возбуждающего запаха сигар.
Я привлекла неподдельное внимание нескольких мужчин, возможно, потому, что их живой интерес выше уровня моей груди не распространялся...
Однако вскоре у меня завязалась продолжительная беседа с импозантным и остроумным сотрудником нашего МИДа Игорем, плейбоем где-то моего возраста, или чуть младше, который явно стремился меня очаровать, в чём преуспел, но продолжение сеанса гипноза планировал не после приёма, а через "пару дней".
"Или женатый, или "виагру" дома забыл!" – сказала бы Люська.
Я, конечно, об этом совсем не думала. Меня беспокоило агрессивное тепло в низу живота и его возможные последствия.
Где-то сбоку мелькнула Люська, шевельнула поднятыми пальчиками, интимно-доверительно шепнула: "- Не жди!", и удалилась, надёжно фиксируя на своей талии руку тридцатилетнего юнца с оливковой кожей и глазами-маслинами, в усах и платиновом "Ролексе".
Игорь протянул визитную карточку, на которой кроме ФИО размещался перечень должностей и званий, которого не постеснялась бы Большая Российская Энциклопедия, и обольстительно прошептал:
- Итак, Полечка, послезавтра. Весь вечер будет наш. Обещаю, скучать не будете. Ужин с шампанским за мной!
(Надеюсь, это будет "Dom Perignon"!).
Не особенно интересуясь ответом по причине полной уверенности в согласии (в чём был абсолютно прав), интимно чмокнул меня в ладошку, сделал ручкой, и удалился.
Я прикрыла глаза, надеясь, что, когда открою их, будет уже послезавтра и у меня появится реальный шанс унять бушующее внутри пламя. Как ни странно, чуда не произошло, и я, лавируя между отдельными группками присутствующих, направилась к выходу.
Было без пяти десять, вечер ещё только начинался, но на Фучика в это время дня движение транспорта вообще отсутствовало.
Однако, человек предполагает, а обстоятельства располагают. Не успела я сделать и пары шагов, как ливанул проливной дождь. Буквально за минуту моё вечернее платье промокло насквозь, плотно облепило, мешая ритмично передвигать ногами, а изящная причёска плавно опустилась, постепенно плотно облепив голову.
- Переживать буду дома, - подумала я. Сняла свои изящные шпильки, оглянувшись (вокруг никого не было), сняла чулки, а затем, захватив тонкую ткань платья на уровне талии, подтянула подол выше колен.
- Вперёд, и горе не берёт! – скомандовала я самой себе и решительно устремилась по лужам туда, где есть автомобили, которые можно нанять за деньги.
Поначалу я ощущала себя легко, этакою "Бегущею по волнам", но когда струи дождя, стекающего по телу, добрались туда, где только что бушевал пожар, я решила, что пора переименовываться в "Титаник".
И ещё подумала, кто меня такую в салон возьмёт?
А когда подумала - остановилась, и, бессильно опустив руки, посмотрела в разверзшуюся у меня над головой бездну…

Наверное, Бог увидел меня и пожалел… А может, Он всё это заранее задумал: рядом остановилась машина, нечто из многочисленных близнецов-япошек, покрытая дождевой водой как жидким стеклом. Водитель, потянувшись, открыл дверцу с моей стороны: - Садитесь!
Я, как будто всё это было вполне закономерно, сказала, что лучше сяду сзади.
-Туда печка не достаёт, – буркнул водитель, - А Вам просохнуть надо. И я, проделав ряд манипуляций, уселась в мокром платье на плотные велюровые чехлы.
Как будто прочитав мои мысли, он опять буркнул:
- Не стесняйтесь, пусть стекает. А подол периодически отжимайте. Печку включил, она здесь мощная. Скоро согреетесь.
В бардачке фляжка с бренди, хлебните.
- Вы алкоголик? – Выскочило у меня сквозь стучащие зубы. – Или специалист МЧС по подбору случайно загулявших женщин?
- И то, и то. – Он впервые глянул в мою сторону и скупо улыбнулся. – Вы ж от чехов, наверное?
- С чего вы взяли?
- Ну, наряд соответствующий, винишком попахивает…
- Ага, я у них на приёме была.
- А что, подвезти-то никто не пожелал?
- Грубо это. Почему не пожелал? Сама ото всех сбежала!
- Муж заждался?
- Может, я Золушка? Принца засмущалась… Ап-чхиии… Sorry!
- Золушка одну туфельку потеряла, а Вы завтра две выбросите.
- С какой это стати? – Я подняла с пола и внимательно осмотрела промокшие туфли. – Я же их сняла.
- То, что вы их сняли, от воды их не спасло. А вот сами простудитесь, как пить дать!
Слева проплыла площадь Белорусского вокзала и скрылась в пелене дождя позади мчащейся автомашины.
- А куда Вы, собственно, везёте меня, Иван Сусанин?
- Я не Иван, а Саша…
- Александр… А "по батюшке"?
- Не Александр, а Саша. Без "батюшки".
- И куда Вы меня везёте, Саша?
- Пока Вы молчите – по Ленинградке к кольцевой.
Когда Вы скажете "не туда", тогда и уточним.
- Сверните на Алабяна, там, не доезжая моста, направо на Панфилова. А дом покажу. Ап-чхи… Ап-чхии…
- Простываете!
- Не дождётесь!!
Постепенно согревшись (Саша накрыл меня кожаной курткой), я видимо, задремала. Помню, как доехали, как он отказался от денег, как я залезла в ванну – и всё.

Когда я проснулась, я чувствовала себя больной, разбитой, недовольной. Попыталась подняться, но безуспешно.
Сильно этому удивившись, повторила попытку, но смогла только сесть. На моём стильном стеклянном столике в беспорядке валялись упаковки импортных лекарств, из названий которых мне было знакомо только слово "пенициллин".
И шприцы лежали, одноразовые.
Сквозь гул и туман в голове пробились мысли: "- Я что, на иглу села?". Но ответ вместе с ними не пробился.
И тут, как всегда вовремя, появилась Люська.
- Ой, красавица наша очнулась, ненаглядная наша проснулась! – Незнакомым фальшивым голосом запричитала она, и вдруг заорала, - Саша!!!
В дверях появился незнакомый мужчина.
- Это кто? - Спросила я…

Вот уже два года мы вместе.
Где мы только ни были, что мы только ни видели, о чём только ни говорили! И продолжаем, продолжаем, продолжаем…
Ведь мне надо наговориться за все мои сто лет одиночества, а на это потребуется не меньше. Но мы и не спешим.
Только одной темы мы не коснулись ни разу: почему Саша остановился тогда, на Фучика. Сам он ничего не говорил по этому поводу, а я не спрашивала, так как страшно боялась услышать нечто вроде "я пожалел одинокую женщину". Жалость любого рода могла бы глубоко травмировать меня. И он, наверное, это понимал.

Но вот сегодня, несколько часов назад, к нам пришла бесцеремонная Люська, и, дав "10 минут, чтобы закончить и одеться", соединилась с нами за столом, предварительно вывалив на него из пакета четыре банки пива и объект наших давнишних студенческих грёз – копчёного леща.
Мы мирно трещали косточками, шумно схлёбывая пиво, когда Люська вдруг брякнула:
- Саш, давно спросить хочу, а чё это ты тогда возле неё (кивок) тормознул?
Я замерла…

Саша, не торопясь, облизал жирные от рыбы кончики пальцев:
- Ты видела когда-нибудь глаза обиженного щенка под дождём?..

Пол Стариков
 
дядяБоряДата: Пятница, 28.11.2014, 11:09 | Сообщение # 292
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 434
Статус: Offline
приятный рассказ, спасибо за доставленное удовольствие.
 
KiwaДата: Среда, 17.12.2014, 19:03 | Сообщение # 293
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 339
Статус: Offline
МАЙЕР И МАРКОВИЧ

- Из всего, что вы написали, мне больше всего нравятся ваши рассказы о невероятных встречах. Может быть, вы кое-что приукрасили, добавили, убавили. Не знаю. Но сам факт такой встречи вы не придумали. Я уверен в этом. Для меня лично невероятная встреча стала переломным моментом, полностью изменившим мое мировоззрение. Я уже давно хотел рассказать вам об этом. Знаете, когда я увидел в журнале вашу фотографию с этим шрамом на скуле под глазом, точно таким же, как... - я вам расскажу об этом, - у меня не было сомнения в том, что я познакомлюсь с вами.
Вы знаете, только человек, не имеющий представления о теории вероятности, в невероятных встречах не видит предопределения, управляемости таким событием...
Возьмите мою с вами встречу сейчас. Я уже сказал, что был уверен в том, что мы встретимся.
Я думал, что это произойдет на каком-нибудь литературном вечере, в крайнем случае, я позвоню вам и попрошу вас встретиться с незнакомым человеком. Но так!
Объясните, почему я приехал в Тель-Авив в четыре часа, хотя у меня деловое свидание в гостинице "Дипломат" только в семь. Я никогда не опаздываю. Но приехать на три часа раньше - это же абсурд. Так почему я все-таки приехал? Почему я оказался на улице Алленби, на которой не был уже лет двадцать? Что я потерял на Алленби в такой солнцепек? Почему я оказался у вашего автомобиля именно в тот момент, когда вы к нему подошли?
Давайте подсчитаем вероятность такого события...
Я слушал не перебивая. Я не сказал, что вероятность нашей встречи была значительно меньшей, чем он предполагал. В клинике, из которой я вышел на выжженную солнцем улицу, я консультировал только два часа в неделю, именно в этот день. По пустынному тротуару ко мне направился высокий мужчина с интеллигентным лицом, притягивающим к себе внимание. По виду он был старше меня, лет примерно шестидесяти семи-восьми. Но признаков приближающейся старости не было ни в его облике, ни в манере поведения, ни в стремительной походке. Он вопросительно назвал мое имя и фамилию. Я утвердительно кивнул. Он протянул мне свою большую крепкую ладонь и представился: - Майер. Вы обо мне не имеете представления. Просто я прочел все, что было вами опубликовано, и у меня сложилось впечатление, что вы умеете слушать. Так вот, если у вас есть несколько минут, давайте посидим на набережной, и вы пополните свою коллекцию невероятных встреч. Нет, нет, не со мной.

Мы сидели в тени на террасе кафе, на самом берегу моря, невдалеке от места, где меня окликнул господин Майер. Расплавленное золото плескалось чуть ли не у наших ног. Пляж был относительно малолюдным, если учесть, что солнце еще жгло немилосердно. Официант явно удивился, когда господин Майер заказал коньяк. Вода была бы предпочтительней. Но мне почему-то показалось, что я огорчу господина Майера отказом. А огорчать человека, внушившего симпатию с первого взгляда, - не хотелось.
Господин Майер пригубил бокал и продолжал: - Мати Марковича я знал столько же, сколько себя. Наша семья занимала пятый этаж, а семья Марковичей - четвертый. Мой отец был виднейшим хирургом в Будапеште, а отец Мати - знаменитейшим гинекологом. Я был на полтора месяца старше Мати. С двух- или трехлетнего возраста нас воспитывала одна и та же немка и один и тот же француз. В пятилетнем возрасте мы играли друг с другом в шахматы. В шесть лет мы вместе пошли в школу и просидели за одной партой двенадцать лет. Мы были лучшими математиками не только в нашем классе. Математика должна была стать нашим будущим, хотя родители хотели, чтобы мы пошли по их пути и стали врачами..
А еще мы любили оперу. Все началось с оперетты. Но очень скоро ее вытеснила опера. А из всех опер больше всего мы полюбили "Кармен". Мы знали ее наизусть. "Майер и Маркович" - пели мы на мотив начала "Сегидильи", а начало антракта к четвертому действию звучало как - "Маркович и Майер". С детства это было нашим своеобразным паролем.
В гимназии у нас был очень хороший класс. За единственным исключением никого из одноклассников не волновало наше еврейское происхождение. А исключением можно было пренебречь. Иштван был самым тупым и самым трусливым в нашем классе. Не помню, почему ему дали кличку "Павиан". Это еще до гимназии, еще в начальной школе. Он, скорее, походил на гориллу. Павиан сидел через проход справа от Марковича. И даже списывая у Мати, он умудрялся делать ошибки.
В сороковом году Павиан, единственный в нашем классе, стал юным членом фашистской партии.
Я не стану утомлять вас рассказом о том, что нам пришлось пережить в гетто и в лагере. Это обычная история. Таких вы знаете сотни.
В тот день, когда по грязи, перемешанной со снегом, мы плелись в колонне умирающих от истощения скелетов, и Маркович и я уже знали о судьбе наших родителей. Мы знали, что их увезли в Польшу. А в нашем лагере из уст в уста передавалось зловещее слово "Аусшвиц"
Вероятно, была закономерность в том, что вместе с несколькими немцами и овчарками нашу колонну охранял Павиан. Вы знаете, я ненавидел его еще больше, чем немцев, хотя, казалось, это было уже невозможно. Мне легче было вытаскивать из грязи ноги в обносках обуви, когда я думал о том, что если я выживу, то собственными руками приведу в исполнение смертную казнь этой мрази. Мы не знали, куда нас ведут. Можно было только догадаться, что нас зачем-то уводят на запад от приближающегося наступления русских. Я был уже на пределе своих сил. Маркович был еще хуже...
Несколько раз мне приходилось подхватывать его, чтобы он не свалился. Упавших немцы тут же пристреливали. В какой-то момент с нами поравнялся Павиан. Откормленный, с лоснящейся мордой. На груди у него болтался "шмайсер". Нет, в этот момент Маркович даже не споткнулся. Но Павиан выхватил пистолет, - до этого я не видел, что кроме "шмайсера" у него есть еще пистолет, как и в классе, он был справа от Мати, - и выстрелил почти в упор в голову Марковича.
Я не успел подхватить моего друга. Он упал в грязь. Колонна прошла мимо еще одного трупа.
Как и большинство детей из состоятельных еврейских семейств, я был воспитан весьма либерально и, естественно, был атеистом. Но в этот момент из глубины моей души к небу вознеслась молитва: "Господи, сохрани меня, чтобы я мог отомстить Павиану!".
Вероятно, Господь услышал меня. Я выжил, хотя побывал даже в русском лагере для военнопленных. Оттуда мой русский язык. Конечно, потом я усовершенствовал его. Я вам расскажу об этом.
В 1947 году я уже был в Палестине, куда меня привело сердце. Ивритом и английским я тоже овладел довольно быстро. Но еще до приезда в Палестину мне пришлось участвовать в операциях нашей будущей службы. Моя арийская внешность и совершенный немецкий язык оказались очень кстати. Не посчитайте это хвастовством, но едва возникшая служба была нисколько не хуже прославленных разведок. А может быть, даже лучше. Люди, подобные мне, прошли все семь кругов ада, блестяще владели несколькими европейскими языками, обладали аналитическим умом и мгновенной реакцией. Возможно, такая реакция помогла нам вернуться из ада.
Наши коллеги, евреи из арабских стран, были представителями интеллектуальной элиты, сионистами до мозга костей. Такими кадрами могла бы гордиться разведка самой высокоразвитой страны.
Из советского лагеря для военнопленных я вернулся в Венгрию. Но случилось так, что не попал в Будапешт, а через два дня уже оказался в Австрии. Маркович продолжал жить в моем сердце.
Ни на минуту я не забывал молитвы, вознесенной Богу. По моему заявлению начались поиски Павиана. Трудно поверить, - я лично считал, что наши информаторы ошиблись, приняв за Павиана другого человека, - но нет - Павиан был секретарем городского комитета коммунистической молодежи недалеко от Будапешта. Я чуть не лишился разума, убедившись в том, что нами получена достоверная информация. Все мои симпатии были на стороне так называемых прогрессивных сил. Советский Союз был основной страной, разгромившей фашизм. В Югославии с немцами воевали коммунисты. Во Франции сопротивление состояло в основном из евреев и коммунистов.
В общем, вы понимаете. По нашим каналам мы сообщили о Павиане венгерской службе безопасности. Но нам ответили, что Павиан всегда был стойким коммунистом, а его сотрудничество с немцами было только прикрытием. И в этом хотели убедить меня, знавшего этого мерзавца, эту мразь с шестилетнего возраста, видевшего, как Павиан выстрелил в Марковича!
Прошло около двух лет. Я не выпускал Павиана из поля зрения. Он процветал в коммунистической Венгрии. К этому времени я уже знал, что многие немецкие военные преступники в Германской Демократической Республике чувствуют себя куда уютнее, чем в Федеративной Германии, хотя и там они нередко могли найти убежище. Раскрылись мои глаза, и я понял, что не имеет значения, какого цвета фашизм и как он называется. Но ломка эта была для меня очень болезненной...
В начале пятидесятых годов я осуществлял ответственную операцию в Дании. Перед вылетом из Тель-Авива я попросил моего начальника, - мы были большими друзьями, - в случае выполнения очень непростого и опасного задания наградить меня разрешением на нелегальную поездку в Венгрию для ликвидации Павиана. Мой начальник знал все об этой гниде. Его, как и меня, возмущало поведение венгерской службы безопасности. Как и я, он хотел убрать этого гада. И, тем не менее, он долго не соглашался подвергать меня дополнительному риску. Но все же, зная мой характер и, скажем, возможности, в конце концов, дал мне карт-бланш. Больше того, он даже очень помог мне, организовав прикрытие в Чехословакии и в Венгрии.
В Дании все совершилось не просто успешно, а, можно сказать, блестяще. Поэтому я посчитал себя вправе приехать из Копенгагена в Прагу. Еще в Копенгагене мне пришлось покрасить брови и ресницы, чтобы они соответствовали черному парику и бороде. Как видите, я белобрысый. А кто знал, какие встречи могли быть в Венгрии. Уже в Будапеште я получил точные данные о квартире Павиана, об охране, о распорядке его дня. Мне даже было известно, что он хранит пистолет в тумбочке рядом с кроватью. Мне повезло. Его жена с дочкой отдыхали на Балатоне. Не стану морочить вам голову подробностями. На рассвете сентябрьского дня, одного из таких прекрасных дней, которые вы называете бабьим летом, я оказался в спальне Павиана. Я мог бесшумно прикончить его, пока он досматривал сновидения. Но этого было мне недостаточно. Он проснулся, когда я с шумом захлопнул ящик, достав из него советский пистолет ТТ. Павиан был в ауте.
Он лежал не двигаясь, и спальня наполнилась зловонием еще до того, как он узнал меня. Я не имел права рисковать, сняв парик и бороду. Все могло случиться. У меня могло не хватить времени снова загримироваться. Я оттянул затвор его пистолета. - Привет, Павиан, - сказал я. У него задрожал подбородок. - Майер?... - неуверенно спросил он. - И Маркович, - ответил я. - А теперь - вот бумага и ручка. Пиши. - Что писать? Я знал, что он трус. Но даже представить себе не мог, что вид направленного на него пистолета вызовет такой паралич сопротивления, - Пиши: "Я всегда был и остаюсь верным идеям фашизма. Хайль Гитлер!" Он написал.
Я приставил пистолет к его правому уху и выстрелил. Затем я вложил пистолет в правую руку мертвеца, сжав его пальцами рукоятку. Надеюсь, вы понимаете, что я был в перчатках. Он лежал на залитой кровью подушке. Пистолет очень естественно валялся рядом, выпав из мертвой руки. Я благополучно выбрался из дома тем же путем, что и вошел. Инсценировка самоубийства была безупречной. Полное правдоподобие.
В роще у окраины, это было менее километра от дома Павиана, - меня ждал автомобиль. Через два часа я уже был в центре Будапешта. И тут, выйдя из автомобиля, я увидел афишу. "Кармен"! Каждой клеткой своего существа я почувствовал необходимость пойти в оперу, на "Кармен", именно сегодня. Это было так же неодолимо, как потребность наркомана в наркотике.
Здравый смысл, опыт работы в нашей организации, элементарная осторожность - все требовало от меня немедленно убраться из Венгрии.
Но о каком здравом смысле может говорить наркоман?
Меня не останавливало даже то, что всего несколько часов назад я убил человека. Мне и раньше приходилось ликвидировать противников. Обстоятельства были различными. Но всегда сказывалась моя еврейская ментальность - сожалеть о каждой убитой мрази. И даже сейчас меня не выручило то, что в этой ликвидации был элемент личного, что я понимал, какую справедливость совершил, очистив землю от этой гадости. И, несмотря на все, я не мог не пойти в оперу. Это было какое-то наваждение.
Не так просто было достать билет. Добро, деньги меня не ограничивали. Мне трудно передать вам, что я ощутил, поднимаясь по ковру, устилавшему лестницу. Больше десяти лет я не ступал на него. А главное - впервые в жизни я поднимался по этой лестнице без Марковича...
В ложе бельэтаж мое место было справа у барьера, разделяющего ложи. Началась увертюра. Исчез окружающий мир. Только Мати Маркович вместе со мной слушал обожаемую нами музыку. Во время антрактов я не покидал ложу. Я даже не думал о безопасности. Знаете, у нас вырабатывается чувство надвигающейся на тебя угрозы. В тот день у меня не было такого чувства. Просто, находясь в другом мире, я не нуждался в смене положения в настоящем. Ко всему еще, исполнение оперы было исключительным. Вернее, исполнение партии Кармен. В те дни в Будапеште гастролировала певица из Москвы. Потрясающее контральто. К тому же красавица. Говорили, что она наложница Сталина. Забыл ее фамилию. - Давыдова. - Да, точно, Давыдова.
Ах, как она пела! Я слушал музыку, и вся моя жизнь пронеслась передо мной. Радостное детство. Немка. Француз. И неизменно рядом со мной Маркович. И вместе в шестилетнем возрасте мы идем в школу. И сидим за одной партой. А потом гимназия. Решив, что будем математиками, хотели перевестись в реальное училище. Но родители настояли на том, чтобы мы получили классическое образование. Все-таки, еще два языка - древнегреческий и латынь. Родители оказались правы, не догадываясь об этом. Не в древне-греческом и латыни было дело. В классе нас любили. Все, кроме Павиана. И когда в 1939 году начались преследования евреев, на нас в гимназии это не отразилось. В ту пору мы были уже в предпоследнем классе. А потом гетто. И рабочий лагерь, в котором нас приговорили к медленному умиранию от голода и непосильной работы. И смерть Марковича, все перевернувшая во мне. А после освобождения, из фашистского лагеря какой-то советский офицер - не то казах, не то калмык - упек меня в лагерь для военнопленных. Я объяснял ему, я тыкал в желтую звезду Давида и говорил, что я еврей. Ничего не помогло. Вероятно, до него никак не доходило, что еврей не мог воевать против Красной армии. Но что хуже всего, в лагере я находился в одном бараке с немцем-эсэсовцем и мадьяром-салашистом. Начальник лагеря относился к ним лучше, чем ко мне. Мне бы уже тогда следовало расстаться с верой в социалистические идеалы. Но я считал, что майор, начальник лагеря, антисемит только потому, что он украинец. Да, мне было что вспомнить...
...Зазвучал антракт к четвертому действию. "Тра-та-та-татата, тра-та-та-татата. Маркович и Майер, Маркович и Майер".
Такая тоска навалилась на меня! Все во мне плакало. Я почувствовал, что слезы действительно подступают к моим глазам.
Я отвернулся в сторону барьера и вдруг ощутил, осознал, обнаружил, что схожу с ума за барьером, рядом со мной, как за партой в течение двенадцати лет, сидел Мати Маркович.
Не может быть! Галлюцинация. Мне показалось. К тому же в ложах темно. Показалось.
Я пристально вгляделся в профиль своего соседа по ту сторону барьера. На левой скуле ниже глаза я увидел такой же шрам, как у вас. Но ведь Павиан выстрелил в Марковича справа. Показалось. Я не слышал музыки, хотя в это время уже звучала любимая мной ария Тореадора.
Я вообще ничего не слышал - вернее, перестал соображать.
В какой-то момент, всё же понимая абсурдность своего поведения, я вытянул руку и слегка коснулся плеча моего соседа за барьером. Он повернул лицо ко мне. Справа у него был такой же шрам. Пуля прошла навылет...
Мы вскочили одновременно и бросились в коридор. Мы обнялись и не стеснялись слез. Я до сих пор не понимаю, как он узнал меня в гриме. Да, такая вот встреча...
Майер посмотрел на часы. - Ого! Вот это заговорился! Я уже опаздываю на свидание. Он положил под пепельницу деньги, не обращая внимания на мой протест, залпом допил коньяк, крепко пожал мою руку и, перепрыгивая через две ступени, поднялся на набережную.
Я даже не успел спросить его о Марковиче. Я не успел спросить господина Майера, как его зовут, где он живет. И о многом другом я не успел его спросить.
Но, может быть, мы еще встретимся?

Ион Деген, 1992 г.


Сообщение отредактировал Kiwa - Среда, 17.12.2014, 19:21
 
МарципанчикДата: Пятница, 19.12.2014, 14:19 | Сообщение # 294
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 356
Статус: Offline
чудеса случаются...
 
ПинечкаДата: Суббота, 27.12.2014, 11:21 | Сообщение # 295
мон ами
Группа: Администраторы
Сообщений: 1095
Статус: Online
ЛАНТУХ И ТРОФИМ 

Хоня Кремер жил в этом доме до войны. Во время войны ни его жена с детьми, ни родители не успели уехать из Краснополья и все погибли в гетто.
Вернулся он один в свой старый дом на краю местечка. Единственный, кто ждал его дома, был их довоенный кот Лантух. Так его назвал сынок Хони Наумчик.
Лантух – это черт-проказник, вроде домового, и кот был именно таким домашним проказником. Что только он ни вытворял: и забирался в кастрюлю с супом, и утаскивал кусочек гефилте фиш буквально из-под рук, и охотился за соседскими цыплятами.

- Лантух из а лантух, - успокаивала всех после проделок кота Рива-Клара, мама Хони. - Эр из а кохлэфл! Эр крыхт ву мэ дарф ун ву мэ дарф ныт! ” (Он как ложка для супа! Он лезет куда надо и куда не надо! - идиш)

Когда Хоня вошел в дом и, бросив на пол солдатский мешок, сел за стол, он услышал знакомое мяуканье. Откуда-то из-под печки появился облезлый, худой, весь в саже Лантух. Сделав два шага, он остановился и удивленно стал рассматривать Хоню, не зная, верить своим глазам или не верить. Потом прыгнул на стол, прошелся по нему и подставил спинку под руку Хоне.
Когда-то он вот так подставлял спинку Наумчику...
Хоня погладил кота по спине и, вынув из кармана кусочек хлеба, протянул ему. Кот не заурчал, как когда-то, а просто схватил хлеб, и стал жадно кушать его. Наверное, это был у него первый послевоенный хлеб.

Прямо за домиком начиналось поле, вдали за полем виднелся лес, и улица переходила в проселочную дорогу, которая вела в этот лес. А перед лесом был ров, в котором убивали евреев, в котором лежала и вся Хонина мишпоха. Хоня все время надеялся, что кто-нибудь построит рядом с ним дом, и он не будет жить на краю, но почему-то никто не строился в этом месте.
Со стороны поселка рядом с домом Хони было тоже пусто: стоял заброшенный дом, в котором, когда Хоня вернулся с фронта, никто не жил. До войны здесь жил Трофим, бухгалтер молокозавода.
Во время войны он стал полицаем и, как рассказывали, особо отличился, убивая евреев. Как говорили на суде, он убивал детей, разбивая их головки о забор.
Его осудили на двадцать пять лет. И дом его стоял заколоченный и пустой.
Семья Трофима, боясь людского гнева, переехала после войны в дальнюю деревню, где у них была родня. Правда, они пытались дом продать, но никто не решился покупать это проклятое место.
Хоня сначала тоже хотел продать свой дом и перебраться куда-нибудь подальше и от дома палача, и от рва, но и на его дом не нашлось покупателя, и Хоня остался в нем жить. Вернулся он с войны не стариком, и местные вдовушки посматривали на него с надеждой, и даже местный неофициальный ребе Борух-Шлёма как-то остановил его и поговорил на деликатную тему: мол, жизнь течет, старое не вернуть. Хоня согласился с ним, но в конце разговора сказал:
- Они рядом, во рву, в двух шагах от дома. Каждый день я им в глаза смотрю. Мне кажется, когда я сплю, они приходят в дом. Кот, конечно, их видит, но мне рассказать об этом не может. Но по глазам его я вижу, что он их видит каждую ночь.
Вчера откуда-то притащил тряпочного клоуна, которого когда-то давно я купил Наумчику на базаре, в автолавке из Пропойска. Клоун был обгоревший, черный от сажи, как сам Лантух, каким я увидел его, когда вернулся с фронта. Лантух притащил клоуна и положил передо мной! Ну, скажите, откуда он его взял, реб Борух? Не иначе, как Наумчик ему принес! А вы говорите, женись! Вот приведу я в дом новую жену, а они придут и увидят. И что я им скажу?..

Устроился Хоня работать на автостанцию диспетчером. Автостанция находилась на противоположном от дома Хони краю местечка. Идти до нее, было минут сорок. Первый автобус уходил в пять утра к кричевскому поезду и Хоня шел к нему затемно.
Выйдя из дома, он несколько минут смотрел в сторону рва, потом переходил на противоположную сторону улицы, чтобы не проходить возле дома Трофима, и шел на работу.
Возвращался он тоже поздно, встретив последний автобус из Минска. Чаще всего этот автобус задерживался, и Хоня приходил домой около двух часов ночи.
Лантух и провожал, и всегда ждал его у калитки. Заметив хозяина, он, как уважающий себя кот, не бежал навстречу, а продолжал сидеть, ожидая приближения Хони. Когда они встречались, то оба поворачивались в сторону рва, несколько минут молча смотрели в ту сторону, а потом шли в дом ужинать.
Лантух, как и Хоня, был непереборчивым в еде, особенных изысканностей Хоня не варил, чаще всего готовил картофельный суп и тушеную картошку. И этим делился с котом. Правда, всегда перед ужином наливал Хоня себе и Лантуху немного сливовой наливки, которую сам делал из единственной сливы, уцелевшей в большом довоенном саду.

Так и проходила их жизнь год за годом и, может, дальше текла бы с той же неторопливостью, если бы однажды, встречая последний автобус, Хоня неожиданно для себя не увидел выходящего из автобуса Трофима.
Последний раз он видел его до войны, в предпоследнее перед войной воскресенье. Был как раз первый в том году кирмаш, и они по-соседски купили вместе овечку на мясо. Вместе разделывали ее во дворе у Трофима.

Осудили бывшего бухгалтера за полгода до возвращения Хони в местечко.
Хоня вычеркнул Трофима из своей памяти, надеясь, что не увидит его больше никогда в жизни. Двадцать пять лет ему казались огромным сроком.
Может, и вправду это был огромный срок, но вышел Трофим из автобуса ровно через десять лет и четыре месяца, как милицейский воронок увез его из местечка..
Сойдя с автобуса, Трофим осмотрелся и взгляд его как-то сразу уткнулся в Хоню – может, потому, что никого из местных не увидел на вокзале: они приезжали по пятницам, а в среду пассажирами были, в основном, командированные. И единственным для Трофима знакомым человеком оказался Хоня.

- Здравствуй, сосед, - сказал Трофим, как будто ничего за то время, как они не виделись, не произошло, и протянул руку.

Хоня по инерции протянул руку в ответ, но, спохватившись, отдернул ее, как будто натолкнулся на горячую сковороду. Трофим по-своему понял его движение и сказал:
- Я – не беглый. Меня освободили. Досрочно. За примерное поведение и раскаяние. Государство простило! Товарищ Сталин снял грех с души. Искупил я свою вину! - добавил: - И в вашей религии говорится: покаявшийся грешник - не грешник!

Хоня никак не среагировал на его слова, и тогда Трофим спросил:
- В старой хате живешь или в новую перебрался?
- В старой, - ответил Хоня.
- Значит, опять соседи. В одну сторону идти!

Всю дорогу до дома Хоня молчал, а Трофим говорил без умолку, как будто выговаривался за все тюремные годы. Говорил о довоенной жизни, вспоминал школьные истории, как-никак они с Хоней учились когда-то в одном классе. Но его слова не доходили до Хони, как будто вдруг заложило уши и в них только что-то щелкало, как после контузии, от разорвавшегося рядом снаряда.
На этот раз впервые за все годы Хоня не перешел на противоположную сторону улицы, а прошел до трофимовой калитки и, не кивнув на прощание, пошел к своему дому. Лантух встретил его на этот раз не у калитки, а на краю палисадника, прямо на трофимовой меже. Он изогнул спину, как будто готовился к драке, и смотрел в сторону соседского дома.

- Трофим вернулся, - тихо сказал Хоня, обращаясь к коту. И вопросительно посмотрев на него, спросил - то ли кота, то ли самого себя: - И как нам жить дальше?
Кот ничего не ответил.

Возле калитки они, как обычно посмотрели в сторону рва, и Хоня повторил свой вопрос:
- И как нам жить дальше?

В тот вечер он ничего ни ел. Только выпил наливку и пошел спать. Кот от еды не отказался. Хоня всю ночь ворочался в постели, вскрикивал во сне. От его криков Лантух вздрагивал, но продолжал спать.

Назавтра в дом вернулась трофимова жена Настя. Приехала она со свояками. На трех подводах привезли скарб. Стало понятно, что собрались они жить здесь долго.

Разгрузив все, отметили возвращение Трофима и поздно вечерам свояки уехали. Лантух весь день сидел на заборе и наблюдал за соседскими хлопотами. Трофим на кота не обращал внимания, а Настя, когда отъехали гости, сказала:
- Смотри, Трофим, это ж их довоенный. Всю войну не видели.
- Он, - удивленно признал Трофим, - а я думал, что издох вместе с жидами. Я ж его в яму столкнул до них. И землей присыпал. У него жидовское имя было. Помнишь?
- Уж не помню, столько лет прошло, - пожала плечами Настя и озабоченно добавила: - А он весь день сидит, как будто за нами наблюдает.
- Донаблюдается, - буркнул Трофим и зыркнул в сторону кота. Но тот не шелохнулся.

Когда Хоня возвращался с работы, свет в доме соседа уже не горел, но сам сосед сидел на завалинке и курил, будто поджидая соседа. Хоня, не доходя до соседской избы, собрался перейти на противоположную сторону, но Трофим окликнул его:
- Может, отметим мой приезд. Братан хорошую самогонку привез.
- Не пью, - сказал Хоня, и почему-то добавил: - Мне завтра к пяти на работу.
- Как знаешь, - сказал Трофим и неожиданно спросил: - А как кота твоего звать? Сегодня увидал, сразу узнал. Ваш, довоенный. Помнил раньше, как его звали, а теперь запамятовал.
- Лантух, - сказал Хоня.
-Во-во, вспомнил, - сказал Трофим. – Чертенок, значит, по-вашему.
Ох, помню, цыплят он у нас таскал. Моя хотела ему голову скрутить за это. Смотри, чтобы опять за старое не принялся. Настя выводок привезла. Будем курей разводить. Предупреди его!
- Он что, человек, чтобы предупреждение понимать? - пожал плечами Хоня и добавил: - Ему и без твоих цыплят еды хватает.
- Мое дело сказать, твое дело послушать, - хмыкнул Трофим и затянулся самокруткой.

И в эту ночь Хоня спал беспокойно. Опять ворочался и стонал.

Утром, вспомнив слова соседа, он оставил кота дома. Но как только щелкнул дверной замок, кот спокойно вспрыгнул на скамейку в сенцах, а с нее перепрыгнул на бочку с квашеной капустой, а оттуда - на маленькое незастеклённое окошко в стене, которое было вырублено для того, чтобы соления, хранившиеся в пристройке, не плесневели. Посидев несколько минут на окошке, Лантух осмотрелся по сторонам и прыгнул на забор. И замер, обозревая соседский двор..

Выйдя утром во двор по нужде и увидев на заборе кота, Трофим, прежде чем сделать свое дело, подошел к скирде с дровами, взял полено и швырнул им в кота. Лантух подпрыгнул, пропустив летящее полено под собой и, как ни в чем не бывало, опять приземлился на то же самое место на заборе.

Трофим выругался и сделав под наблюдением кота свое дело, вернулся в дом сказал:
- Опять жидовская морда смотрит! Надо Фрица привезти из деревни.
- Так Авдей не отдаст, он у него сад сторожит, - сказала Настя.
- Да не на все время он мне нужен! Загрызет эту падлу - и вернем! – хмыкнул Трофим и, неожиданно рассмеявшись, добавил: - Загрызть не дам сразу, лапы поотрубаю, пусть на животе ползает. Я когда малой был, любил такие штучки устраивать. Фокус похлеще циркового!

Ничего не зная о готовящейся расправе, кот продолжал ежедневно сидеть на соседском заборе. Всякие уловки с камнями и поленьями на него не действовали, и только больше изводили соседа. Хоня удивлялся появлению соседских дров на своем дворе, но ни о чём не спрашивал у соседа, собирал их и, молча относил назад. Про проделки Лантуха он не знал, ибо, приходя домой, находил кота на лежанке…

Авдей привез собаку в воскресенье. Это был громадный черный ротвейлер, наверное, единственный во всем районе пес такой породы. Досталась собака Трофиму от немцев: майор фон Шульц, отправляясь в отпуск в Германию, поручил Трофиму присматривать за ней. Но из отпуска он не вернулся: разбомбили поезд, в котором он ехал, и собака осталась у Трофима.
А потом Трофим отдал ее брату в деревню, чтобы от партизан охраняла.

Фрица Трофим посадил на длинную цепь, чтобы у того была возможность доскочить до забора и схватить Лантуха. Хоня работал и по выходным, ибо в выходные автобусов прибывало и отходило от станции больше, чем в будни. Как всегда, закрыв кота дома, он ушел и Лантух занял свой пост на заборе. Фрица привезли при нем.


- Вот она, жидовская падла, - сказал Трофим, показывая брату на кота.

Тот, как и Трофим, поупражнялся в метании камней и поленьев, но, как и у Трофима, старания, его оказались безрезультатными.
Фриц, как только его сняли с подводы, завидев кота, начал метаться и лаять. Но Лантух абсолютно спокойно встретил эти угрозы. Даже стал издевательски изгибать шею и шипеть на мечущегося Фрица.
Посадил Трофим собаку на длинную цепь, чтобы она доставала до забора. Но перепрыгнуть через забор ротвейлер с цепью не мог. И это понял кот. Он подпускал собаку поближе и буквально перед ней спрыгивал на свою сторону, чтобы через секунду опять вскочить на свое место, доводя пса до бешенства.
Трофим с братом полчаса наблюдали за бесполезными усилиями Фрица добраться до Лантуха и потом, плюнув, пошли выпивать в дом. За столом, не выдержав, Трофим сказал:
- Надо спустить Фрица с цепи. Иначе он его не поймает! Этот кот хитрый, как тысяча жидов! Но Фриц знает все хитрики жидов!

Брат замахал руками, отговаривая от этой затеи Трофима:
- Назад на цепь не посадишь! Он же Фриц, по-нашему не понимает!
- А я по-ихнему понимаю, - хмыкнул Трофим...

После застолья брат с женой Трофима решили пройтись по магазинам, а Трофим опять вышел на двор. Фриц заливался лаем, а кот продолжал сидеть на заборе и издеваться над собакой.

- Как все ваши во рву будешь лежать, жидовский кот, - сказал Трофим и, сняв ошейник с собаки, показал на кота и скомандовал: - Юдэ! Фас!

Но Фриц и без команды, как только освободился от цепи, сразу бросился к забору, на котором сидел кот. Взлетел он на забор в одно мгновение и именно в то мгновение, когда его зубы вот-вот должны были сомкнуться на горле Лантуха, кот неожиданно прыгнул не от собаки, а прямо на нее, пролетел над нею и приземлился за ее хвостом и вцепившись в него. Фриц взвыл, развернулся и увидел перед собой ухмыляющегося кота, болтающего на собачьем хвосте.
Фриц завертелся на месте, пытаясь ухватить кота и свирепея от криков Трофима, призывающего его разорвать обидчика. И когда показалось, что, закрутившись, он уже дотянулся до Лантуха, тот царапнул его по морде, оторвался от хвоста, взлетел вверх, и… опустился на голову Трофима. Тот от неожиданного нападения заорал, схватился за голову, но кот выскользнул из его рук, прыгнув на крышу, а Фриц, ничего не соображая, в погоне за котом прыгнул на Трофима и с яростью вцепился в его шею, разрывая ее…

Трофима увезли хоронить в деревню, а Фрица застрелили на следующий день, в нескольких километрах от поселка, устроив на него облаву из местных охотников и милиционеров.

В Краснополье долго вспоминали о страшном немецком псе.
- От Божьего суда не уйдешь, - говорил Хоня, рассказывая коту про случившееся с соседом.

Кот внимательно слушал, как будто ничего не знал о происшедшем.

Марат Баскин, Нью-Йорк
 
REALISTДата: Понедельник, 29.12.2014, 16:40 | Сообщение # 296
добрый друг
Группа: Пользователи
Сообщений: 149
Статус: Offline
спасибо за хороший рассказ!
 
KiwaДата: Вторник, 06.01.2015, 15:39 | Сообщение # 297
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 339
Статус: Offline
НОВАЯ МОЛОДАЯ КРАСИВАЯ БОГАТАЯ

Варвара Павловна и Роман Максимович вернулись из Праги. Можно сказать, из свадебного путешествия. Втащили в квартиру чемоданы на колесиках и обнялись, не зажигая света в прихожей. 
За эти шесть или семь часов – такси, аэропорт, самолет, снова аэропорт, такси от Шереметьево до дома – за эти часы Роман Максимович успел страшно соскучиться по своей молодой жене. Он расстегнул ей куртку, обнял ее под свитером и сам изумился своей страсти – ведь ему было уже шестьдесят два года. Но она была почти на двадцать лет моложе, ей было всего сорок три, она была тонка и прекрасна, и ему казалось, что он помолодел вместе с нею – если не на двадцать, то уж на десять лет точно. Она шепнула:
- Дай хоть в душ сбегать…
Он отпустил ее. Она сняла куртку и кроссовки, пошла в комнату раздеваться. Вышла оттуда через полминуты – Роман Максимович тем временем тоже снял дорожные ботинки и плащ – остановилась в дверях ванной и сказала:
- Ну я уж с головой, ладно?
- Ладно, - вздохнул Роман Максимович и улыбнулся.
Ладно. Ничего. Не надо мальчишку изображать.
Зазвонил городской телефон.
- Я тебе полдня то на город, то на мобильник! – без «здрасьте» закричал старый питерский приятель Васечка Вертман. – Ты чего? Ты где?
- Дома, дома, - сказал Роман Максимович. – Только вошел. Из Праги самолетом!
- А забыл, что будет пятого числа? – грозно спросил Васечка.
Пятого октября – это как раз послезавтра, а Роман Максимович в самом деле забыл, что у Васечки день рождения. И не просто, а полуюбилей – шестьдесят пять.
- Ты что! – закричал Роман Максимович. – Все записано! В «Яхтклубе», в семь! Буду с женой! Я ведь женился!
- Знаю, знаю. Ты уже хвастался. Жду! – сказал Васечка и повесил трубку.

Роман Максимович открыл компьютер, вошел на сайт РЖД, где он всегда заказывал билеты. Ах, да, нужен паспорт, вбить номер. Где паспорта? Где Варин паспорт, кстати? Из ванной доносилось журчание воды и шипение душа. Ага! Надо взять заграничные паспорта, они оба у Вари в сумке – она сама оформляла все билеты, и в гостинице тоже, и вообще не допускала его до бумажной чепухи, даже приятно.
В прихожей он расстегнул ее сумку, долго искал, загранпаспорта были на самом дне, в потайном кармашке, но вот он их вытащил, вернулся в комнату, сел за стол, поцеловал Варин паспорт и раскрыл его.

Потом встал, засунул его в задний карман брюк, прошел в спальню, лег поверх покрывала и позвонил своей давней, детской, дачно-соседской любви, а теперь уже сто лет как просто старой приятельнице Лилии Михайловне.
- Лилечка, - сказал он. – Приезжай ко мне, всё бросай и мчись, умоляю тебя, а то я сейчас умру…
Варя вошла в комнату голая, на ходу взбивая красивыми пальцами мокрые русые волосы. Роман Максимович еще раз подивился, как она хороша, стройна и гладка. Но желания не было никакого.
Она села на краешек кровати.
- Прости, - сказал он. – Сердце. Слегка. Ничего страшного. Я полежу спокойно. Может, подремлю.
- Я разберу чемоданы, - сказала она.
- Не надо. Посиди тут. Только тихонечко.
Она отсела в кресло. Он прикрыл глаза и стал вспоминать, как они поженились. Их познакомила Лилия Михайловна. Все было быстро и прекрасно. Варя говорила, что ей тридцать пять. Он на всякий случай допросил Лилечку. Она выдала тайну подруги – на самом деле Варе было сорок три. Но она так хорошо выглядит – диета, фитнес и всё такое – что слегка занизила себе возраст. «Восемь лет, ничего себе – слегка!» «А тебе, старому козлу, девка на двадцать лет моложе – мало?» - возразила Лилечка. «А у нее серьезные намерения?» - уточнил Роман Максимович. «Более, нежели» - сказала Лилечка.

Вот и она. Звонок в дверь, Варя накинула халат, побежала открывать.
- Что с тобой? – сказала Лилия Михайловна. – Где болит?
- Душа болит, - сказал Роман Максимович.
- Это не ко мне, это к психиатру! – она достала из сумки аппарат для измерения давления.
- Подлые девки! – он сел на кровати и вытащил из заднего кармана Варин паспорт. Варя вздрогнула и шагнула к двери. – Стой! Зачем ты сказала, что тебе тридцать пять? А ты – повернулся он к Лилии Михайловне, - зачем сказала, что ей сорок три? Окрутили дурака!
- Ты чего разбушевался? – засмеялась Лилия Михайловна.
- Мне не нужна жена на сорок лет моложе! – заорал он.
- На тридцать восемь, - подала голос Варя. – Мне двадцать четыре все-таки. Ты правда поверил, что мне сорок три? Я правда старо выгляжу?
- Я знаю, чего ты боишься, – жестоко сказала Лилия Михайловна. – Что ты умрешь, а она останется еще совсем молодая. Что у нее будет еще одна, новая, молодая, красивая и богатая жизнь. Да? Но это глупо, честное слово.
Да! Именно! 
Он понимал, что это низко и скаредно, но ничего не мог с собою поделать, не мог даже взглянуть на Варю от ненависти и отвращения. Но вслух сказал:
- Нет! Чепуха! Просто я ненавижу вранье. Всё. Помоги ей собраться.

Потом Роман Максимович женился на Лилии Михайловне, прожил с ней двадцать лет, а когда она умерла, вспомнил Варю и решил, что он все напутал, и девочка на самом деле его любила, вот такой подарок судьбы, а он не понял, не оценил. 
Захотел извиниться, но не знал, где ее искать, а спросить было не у кого. 

clear_text
 
БелочкаДата: Среда, 07.01.2015, 08:27 | Сообщение # 298
Группа: Гости





совсем неплохо написано
 
ПинечкаДата: Понедельник, 19.01.2015, 12:52 | Сообщение # 299
мон ами
Группа: Администраторы
Сообщений: 1095
Статус: Online
Добрый человек из Краснополья

«Добрым человеком из Краснополья» Cоню впервые назвал учитель немецкого языка и поклонник Бертольда Брехта Николай Платонович. Она сразу стала отказываться от такого, как сказала она, совсем не подходящего для нее определения.
- Ну, какой я добрый человек, я такая, как все! – начала она уверять Николая Платоновича.
Но тот ее доводы не принял и, улыбнувшись в усы, пробасил:
- Софья Менделевна, не спорьте! В нашем коллективе вы самая добрая! И в местечке тоже. Если я сейчас стану пересчитывать ваши добрые дела, нам не хватит перемены. И не спорьте со мной, я в три раза вас старше!

Соня работала в школе секретаршей. И надо сказать, она по-настоящему была добрым человеком. Всем и всегда старалась помочь, и у всех вошло в привычку просить ее буквально обо всем. И она никому не отказывала в помощи. Была Соня старшей дочерью в большой многодетной семье Менделя Принципера, и буквально на ее руках выросли все Принциперы-младшие. А их было восемь мальчишек, один хулиганистей другого, ибо и сам Мендель был когда-то в местечке первым хулиганом. О его похождениях знал в Краснополье каждый. Жена Менделя, Бася, тоже была не булочка с маслом - не дай Бог попасться ей на язык! Она крошила всех направо и налево, как Хрущев в ООН – именно так она сама гордо говорила о себе. И в кого удалась Соня, тихая и добрая, было загадкою для всего местечка да и для самих Принциперов.

- И откуда ты у меня такая? – удивлялась Бася и, подняв глаза к небу, восклицала: - Не дай Бог, если эта овечка встретит волка! И меня рядом не будет! Он ее слопает и спасибо не скажет!

- Мама, - смеялась Соня,- на что волку меня кушать, если я ему испеку флудн с творогом? Флудн вкуснее, чем я!

Школу Соня окончила хорошо, но поступать никуда не поехала, ибо лишних денег в семье не было. Сразу устроилась в школу секретаршей, так как в этот год их соседка Серафима Львовна ушла с этой должности на пенсию и посоветовала директору взять на свое место Соню, которая всегда помогала ей в секретарских делах еще когда училась. Да и директор привык ее видеть в приемной рядом с Серафимой Львовной, и рад был предложению. В печатании приказов и расписаний уроков, в других школьных вопросах Соня никому из педагогов не отказывала и все они, пользуясь этим, перекидывали на нее канцелярские дела. И даже завуч вечерней школы, которая по вечерам работала в их здании, ухитрялась не в службу, а в дружбу подбросить ей работу.

Но особенно любила помогать Соня новому учителю химии Роману Леонидовичу, сыну провизорши Пэрл Соломоновны. Вообще, звали его Рувим, по дедушке, известному в местечке врачу. Был он старше Сони всего на пять лет, окончил пединститут в Минске. Получил вначале направление в глухую деревню в Мстиславском районе. Год там проработал, и Пэрл Соломоновна перетащила его в Краснополье. Соня знала Рувима с детства. И когда он появился в школе, стала помогать ему, обустраивать химический кабинет просто по своей доброте, как она раньше помогала украшать кабинет белорусской литературы. Как-то незаметно для себя она влюбилась в Рувима. Вскоре это заметили все в школе. И, надо сказать, все считали их хорошей парой и старались, как могли, помочь их сближению. И даже когда на школу выделили две дефицитные путевки на экскурсию в Ленинград, все отказались от них в пользу Романа и Сони. Все ожидали, что после поездки они станут встречаться не только на работе, но и после, но ожидание оказалось напрасным.

- Не пойму я тут ничего,- говорил Николай Платонович своему другу, учителю математики Лазарю Семеновичу, - подходят же они друг другу. Молодые, красивые! Что еще надо? О такой девочке мечтать надо!

- Что-то не сходится, - пожал плечами Лазарь Семенович, - какое-то есть неизвестное в этом уравнении! И, к сожалению, у нас мало данных, чтобы решить его!

А причина была в том, что у Рувима был старший брат Додик. Он был женат на дочке какого-то большого начальника в Могилеве. Познакомила их двоюродная тетя Пэрл Соломоновны Нехама, которая работала в облисполкоме какой-то затычкой, как говорили в Краснополье. Засватали его, когда он еще учился в Технологическом институте. И после свадьбы стал главным в какой-то конторе в области. А на свадьбу родители невесты им купили квартиру в кооперативе в центре города, возле кинотеатра «Родина». На свадьбе Пэрл Соломоновна, произнося тост за молодых, сказала:
- Дай Бог и нашему Рувимчику иметь такую жену, как у Додика!

И это желание вся мишпоха приняла к действию.

- Майн Рувим ныд а калэ мыт ихэс,- говорила Пэрл Соломоновна, когда кто-нибудь из посетителей аптеки намекал ей на дочку Принциперов, - а Принциперы... Зэй зайнен орэмэ ви а мойз ин клойстер! (Моему Рувиму нужна невеста родовитая, а Принциперы... Они бедные, как мыши церковные! - идиш).

К этому делу, кроме тети Нехамы подключили и Додика, и его жену. Поиск невест шел в Могилеве круглосуточно. Каждый выходной Рувим ездил в Могилев, но все оканчивалось безрезультатно. А время шло...

Внезапно, в один год, на семью Рувима свалились все беды: умер отец, а Пэрл Соломоновна после инсульта перестала ходить. Невестка старшего сына наотрез отказалась перевозить ее в Могилев, Рувима перестали приглашать в гости. И даже Додик стал звонить им раз в месяц. Всякие разговоры у старшего брата и его жены о поиске богатой невесты для Рувима прекратились. И тут вспомнили про Соню.

- Она добрый человек, присмотрит за мной и тебе опора будет, - совсем по-иному заговорила Пэрл Соломоновна, - не хочу уходить на тот свет, оставив тебя без присмотра.

И Рувим в тот же вечер пригласил Соню в клуб, в котором в тот день выступал какой-то заезжий грузинский театр кукол. Соня отказалась, что очень удивило Рувима. И его маму тоже. Хотя в этот вечер в клуб она пошла сама, как узнал Рувим. Вечером он с мамой долго обсуждал этот ответ Сони. Пэрл Соломоновна, прокрутив в голове с десяток вариантов, решила, что не надо с этим делом тянуть, ибо, наверное, Соне уже надоели все эти майсочки с гуляньем и надо предложить ей выйти замуж. И всё. Но и на это предложение Рувим получил отказ.

- Прошло время, когда я тебя любила, - сказала Соня. И, как добрый человек, добавила: - Если тебе надо помочь по уходу за мамой, я помогу.

Рувим от помощи не отказался. То ли ему и вправду нужна была ее помощь, то ли надеялся, что мама уговорит Соню выйти за него замуж. Соня стала заходить к ним. Но все усилия уговорить девушку оказались напрасными. Как только Пэрл Соломоновна заводила об этом разговор, Соня замолкала, быстренько прощалась, ссылаясь на какую-то спешную работу, и уходила. А потом вместо нее стала приходить ее мама Бася, сказав, что у Сонечки хватает других забот, но если она вам пообещала, так я, так и быть, помою вам “тохес”

… После Чернобыля в Краснополье стали присылать врачей чуть ли не со всего Союза. Приехал на полгода и родственник Николая Платоновича, старый холостяк, врач из Москвы, кандидат наук. Не знаю, кто постарался, Николай Платонович или сама Соня, а может, просто амур, о котором никто толком не знает, кроме поэтов, но родственник Николая Платоновича влюбился в Соню и, отбыв вахту, увез ее в Москву. И, как рассказывал Николай Платонович Лазарю Семеновичу, называет его родственник Соню самым добрым человеком в Москве. На что Лазарь Семенович ответил, что в этом не сомневается, ибо от перемены мест слагаемых сумма не меняется.

Марат Баскин, Нью-Йорк
 
дядяБоряДата: Пятница, 23.01.2015, 05:40 | Сообщение # 300
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 434
Статус: Offline
Одиночество

Жизнь медленно уходила из него. Так медленно, что иной раз хотелось ее поторопить. Покончить счеты с жизнью – это все-таки поступок, а на поступки не было сил. Все силы уходили на то, чтобы скрывать свое состояние от окружающих.Желая понять, что с ним такое, не тревожа не слишком внимательное окружение, он полетел в Германию обследоваться. Проведя неделю в клинике, он узнал, что совершенно здоров.Казалось бы, живи и радуйся. Но как радоваться своему безупречному здоровью, когда сил нет? А главное – никаких желаний. Самая любимая еда не доставляет удовольствия, на женщин и смотреть не хочется…
Из всех чувств оставалось лишь чувство долга. Оно заставляло его подниматься по утрам, приводить себя в порядок и ехать на работу. И никто ничего не замечал.Иногда он подолгу смотрел на себя в зеркало. Неужто его состояние никак не отражается на лице? Похоже, что нет. Только глаза потухшие. А так… Но кому есть дело до его глаз? Нормальный тридцатисемилетний мужик, вовсе не похожий на умирающего. А он точно знал, что умирает. Но тогда зачем я живу? Зачем длю эту муку? Чего ради? Я просто плыву по течению. По течению Леты, усмехнулся он про себя. Но лишний грех брать на душу перед смертью не хотелось. И так хватает…
Интересно, сколько я еще протяну? – как-то отстраненно думал он иногда, приползая вечером домой. И как хорошо, что я живу один, можно наконец расслабиться. И никто надо мной не квохчет. Хорошо! Как выясняется, даже в моем состоянии еще можно чему-то радоваться.
Однажды ночью он проснулся в холодном поту. Приснилось, что смерть стоит за дверью. Такая, как в дурацких фильмах – в саване и с косой. И хотя он не раз призывал ее, но сейчас ему было так страшно, как никогда в жизни.
Он встал, на цыпочках подошел к входной двери. Прислушался. Все тихо. Тогда он глянул в глазок. Никого. А я что, совсем идиот? Ждал, что там стоит старуха с косой? Или я еще и разум теряю? О нет, только не это! Но засыпать снова страшно.И вдруг он ощутил неодолимую потребность выйти из дому. Четыре утра. Это не страшно. Пусть лучше какой-нибудь случайный наркоман шелдарахнет по башке… Может, тогда все само собой разрешится.
Он натянул джинсы, свитер, накинул ветровку и вышел из квартиры. Спустился почему-то пешком на первый этаж. Открыл входную дверь. Пахнуло сыростью. Дождь прошел, что ли? Да, асфальт мокрый. Но дышится легко. И он побрел в сторону Самотечного бульвара. Редкие машины проносились мимо. Ни одной живой души не встретилось по дороге. И на бульваре было пусто. Он доплелся до первой скамейки и рухнул на нее. Скамейка была сырой, но встать сил не было. Совсем отвык ходить пешком. Он закрыл глаза. Ни сил, ни чувств, ни мыслей… Вот умереть бы тут, сейчас… Маму жалко. Он представил себе, как матери, живущей в далеком Барнауле, сообщат о таинственной смерти сына, еще молодого мужика с безупречным здоровьем, без следов насилия. Надо бы, наверное, полететь к ней, проститься. Но нет сил вырваться из своей рутины, еще хоть как-то держащей его на плаву. Вообще ни на что нет сил. Даже встать с мокрой скамейки и вернуться домой...
И вдруг он почувствовал на себе чей-то взгляд. Открыл глаза. Перед ним сидела собака. Обычная такая лохматая дворняжка.
– Привет, ты откуда? – спросил он.Собака тихонько заскулила.
– Ты чья? Потерялась, что ли? Есть хочешь?Он машинально сунул руку в карман ветровки и – о, радость! – нащупал там маленькую пачку любимых вафель.– Будешь? – Он распечатал пачку, разломил одну вафлю и протянул собаке половинку. Та деликатно взяла угощение и лизнула его руку. Он скормил собаке все три вафли. – Извини, больше ничего нет, чем богаты… А ты славная псинка…Он погладил ее и тут заметил ошейник, а на ошейнике металлическую нашлепку с какой-то надписью. В свете недалеко стоящего фонаря он прочитал ее.– Э, да ты, оказывается, барышня, Джина, и телефон тут есть, и адрес. Не волнуйся, девочка, найдем мы твоих хозяев. Они предусмотрительные люди и явно любят тебя. И не зря, ты такая милая…Он вытащил из кармана телефон. Набрал номер. «Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети».– Ну, Джина, что будем делать?Джина жила на Сретенке, в Последнем переулке. Я не дойду. Да и вламываться в такое время к незнакомым людям не стоит.Собака вдруг вскочила на скамейку, покрутилась и улеглась, положив лохматую голову ему на колени.– Милая моя, – растрогался он.Джина тихонько заскулила.– Ну вот что, подруга, пойдем-ка ко мне. Сегодня суббота, часов до десяти перекантуешься у меня, и мы еще позвоним твоим хозяевам. Или, на худой конец, съездим. Пошли?Собака подняла голову, потом спрыгнула со скамьи, с готовностью глядя на него. Умная, зараза, подумал он и встал. Взял ее за ошейник и медленно пошел в сторону дома. Перейдя улицу, он отпустил собаку. Она, как приклеенная, шла рядом, время от времени тыкаясь мокрым носом ему в ладонь. Ох, до чего же милая псина…
По дороге он что-то говорил, словно утешал и уговаривал ее. Дома он зажег свет и ахнул. У лохматой серо-пегой дворняжки были голубые глаза.– Джина, красавица, да у тебя в жилах течет кровь благородных хаски! Ну-с, поглядим, чем тебя можно покормить? Чем вообще кормят собак, понятия не имею, а трех вафелек явно мало. – И тут он вспомнил, что в детстве соседка кормила свою собаку овсяной кашей. Соседку звали тетя Люда, а ее пса Цыган. Он был весь черный…
В шкафу обнаружилась непочатая коробка с пакетиками сладкой овсянки быстрого приготовления. Отлично! Он высыпал все десять пакетиков в миску, залил кипятком и выставил на балкон, остывать. А пока сунул собаке сушку. Та с удовольствием ее сгрызла.– Любишь сушки, красавица? Да? А это собакам не вредно? Нет, говоришь? Ну, вот, возьми еще! Вскоре каша остыла и Джина с упоением вылизала миску. Потом попила воды и куда-то отправилась, видимо, осматривать квартиру. Он вымыл миску и убрал в шкаф. Вряд ли она еще понадобится. Захотелось спать. Он зашел в спальню и увидел, что Джина спит на коврике у кровати. Надо же… Он тихонько лег и мгновенно уснул.…
Утром он первым делом позвонил хозяевам Джины. Абонент по-прежнему был недоступен. Дрыхнут, что ли, по случаю выходного дня? Ничего, я вас разбужу! Он оделся, съел йогурт и позвал Джину, которая, казалось, спала беспробудным сном.– Ну что, красавица, поехали домой, а? Позвоним в дверь, а если понадобится, будем колотить в нее, пока они не проснутся, эти ублюдки…
Он был очень сердит, надо же, пропала такая чудесная собака, а они спокойно дрыхнут, да еще и телефон выключили. Он скормил Джине упаковку сыра, взял ее за ошейник и спустился во двор, к машине. Нормальному человеку тут от силы минут пятнадцать ходу, но ему такое расстояние было не под силу. Джина сама запрыгнула на сиденье рядом с водительским и вопросительно взглянула на нового знакомца. Он ей нравился. Добрый и надежный.
– Домой поедешь, красавица!..
Он легко нашел нужный дом, с раздражением подумал, что в подъезде, наверное, кодовый замок, но, к счастью, оттуда как раз вышла женщина-почтальон, не обратившая внимания на собаку. Квартира, указанная на ошейнике, находилась на втором этаже. Джина вдруг вырвалась и кинулась наверх, и громко залаяла. Ну, сейчас-то эти гаврики должны проснуться. Слава богу, можно не подниматься, зачем? Тем более в доме нет лифта.
Но все-таки хотелось бы убедиться, что собака попадет домой. Джина все продолжала лаять. Ну что за люди? Я умираю, а они… Надо все же подняться и позвонить в дверь.
В подъезд вошла пожилая женщина с хозяйственной сумкой.
–Ох ты господи, неужто Джинка вернулась? Вот беда-то!
– Почему беда? – спросил он.
Женщина внимательно на него посмотрела.– Да как же не беда?! Она потерялась, а хозяевам улетать аж в Австралию. И она с ними должна была лететь. Все документы ей выправили… А теперь что ж, улетели они…
– Надолго?
– Да навсегда. У Лидки там тетка померла, наследство большое оставила. А я не могу собаку к себе взять, астма у меня и еще всякие болячки… А это вы ее нашли?
– Я. Но я тоже не могу ее взять…
– Да вы-то почему не можете? Она такая умница, золото, а не собака…
Женщина вдруг осеклась и смерила его испытующим взглядом.– Э, да вы… Знаете что, пойдемте ко мне.
– Зачем это?
– Надо!
– Кому надо?
– Вам! Она говорила таким непререкаемым тоном, что он невольно подчинился. Не было сил противиться.Они поднялись на второй этаж. Обоим это далось нелегко.Джина с несчастным видом сидела на коврике перед дверью, за которой осталась вся ее прежняя жизнь.
– Заходи, милый, – пригласила женщина, – идем на кухню. Садись.
И рассказывай.
– Что?
– Все.
– Ну, я ночью вышел на Самотечный бульвар, а там Джина. Я позвонил, мне не ответили, я взял ее к себе, а сейчас вот привез…
– Нет, не это…
– А что же?
– Что с тобой такое творится?
– А что со мной?
– Да плохо с тобой! Такой молодой красивый мужик, а глаза как у покойника. Что за беда у тебя? Ты скажи, может, полегчает.
– Да, вы правильно выразились, со мной плохо, а почему… Я вдруг стал терять силы, думал, заболел, полетел в Германию, прошел там полное обследование, меня заверили, что я абсолютно здоров. А мне с каждым днем все хуже и хуже… Знаете, а вы первый человек, который заметил…
– А у тебя что, матери нет?
– Мать далеко, в Барнауле… И не хочется ее огорчать…
– И жены нет, и девушки?
– Нет, сейчас никого, только сослуживцы…
– Вот как, одинокий ты совсем… Неправильно это… Скажи, милый, а тебя часом никто не проклинал?
– Что?
– Ну, может, баба какая-нибудь тебя прокляла или порчу навела?
– А разве это не отражается на здоровье? А мне сказали, я практически здоров. Но чувствую, что скоро умру. И поскорей бы…
– Нет, милый, ты не умрешь. Ты уже сам себя спас.
– Как это?
– Ты почему ночью на бульвар поперся? Или это у тебя привычка такая?
– Нет. Просто сон страшный приснился, я боялся снова заснуть, вот и пошел… А там Джина…
– Она и есть твое спасение.
– Не понимаю.
– Из-за нее ты сюда пришел, а я по твоим глазам поняла, что тебе ой как плохо… Ты сейчас мне расскажешь все, что с тобой было в последние год-два, потом возьмешь к себе Джину, и все у тебя будет нормально и даже хорошо…
Хитра тетка, подумал он, во что бы то ни стало хочет сбагрить мне собаку. Но, с другой стороны, она единственная, кто заметил, как мне хреново… А я ведь работаю среди людей, и вроде неплохо ко мне на работе относятся… И она такая уютная, эта тетка…
Женщина между тем налила ему крепкого чаю в большущую кружку с Нижегородским кремлем и поставила перед ним тарелку с большущим куском пирога. Он таких пирогов с детства не видел, такие пироги пекла его бабушка – толстое дрожжевое тесто с толстым слоем повидла. У него слюнки потекли.
– Боже, как вкусно! – простонал он с набитым ртом, и сам себе удивился – в последнее время никакая еда не доставляла удовольствия.
– Ешь, милый, ешь, – женщина ласково похлопала его по плечу. – У меня еще много…
Он умял два громадных куска, наслаждаясь не столько даже пирогом, сколько своим наслаждением.
– Ну вот, тебе уже маленько полегче. А теперь рассказывай. И он стал рассказывать, сам себе удивляясь, о каких-то событиях, которые словно бы стерлись из памяти в силу своей незначительности. И в частности припомнил эпизод, о котором не вспомнил ни разу, как будто его и не было.
Он словно воочию увидал свою девушку, на том самом Самотечном бульваре. Она целовалась с другим, целовалась страстно, самозабвенно. Он пошел домой, а когда вечером она явилась, сказал ей все, что думает о ней, добавив, что не желает больше ее видеть. Боже, как она кричала…
Потом просила прощения, клялась в вечной любви. А когда поняла, что все это бесполезно, затопала ногами и крикнула уже в дверях:– Ну и ладно, пропади ты пропадом! И ведь пропадешь, не сомневайся! Сдохнешь от одиночества! И долго еще сыпала проклятиями, пока он не вытолкал ее за дверь.
Она была так непереносимо вульгарна, что он поблагодарил судьбу за то, что избавился от нее.
– Вот! – перебила его пожилая женщина. – Вот!
– Что вот?
– Это она! Это все из-за нее!
– Да что вы в самом деле! Я про нее и думать забыл через два дня. И не вспоминал ни разу.
– Ты-то, может, и забыл, а вот подкорка твоя не забыла.
– Подкорка?
– Именно.
– А вы кто? Психолог?
– Нет, я бухгалтер. На пенсии, – улыбнулась женщина. – Кстати, меня зовут Ксения Дмитриевна.
– А я Леонид.
– Да? У меня старший сын тоже Леонид. Так вот, Ленечка, все у тебя будет теперь хорошо. Ты только поплачь… Вот придешь домой и поплачь. Обязательно.
– Да я сроду не плакал…
– Когда-то и поплакать не грех.
– Так что же, Ксения Дмитриевна, выходит, эта шалава меня прокляла, а я…
– Да не в ней дело, просто почва была подготовленная. Много плохого скопилось, а душа у тебя больно чувствительная оказалась…
– Да, вероятно, вы правы… – задумчиво проговорил Леонид. – Спасибо вам за все. Пойду я.
– И собаку забери. Тебе она сейчас даже нужнее, чем ты ей.
– Заберу, конечно!
– И знаешь, Леня, ты заходи, если что. Если поговорить по душам захочется… Да, я сейчас тебе Джинкино приданое отдам, хозяева оставили на случай, если вернется…Она вручила ему объемистый пакет.– Вот тут поводок, прицепи ее…Он прицепил поводок к ошейнику, Джина с тревогой на него посмотрела.
– Пойдем домой, собака, будем вместе жить…
Когда они подошли к двери его квартиры, Джина вдруг подпрыгнула и лизнула его в лицо.– Ах ты, милая! – растрогался он. – Между прочим, тетка сказала, что теперь все будет хорошо… Может, и вправду? Чем черт не шутит! Ох, надо же тебе еды купить, а какой, я не знаю. Погоди, давай-ка поглядим, может, твои хозяева написали, чем тебя кормить. Он заглянул в пакет. Сверху лежал конверт, а в конверте двести долларов. И записка с указаниями, как, чем и когда кормить собаку.– Молодцы, все предусмотрели, – усмехнулся он. – А это у нас что? Миски, щетки, это чтобы чесать тебя? А это что за сверток?
В целлофановом пакете лежало что-то, завернутое в бумагу. Он развернул пакет.Там оказалось несколько кусков пирога с повидлом.
К горлу подступил ком, и слезы сами полились из глаз. Тетка велела плакать, вот я и плачу… И это так сладко – плакать, никого не стесняясь, как плакалось только в раннем детстве, но тогда все вокруг утешали, и мать с отцом, и бабушка, а сейчас эта милая собака скулила и лизала ему лицо…
И плач принес облегчение. Он вдруг ощутил страшный голод, схватил кусок пирога, но половину отдал Джине.– Вкусно, да, красавица?
Собака, он мог бы поклясться, улыбнулась ему.– Послушай, подруга, а ведь тебе есть нечего, да и мне тоже… Вот что, поехали в магазин… Хотя нет, сначала мы погуляем, да? Джина взвизгнула и завертелась на месте.И они отправились на бульвар. Сделали два круга.
Какая-то женщина с ньюфаундлендом воскликнула:– Джиночка, а где же твои хозяева? А вы кто будете?
– Хозяева уехали, а Джина теперь живет у меня, – с гордостью сообщил он.
– Повезло вам, такая умная псина… И характер замечательный…
– О да! Не собака, а чистое золото!И вдруг он сообразил – а я ведь совсем позабыл, что умираю. И я совершенно не устал от прогулки. Я, кажется, буду жить? Я буду жить! Я и вправду чуть не подох от одиночества, но теперь у меня есть Джина… И эта чудная тетка Ксения Дмитриевна… Что это было? Наваждение…– Смотри, Джина, какая хорошенькая девушка с французским бульдогом! Просто прелесть…

Екатерина Вильмонт


Сообщение отредактировал дядяБоря - Пятница, 23.01.2015, 06:26
 
ВСТРЕЧАЕМСЯ ЗДЕСЬ... » С МИРУ ПО НИТКЕ » УГОЛОК ИНТЕРЕСНОГО РАССКАЗА » кому что нравится или житейские истории...
Страница 20 из 28«1218192021222728»
Поиск:

Copyright MyCorp © 2017
Сделать бесплатный сайт с uCoz