Город в северной Молдове

Вторник, 24.10.2017, 07:01Hello Гость | RSS
Главная | кому что нравится или житейские истории... - Страница 22 - ВСТРЕЧАЕМСЯ ЗДЕСЬ... | Регистрация | Вход
Форма входа
Меню сайта
Поиск
Мини-чат
[ Новые сообщения · Участники · Правила форума · Поиск · RSS ]
Страница 22 из 28«1220212223242728»
ВСТРЕЧАЕМСЯ ЗДЕСЬ... » С МИРУ ПО НИТКЕ » УГОЛОК ИНТЕРЕСНОГО РАССКАЗА » кому что нравится или житейские истории...
кому что нравится или житейские истории...
papyuraДата: Пятница, 17.04.2015, 13:16 | Сообщение # 316
мон ами
Группа: Администраторы
Сообщений: 1043
Статус: Offline
похоже именно он, наш дважды земляк:


и кое что из давних воспоминаний бывшего жителя Кишинёва:

Афулей вспоминает... Почти двадцать лет назад  после пятого курса мединститута нас отправили на военные сборы. К сожалению, это совпало с пробудившимся самосознанием молдован, и наши однокурсники, пять лет умолявшие нас о подсказках на экзаменах, гордо напялили лычки, полученные на срочной службе, и решили устроить нам укороченный курс молодого бойца. Это бы не беда, но вот самосознание... С
ловом, по вечерам упивавшиеся вдрызг (и это в чистом поле!) старшины и сержанты начинали орать популярные тем летом лозунги.
Собственно, и это еще пол-беды, но ко второй неделе сборов абстрактные крики, кого и в какой крови следует топить ради блага Родинки, сменились конкретными. С указаниями наших фамилий.
Нет-нет, никто никого пальцем не тронул, не беспокойтесь.
Угроз хватало, причем, с обеих сторон - храбрым сержантам все-таки предстояло вернуться на год учебы в Кишинев, а там игра шла уже не по их правилам.
Ну, было небольшое происшествие: дежуривший у палатки с оружием студент, когда его сменили в два часа ночи, "забыл" сдать АКМ, а пошел с ним к старосте курса и всунул ему ствол в рот, поклявшись в следующий раз выстрелить.
Или совершенно безобидный случай, когда другой студент держал отвертку под ребрами справа у старшины-"афганца" и ласково объяснял ему, какие именно сосуды печени эта отвертка ему разорвет, и за сколько минут старшина истечет кровью до самыя смерти.
Но не ткнул же - речь всё-таки идет о будущих врачах, людях самой гуманной профессии.
И вообще, сборы пробудили национальное самосознание не только у молдован - как факт, ни одного моего еврейского однокурсника там не осталось. Так что жалеть тут не о чем,  да и сравнивать сборы с концлагерем я тоже не буду - не мой стиль.
Вспомнил же я эту историю только потому, что на одном из наших факультетов рядом со вчерашними старшинами учился хороший еврейский мальчик с правильной молдавской фамилией.
Они знали, что он еврей. Но ему было можно: он бегал для них за вином, показывал, как он танцует бальные танцы, смешно виляя попой, одалживал пару копеек взаймы и забывал об этом. И его фамилия в пьяных ночных криках "Бей!" не звучала. Больше того, он кричал вместе со всеми.
К чему я это? - К дождю, конечно! Да так просто.
Просто потому, что вчера видел, как хорошие еврейские мальчики пытались снять блокаду палестинцев на Хевроне и мужественно противостояли плохим еврейским мальчикам из АОИ.
Просто потому, что сегодня услышал про храброго британского доктора Саммерфильда, еврея по национальности, который со страниц British Medical Journal призывал исключить израильских врачей из международных обществ и конвенций из-за того, что наши армейские врачи недостаточно эффективно защищают права пойманных террористов.
Просто потому, что я ненавижу холуев.
А еврейских - десятикратно.
 
дядяБоряДата: Воскресенье, 19.04.2015, 17:29 | Сообщение # 317
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 431
Статус: Offline
Вот они теперь все ссылаются на ракеты, как на причину отказа от празднования 9-го Мая, но ведь о том, что никто никуда не едет писали еще пару недель назад!

Просто Биби - американский лакей  и сам ничего решить не может... боится обидеть идиотов от политкорректности.

Но и дома(вы только посмотрите!)он старательно всем подляны готовит: месяц, ровно месяц прошел со дня выборов, страна без руководства, а это трепло срочно "забыл" все предвыборные обещания и - как всегда - ищет выгоду в ущерб стране и народу...
Ципы ему в правительстве не хватает... и очень, очевидно, сожалеет, что дружок Барак-трусливый не может с ним вновь в кнессете усесться..
Такое впечатление, что перед выборами ВСЕ носят грабли с собою, дабы вовремя наступить на оные.  Хотя дискутировать не на этой странице надобно...


Сообщение отредактировал дядяБоря - Воскресенье, 19.04.2015, 17:31
 
KiwaДата: Среда, 22.04.2015, 13:42 | Сообщение # 318
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 348
Статус: Offline
Незачем было возвращаться?

Он спустился по трапу и, волнуясь, - чего собственно? – ступил на нагретый бетон.
- Целовать землю не планируется? – усмехнулся, но как-то натянуто, и, закинув на плечо сумку, зашагал к автобусу.
Автобус наелся пассажирами и покатил к аэровокзалу.
Долгая очередь к кабинкам паспортного контроля. Он не спешил. Он знал, никто не станет встречать, ибо ни одна живая душа в Городе понятия не имеет о его прибытии этим рейсом.
- Да и очень мало кому я сейчас нужен… – с легкой грустью подумал он.
А ведь было время, когда имя гремело! В определенных кругах, конечно. Но каких!
Пограничник, равнодушно пощелкав клавишами компьютера, поставил штамп в паспорт.
- Добро пожаловать в Украину!
Это ему-то – добро пожаловать? Ему, которого выпихивало из Города КГБ вместе с ОБХСС и, конечно обкомом отдельно КП и отдельно СС. Как они, сначала, хотели его посадить! Но и судьи, и прокуроры уже не думали, что может настать черный день. Они знали точно, что этот день настал… Так что, лишние несколько тысяч долларов, заплаченные – о чудо! – за честность и беспристрастность плюс следование букве закона, оказались сильней собеседований третьего секретаря обкома. Суд у нас независимый или нет, в конце концов?
Он улыбнулся и вышел из аэровокзала. Солнце позолотило немногие волоски на лысине, и те от гордости встали дыбом.
Частники-шакалы закружили вокруг, предлагая отвезти в город по неслыханно низкой цене.
- Ну и… - спросил он у наиболее активного.
Услышав русскую речь с характерным и неистребимым одесским акцентом, труженики извоза, заслуженные бомбилы залетных «пиджаков» заметно увяли. Остались наиболее наблюдательные.
- Где едем? – спросил один из них, затянутый в майку-сеточку, но фирмы «Адидас» и военно-полевые шорты. – Как всегда?
- То есть? – опешил он.
- На Пушкинскую-две пятерки?
Он засмеялся. Ишь ты! Оказывается, еще есть люди, помнящие, что он жил на Пушкинской № 5 угол Дерибасовская тоже № 5.
- Немножко рядом! – окончательно вспомнил он родной язык. – Там такой хитрый отельчик имеется…
- Домчим! – пообещал водила, подводя к машине.
Форд-мустанг. Ничего себе! И тут он вспомнил. Этот чудак – бывший гонщик – не раз и не два подвозил, причем, всегда на Форде, из аэропорта. Смотри ты. Почти двадцать лет прошло…
- Не изменяешь любимой модели?
- Нет! – обрадовался извозчик. – Это уже третья лошадка. И, наверное, последняя. Старею…
- Да и я, вроде, не молодею… - подумал он. Но промолчал. Разговаривать не хотелось. А, наоборот, хотелось просто настроиться на встречу с Городом. После стольких лет, после стольких лет…
Выйдя из машины, с удивлением и беспокойством посмотрел на отель, сооруженный на месте части жилого дома. Его дома! Но нет. Квартира, принадлежащая нынче неизвестно кому, все так же смотрела на улицу веселыми окнами.
- Что-то сентиментален стал! – укорил себя.
Швейцар на входе, обряженный, несмотря на жару, в тужурку и фуражку с названием отеля на околыше, окинул его цепким взглядом. И ошибся…
- Вы куда?
Тогда и он, в свою очередь, внимательно посмотрел на швейцара.
Тот, явно бывший мент, сразу забегал глазами и засуетился, отворяя дверь.
- Извольте пройти! Добро пожаловать!
Судя по увиденному из окна во время езды, ожидал что-то типа комнаты отдыха на том, еще прежнем вокзале. Но номер, оказался вполне современным и уютным. Надо же…
Он посмотрел на часы. Осталось сделать один единственный звонок. Но это не к спеху.
Приняв душ, надел свежую рубашку и вышел на улицу. Запах хорошего кофе побеспокоил ноздри.
- Почему бы и нет! – подумал он. – Предписания врачей тут не действуют.
Рядом, прямо около входа имелся помост со столиками. Он сел и приготовился ждать. Но нет. Мгновенно подле него возник официант.
- Кофе! – велел он.
- Какой?
- Как какой? – удивился.
- Эспрессо, американо, по-турецки?
- А-а, эспрессо, пожалуйста.
Он пил кофе, продумывая маршрут. Сперва пойдет на бульвар. Полюбуется по дороге театром, выйдет к Думе, подойдет к пушке, потрогает рукой… Да-да, подойдет и потрогает! Имеет право. Стрелял ведь из нее, стрелял…
Вспомнил, как с другом и одноклассником Борькой засунули взрывпакет, украденный на киносъемках под Новиковским мостом, в дуло пушки и подожгли самодельный бикфордов шнур. Ох, и бабахнуло!
Только знание потаенных сквозняков проходных спасло их тогда от тихарей и ментов. Кто ж знал, что в горисполкоме какая-то партконференция?
Он засмеялся.
Потом он подойдет здороваться к Александру Сергеевичу. А как же? Быть в Одессе и не поздороваться с Пушкиным? Такое настоящий одессит позволить себе не мог. А заодно надо будет поискать, остались ли на ступеньках памятника буквы-следы того мудака, который в обмен на гранит для этих самых ступенек потребовал увековечить его имя на памятнике Поэту. Забыл, дурак, что в Одессе обитается. Увековечили его… на ступенях. Так что прошлись по жадине и гордецу миллионы ног. И поделом!
Да-а, умели в то время и памятники строить и увековечивать, кого как…
Официант принес затейливую коробочку и отошел. Он открыл, изучил счет, вынул купюру и положил в коробочку. Потом встал и вышел на тротуар. Асфальт, как всегда, был покрыт трещинами и горбат. Ладно, не страшно. Зато двадцать лет спустя он опять дома!
На противоположном углу сверкало новизной здание прокуратуры. Смотри-ка, - читал в интернете - прокуратура горела. Восстановили. Такие заведения восстанавливают быстро.
Рядом с прокуратурой всегда было покойное пароходство. А сейчас? Он посмотрел в ту сторону и вдруг увидел какой-то памятник в торце Дерибасовской.
- Это что такое?
Он спустился ниже и поразился. Низенький, шустрый человечек, опирающийся на лопату и похожий на карикатурного императора Павла Первого, оказался – кто бы мог подумать? – Иосифом Дерибасом! Ну-ну, интересно, чем это Дерибас создателям памятника ложку изо рта выбил?
Он вдруг испугался чего-то и торопливо вернулся назад и зашел в третий номер. Нет, слава Богу, памятник Заменгофу на месте. Но отреставрированный, покрашенный и даже, кажется, отлакированный. И стоял памятник теперь не на старом колодце, а на вполне культурном и оттого скучном постаменте.
- Хоть так… - вздохнул он.
Кафе, прежде ютившееся в подвале на углу, теперь обитало и на улице. А раньше… Какие тут подавали вареники с вишнями! Он вспомнил, что именно здесь обмывали они свой первый миллион. Рублей, заметьте, рублей! Смешно, да? А тогда им казалось, что весь мир под ногами. Он, Левка, Жорик…
- Главное, чтоб был мир между ногами! – смеялся Левка. Левка… Да, надо будет успеть заехать завтра на кладбище… Левка…
Когда их осталось двое, спустя время, начались всяческие подозрения и стычки, Жорик первый предложил разделить бизнес.
- Дружба дороже! – сказал он. – А когда нет доверия, дружба ржавеет!
Когда собрался уезжать, вернее, когда его «уезжали», именно Жорик дал приличную цену за весь бизнес. Так что, очень даже было с чего начинать в Америке. Да и связи кое-какие имелись. Только часть недвижимости он Жорику не отдал. Чтоб хоть какая-то зацепка в Одессе осталась. А теперь оказалось, что недвижимость стоит много, очень много. Собственно, потому он здесь.
Все это он вспомнил уже на бульваре, который почему-то не понравился. Прилизанный какой-то, короче, не родной! А лестница? Нет, она-то вполне ничего, но дальше, дальше море закрывала уродливая высотка-зуб. Такие он сначала строил на Брайтоне. Думал для цветных, оказалось для наших…
Потом, конечно, пошли более серьезные проекты, но и тогда кусок оказался сладким.
Рядом на скамейку плюхнулась раскрашенная девица. Штаны на ней были спущены гораздо ниже бедер, открывая почти до половины подержанные ягодицы с непонятной птичкой на левой.
- Нравится? – спросила она, заметив его взгляд.
- Нет! – признался он.
- Тогда ты пидор! – предположила девица.
- Нет! – еще раз ответил он.
- Тогда, в чем дело? Хочешь, но не можешь?
- Могу! - сказал он. – Но не хочу!
- Почему? – оторопела она.
- Потому что, когда я был такой, как ты, девочки очень-очень боялись, что их, не дай Бог, трахнут! Средств защиты почти не было, аборты без обезболивания…
И девочки эти были желанны.
А сейчас вы все боитесь, что вас, не дай Бог, не трахнут. И предлагаете себя, как кто может. Штаны, вот, спускаете…
- Малохольный! – отреагировала девица. – Тебя в холодильнике делали!
- А тебя делали, когда мама не хотела, а папа не старался! – выпалил он.
Достала ведь!
- Ух, ты-и! – обрадовалась девица. – Так ты свой! Из Города!
И пошла себе, виляя птичкой на попе.
- Свой… - огорчился он. – Я ей свой! Дожил…
Настроение стало портиться и, как всегда, когда прежде надо было прийти в себя, он пошел в сторону Воронцовского дворца, но дошел только до места, где прежде поражала красотой чугунная ограда, очутившаяся, в конце концов, на даче у какого-то очередного вождя. Там он повернул налево и пошел по Матросскому переулку до первого же двора, пересек его и очутился у старинных ворот с напрочь выломанными украшениями, прошел чуть вниз и… очутился на даче! Справа невдалеке имелась двухэтажка, а прямо перед ним был домик, сколоченный, вроде, из чего попало. Дача… Нет, даже, скорей, курень. Такие прежде сколачивали подле моря на персональном причале, вымоленном у государства. А тут в самом центре Города, ну, просто центрей не бывает, в минуте от Приморского бульвара… Но и это еще не все! Дальше вниз вела узкая-узкая лестница, и он пошел по ней. Пахло мочой. Видно нынешняя цивилизация добралась и сюда, в заповеднейший уголок.
- А кран? – спохватился он. Там внизу еще красовалась колонка от которой можно было напиться. Красовалась… Барельеф на стене еще частично сохранился. А крана не было…
Он вышел на Военный спуск и пошел вверх к Сабанееву мосту. Слева прижала улицу к земле мусульманская многоэтажка, справа почти обвалилась штукатурка с домов. Обойдя мусульманское строение, он поднялся на Екатерининскую площадь. Привычного утюга – памятника потемкинцам – не было, зато в центре площади красовался памятник Екатерине Второй.
- Идиоты незрячие! – подумал он, глядя на памятник. Старый-престарый реставратор Антон Антонович Хурмузи коллекционер и интеллигент как-то показал ему фотографию того, первого памятника.
- Смотри на чем она стоит! – смеялся Антон Антонович. – Она же на моем тезке стоит!
И правда, постаментом Катьке, как ее назвал Хурмузи, служил огромный, стилизованный фаллос. А чтоб сомнений в замысле скульптора не было, вокруг него еще красовались несколько мужиков… Потом, когда пришли большевики, Екатерину убрали, а на ее место, то есть, на фаллос водрузили Карла Маркса из папье-маше. Впрочем, и он на этом почетном и соответствующем вполне постаменте простоял недолго – ветром сдуло.
А теперь памятник восстановили. С тем же постаментом!
Он глянул на часы. Потом отыскал телефон-автомат, вставил купленную еще в отеле карточку, набрал номер…
Когда ответили, произнес:
- Через десять минут в Пале-Рояле!
Тот, кому он звонил, жил, как и прежде в переулке Чайковского, 18, три минуты ходу, причем, не спеша.
Оставив карточку в автомате, поднялся по Екатерининской вверх, вошел в Пале-Рояль и сел за столик кафе, расположившегося у фонтана. Оставалось немного времени, и он вдруг подумал, что решение еще не принял. С одной стороны, не хотелось окончательно рвать с Городом, с другой… Этот Город ему явно не нравился.
- Зачем было приезжать? – спросил сам себя. – Все можно было решить и так…
Он не успел додумать. На кресло против него опустился его старинный друг, бывший партнер и соратник. Перемолвились приветствиями. Без объятий, похлопывания друг друга по спине, возгласов. Деловые люди собрались на деловую встречу.
- Что ты решил? – спросил Жорик. – Мне эта земля нужна любой ценой! Любой! – подчеркнул он.
- Что ты предлагаешь? – вопросом на вопрос ответил он. Одессит, все-таки.
- Пять миллионов за все!
- Семь! – сам этого не ожидая, выпалил вдруг.
- Хоп! – обрадовался Жорик. – Как будем рассчитываться?
- Ты позовешь вон того мальчика с ноутбуком, - предложил он Жорику, показывая на столик позади, - соединишься со своим Amsterdam Saving Bank и со своего счета номер…
- Понял, понял, - засмеялся Жорик, - переведу семь лимонов в Bank of New York на счет…
И он назвал номер счета.
Посмеялись…
- А как с бумагами? – спросил Жорик.
- Вернусь домой и все подпишу! – он вдруг понял, что назвал Америку домом, но почему-то не удивился. – Ты же знаешь, я никогда не обманываю.
- Знаю… - тяжело вздохнул Жорик. Он посидел мгновенье, прикрыв глаза и что-то прикидывая, а потом выдохнул: – Решено!
Так и сделали. Вроде, все. Задерживаться не хотелось. Ни за столиком, ни… в городе. Простились. Едва он скрылся, Жорик достал телефон и быстро-быстро стал набирать номер. Сказав в трубку два слова, он протянул руку с телефоном назад. Кто-то, сидевший сзади, взял трубку, протер ее и бросил в фонтан.

Киллер вот уже полдня сидевший на чердаке дома, находящегося против гостиницы, услышал вибрирование мобильника. Он достал трубку и тихо сказал:
- Да!
- Все отменяется! – услышал в ответ.
Отменяется, так отменяется. Киллер был даже немного рад.
В свое время, от человека, которого он должен был убить, ему перепало несколько выгодных, очень выгодных, заказов...

Александр Бирштейн
 
ФиллипокДата: Суббота, 25.04.2015, 08:05 | Сообщение # 319
Группа: Гости





неплохой рассказик "за жизнь"!
 
ПинечкаДата: Суббота, 09.05.2015, 05:48 | Сообщение # 320
мон ами
Группа: Администраторы
Сообщений: 1105
Статус: Offline
Земляк

Мы встречались в израильском Союзе воинов и партизан, инвалидов войны против нацизма. Раскланивались, но, так получилось, что кажется, ни разу за почти двадцать лет не перекинулись и словом. Во всяком случае, до поездки в Танковый музей, где мне предстояло быть гидом, я и не
догадывался, что он киевлянин.
В автобусе он подсел ко мне и не умолкал до приезда в Латрун. 
Я не прерывал его. Даже в местах, которые не могли оставить меня равнодушным.
Возвратившись домой, мне захотелось перенести на бумагу то, что меня заинтересовало в его рассказе: неожиданный собеседник задел много такого, что во мне продолжало кипеть..
Ладно, всё что может показаться нескромным – выброшу. Оставлю только то, без чего его рассказ был бы не совсем понятным.
Авось читатель простит меня и не посчитает это хвастовством.
Оставлю всё в такой же последовательности, в которой услышал.
«Ион, сейчас вы поймёте, почему этот разговор начинается так поздно, и почему он не мог не состояться. Я, можно сказать, узнал вас ещё в Киеве. Просто подпись и печать поставил, можно сказать, несколько дней назад.
В Киеве мы ни разу не встретились. Хотя впервые я услышало вас в ту пятницу, когда мой брат вернулся домой после заседания ортопедического общества. Моего брата вы, безусловно, знаете и помните: Семён Борисович. Ваш коллега ортопед-травматолог.
Да, да, не удивляйтесь! Я знаю, что вы были дружны. Он мне даже рассказал, что дружба не ограждала его от профессиональной субординации. Рассказал, как вы однажды дали ему втык за какую-то гипсовую повязку, сказав, что стыдно допускать такую ошибку врачу, который был на фронте хирургом в медсанбате…
Так вот Сёма рассказал, что случилось на заседании ортопедического общества, на котором обсуждался доклад выдающегося московского профессора-ортопеда-травматолога Аркадия Владимировича Каплана. Кстати, я тоже Аркадий..
Тишину после доклада нарушил профессор Новиков. На хорошем подпитии, что не было случаем исключительным, он закричал:
– Какой там к чёрту Аркадий Владимирович, если он Арон Вольфович!
К председательскому столу, хромая, вышел один из самых молодых ортопедов, Деген, и сказал председателю, члену-корреспонденту Академии наук:
– Фёдор Родионович, это пьяное дерьмо – ваш второй профессор, а вы не отреагировали.
– Ну, перестаньте, Ион Лазаревич. Стоит ли прерывать заседание общества?
– Фёдор Родионович. Не странно ли, что именно вы, настоящий русский интеллигент, не отреагировали на антисемитский выпад вашего заместителя?
Очень странно. Придётся оказать вам услугу.
И Деген повернулся к профессору Новикову:
– Ну-ка, Николай, вон из аудитории! Я кому сказал? Немедленно! Ты, что хочешь, чтобы я тебя выбросил? Противно, конечно, прикасаться к говну, но придётся. Ты же знаешь, как тебе будет больно?
Новиков встал и, пошатываясь, покинул аудиторию.
Я тогда спросил Сёму: как отреагировали врачи? Он долго думал, уставившись в стенку. Вы же знаете, как он смотрит, когда не может ответить сразу. А потом подробно в лицах показал.
Это был интересный рассказ.
Высказывание одной профессорши я вспомнил перед самым моим отъездом из Киева:
– Чего ещё можно ожидать от этого бандита?
Перед отъездом в Израиль я прощался с главным инженером нашего завода. То да сё. И вдруг он сказал:– Завидую тебе, Аркадий. Ты едешь в Израиль. Там Деген. Ты сможешь у него лечиться. А у меня нет такой возможности.
Хирург он действительно милостью божьей, хоть и бандит и хулиган. Сёма о вас такого
никогда не говорил.
В Израиле я впервые увидел вас тоже в пятницу. Когда я в первый раз пришёл в наш Союз. Чуть раньше полудня. Все сидели за столами, на которых была селёдка, лук, колбасы, хумус, тхина, какие-то салаты, хлеб и, конечно, водка.
Председатель Союза Авраам Коэн с рюмкой в руке ходил между столами и рассказывал недельную главу Торы! Как он рассказывал! С каким увлечением! Как соединял Тору с нынешним положением Израиля! И, что удивительно: Тора, а порой с юмором!
До чего же умный и остроумный человек!
Поразительно, но позже я узнал, что Коэн абсолютно не религиозен.
Это же просто невероятно, а так приобщал к Торе ничего не знающих о ней балбесов.
Я заметил вас за крайним столиком. Но ещё не знал, что это и есть тот самый киевский Деген, о котором так много рассказывал мне мой старший брат.
До самой смерти Авраама я не пропустил в Союзе ни одной пятницы. Я уже узнал, что это вы и есть Деген, но удивлялся тому, что вы всегда за крайним столиком.
Потом обратил внимание, что абсолютно на всех фотографиях вы всегда в последнем ряду. Честно говоря, это меня удивило. Но я вспомнил, что Сёма не без юмора рассказывал, как в Киеве на всех заседаниях ортопедического общества вы все годы всегда сидели на одном и том же месте – в последнем ряду..
Нет уже этих замечательных пятниц. Стыдно признаться, но только оттуда у меня некоторое, поверхностное, представление о Торе. Чтение Торы меня утомляет. Как-никак, я на четыре года старше вас. А тогда, когда Авраам Коэн, отпивая водку, рассказывал, я казался себе участником каждого события, описанного в Торе.
Вот вам и роль личности.
Ничего плохого не могу сказать о нынешнем нашем президенте Союза. Бывший генерал. Человек явно порядочный. Авраам был всего-навсего старшим сержантом.
М-да. Никогда не забуду, как над его могилой вы сказали только одну фразу:
– Сейчас мы хороним наш Союз.
Тогда, можно сказать, я не понял. Сейчас уже очень хорошо понимаю ту вашу фразу над могилой Авраама.
Стал к вам приглядываться. Иногда мне хотелось сказать вам, что я Сёмин младший брат. Но как-то не выпадало повода. Да и десять лет, будучи с вами в одном Союзе, можно сказать, я ничего не знал о вас. Правда, иногда слышал разговоры, что вы хорошо воевали. Но как-то не задумывался над тем, что вы, на четыре года моложе меня, кадровика призыва тысяча девятьсот
тридцать девятого года, успели столько повоевать.
Старики в Союзе в основном говорили о вас только как о враче. Хорошо говорили.
В девяносто девятом году я прилетел в Киев на Сёмино девяностолетие. Вот тогда в Киеве я узнал о вас именно то, что могло бы меня приблизить к вам.
Понимаете, я понял, что вы израильтянин до мозга костей.
Причём, такой израильтянин, который не терпит тех своих соотечественников, что в душе не распрощались со своим прежним гражданством.
Простите меня, но такие люди, как правило, националисты и шовинисты. А я не выношу националистов.
В тот приезд в Киев я узнал, что вы совсем не националист, что вы были почитаемой личностью среди украинских националистов, и что многие из них были вашими друзьями.
Тут я должен перед вами извиниться.
На банкете
Сёма поднял тост за вас. Многие просили передать вам привет. А я, возвратившись в Израиль, всё ещё не подошёл к вам. Ну, ладно, думал, дружил с украинскими националистами. У скольких ярых антисемитов есть любимая фраза, вроде бы доказывающая их порядочность:
– У меня есть друзья евреи.– Ну и что?
Многие новые соотечественники сменили идеологию. Был коммунистом – а в Израиле стал ярым антикоммунистом. Понимаете, я ещё не был уверен в вас.
В ту поездку в Киев я ещё не знал, что у вас есть не только медицинские публикации.
Совсем недавно мне рассказали, что вы написали много рассказов и даже книги.
И я начал читать написанное вами. Я не большой специалист в литературе. У меня при чтении всего два критерия: интересно, или неинтересно.
Так я вам скажу, и это не комплимент, я вообще не умею делать комплиментов.
Интересно! Но главное не это.
Прочитав ваши рассказы, я, наконец, узнал, что вы не националист и не шовинист. А рассказом «Танк» вы меня взорвали! Я увидел, что мы с вами единомышленники, что я должен подойти к вам. Что я должен объяснить вам, что сделало меня таким, какой я есть.
И вас и меня инвалидами сделали немцы. А мы ненависти к немцам не испытываем.
Причём, вы, можно сказать, бескорыстнее меня. У меня основательная причина.
В Израиле от многих я слышу:– Поехать в Германию? Ни в коем случае! Поехать в страну сплошных антисемитов?
А кто доказал, что Германия страна сплошных антисемитов?
Поехать в Германию нельзя, а во Францию можно? А что французы творили во время войны! А задолго до войны? А дело Дрейфуса?
И как благородные французы повели себя, когда Дрейфуса уже реабилитировали? Они убили своего великого Золя только потому, что он был за правду, за справедливость, выступил в защиту Дрейфуса.
Да что говорить! Назовите мне страну в Европе стерильную от антисемитизма, куда можно поехать, если в Германию поехать нельзя. В Испанию? В Англию? Может быть, в Хорватию? Придумали миф о благородных датчанах. Но выяснилось, что они вовсе не спасали евреев, а здорово наживались на переправке их в Швецию. О Норвегии уже не говорю.
И о Латвии, Литве и Эстонии. Чем они отличаются от Украины и Белоруссии? А от областей России,
которые были оккупированы немцами? Так может быть и в Россию ехать нельзя?
Одна Финляндия стоит исключением. Только потому, что ею правил благороднейший маршал Маннергейм.
Самое смешное, что он был не финном, а самым настоящим немцем, которому по нашим представлениям полагается быть антисемитом.
Но в нём не было ни одной клетки с антисемитизмом. Всё не так просто.
По вашим рассказам, я увидел, что вы понимаете это не хуже меня.
Не знаю, когда Вы, бывший коммунист, пришли к такому заключению. А я ещё в тысяча девятьсот сорок втором году…
В армию меня призвали, повторюсь, в тридцать девятом, когда мне исполнилось восемнадцать лет, и я окончил десятый класс. Войну начал под Львовом сержантом-пехотинцем, заместителем командира стрелкового взвода. Не стану вам морочить голову рассказом о моём пути к младшему лейтенанту с одним кубиком на петлицах, и к летнему наступлению под Харьковом в сорок втором году.
Какое это наступление! Как мягко-иносказательно сказали бы фронтовики – сплошное блядство, Вы, надо полагать, и без меня знаете.
Меня ранило в левую ногу, в самом верху, возле тазобедренного сустава. Уже потом, через несколько месяцев, врач в госпитале сказал, что мне невероятно повезло. Ещё бы, буквально на миллиметр правее – бедренная артерия. И я через пару минут остался бы без капли крови.
Но тогда я лежал беспомощный, один, рядом с трупом моего солдата. Остатки моего взвода
убежали. Я их не обвиняю. Если бы меня не ранили, я убежал бы вместе с ними.
Обстановочка ещё та!
Больше суток я подыхал от жажды на поле. Кругом ни души. Только трупы. Ни наших, ни немцев. Я мечтал о смерти. В моём пистолете ТТ ни одного патрона..
К концу второго дня, когда уже смеркалось, на меня наткнулся украинский дядька Евмен Полищук. Уложил меня на плащ-палатку. Не знаю, сколько времени он волок меня до своего дома, что недалеко от центра села. Добро, было уже темно, когда он тащил меня по улице. В доме нас встретила его жена Горпына. С испугом она убедилась в моей ярко выраженной еврейской
внешности. Сейчас мой шнобель значительно увеличился в размерах. Но и тогда он
был отнюдь не маленьким.
Полищуки были людьми немолодыми. Надо полагать, и до войны они не роскошествовали. А сейчас они жили просто на грани голода. А тут ещё я. Мы ели всё. Были бы тараканы, мы бы и их съели. Но Горпына как-то сказала:
– Голод это, конечно, ужасно. Но это не самое ужасное. Самое ужасное, Аркадий, то, что ты яврей.
В селе немцев не было, но за порядком следила украинская полиция. Я не знаю, что хуже. У Полищуков в хате был подпол. А я ведь фактически неподвижный. При малейшем шевелении Полищуки накрывали меня в углу за печью всем, что было в доме. Вы врач и можете себе представить, какой подвиг совершала Горпына, ухаживая за мной.
Перевязка раны была невозможна. Место такое, что не перевяжешь. Потом в госпитале врач поражался, как удалось в тех условиях заживить такую рану. Чудо!
Зима. В тот вечер Евмен принёс замороженную кормовую свеклу, мы грызли её. Не могли подождать, пока она разморозится, или сварится, или спечётся. Как мне объяснить вам, что значила эта свекла после более двух суток абсолютного поста. Но была ещё одна радость.
Евмен узнал, что Красная армия наступает на Дону. Кто-то из односельчан сказал ему по величайшему секрету. Эта весть была воспринята мною с не меньшей радостью, чем замороженная свекла.
Но начались очень тяжёлые дни. В селе появился немецкий гарнизон. Украинская полиция усилила бдительность, всячески демонстрируя свою верность оккупантам. Я научился полностью замирать, задыхаясь под кучей старых ватников, рванных жёстких лоскутов бывших ковров и прочего тряпья, когда в хату вваливал полицай Василь. Может быть, я стал йогом?
Разумеется, я его не видел. Слышал только. Об этом полицейском с гневом рассказывали Полищуки. В сорок первом году он убивал евреев, прикарманивал все их пожитки.
Однажды, когда Васыль приблизился к печи, к куче, под которой я лежал, Горпына симулировала потерю сознания. Полищукам был известен немецкий приказ осени сорок первого года: за скрытие евреев расстрел.
В тот день под своей грудой я сразу услышал, что Васыль вошёл в хату не один. Как всегда я замер. Как всегда умирал от страха.
Удар ноги по груде, под которой я скрывался, не причинил мне особой боли. Возможно, и на большую боль я бы не отреагировал. Но, вероятно, слетела какая-то часть укрытия, и Васыль стал разгребать кучу. Я встал. Васыль с трёхлинейкой на ремне отскочил к столу, за которым сидел офицер ЭсЭс..
Это был вполне интеллигентного вида человек примерно моего возраста. Звания его я не рассмотрел, так как он был в расстёгнутом чёрном мокром пластмассовом плаще. Но форма – офицера ЭсЭс. Я с трудом стоял после лежания скрюченным за печью.
О состоянии своём рассказывать не буду. Понимал, что это последние минуты моей жизни. Жаль было Полищуков. Васыль стоял напротив меня рядом с офицером, Полищуки – справа от меня между столом и кроватью.
Горпына тихо плакала. Васыль, обратившись к офицеру, указывая на меня, крикнул:
– Це жыд!
– Юде? – Спросил офицер, смотря на меня.
Я утвердительно кивнул. Офицер вытащил из кобуры пистолет. «Вальтер», успел я заметить. Можно сказать, единственным моим желанием в этот момент было умереть достойно. Не выдать того, что творилось в моей душе.
– Юде? – Ещё раз спросил офицер, играя своим «Вальтером». Я ещё раз утвердительно кивнул, изо всех последних сил стараясь, чтобы кивок выглядел гордым.
Офицер на табурете резко повернулся вправо, вскинул руку с пистолетом и, не целясь, выстрелил в Васыля. На таком расстоянии не было необходимости целиться. Только один выстрел. Мёртвый полицай Васыль лежал рядом со столом, а около него валялась трёхлинейная винтовка образца 1891-1930 годов...
Ноги тряслись, но я продолжал стоять. Евмен в пояс поклонился офицеру. Горпына подскочила и поцеловала его левую руку. В правой всё ещё был пистолет.
– Nehmen Sie bitte Platz, – сказал офицер, глядя на меня.
– Danke, – ответил я, и сел на кровать. Офицер вложил пистолет в кобуру и, вероятно, догадавшись, что я понимаю немецкий язык, сказал:
– Через час будет темно. Труп закопайте в огороде. А вам надо уходить из села.
Я запомнил интеллигентное лицо этого немца. Офицер ЭсЭс. Пусть даже вафен ЭсЭс. Пусть даже немецкий армейский офицер. Пусть даже просто немец, как просто украинцем был Васыль.
Какое это имеет значение?

Слава Всевышнему, Полищуков, вернее, их детей мне удалось отблагодарить после войны, после того, как я окончил институт.
Боже, что бы я отдал, чтобы поблагодарить этого офицера ЭсЭс! Эх! Пришёл бы к этому эсесовцу с поллитрой!

Ион Деген

3 ноября 2014 г.
 
МиледиДата: Среда, 27.05.2015, 05:46 | Сообщение # 321
Группа: Гости





Перечитывая в преддверии праздника Шавуот Книгу Рут, я вдруг вспомнила олимовскую историю, рассказанную мне подругой много лет назад. Не перестаю удивляться круговороту жизненных коллизий, их определенной цикличности, порождающей вечные сюжеты

Когда в начале девяностого неожиданно пришло разрешение из ОВИРа, Мара, иссохшая и почерневшая от горя, почти не воспринимала окружающий мир...
За два года до того гебня под видом милиции накрыла компанию молодежи, тайно праздновавшую Пурим – видно, гад какой-то настучал – и увезла ребят, принявших крепко: и в силу неофитского восприятия еврейского ритуала, и в силу мощной русской традиции. Били их сильно и умело – никаких следов.
Дали по пятнадцать суток – за хулиганство и нарушение закона о борьбе с пьянством и алкоголизмом. Только вскорости у Нолика, младшего сына ее, отказали почки, и бесплатная медицина оказалась бессильной, а слабые попытки усилить ее взятками лишь протянули сыновьи муки, и умер он.
Старший, Марк, отделался тогда легче и после смерти брата стал активистом зарождавшихся демократических движений, выходил на митинги, где участников тоже били и увозили в “воронках”.
За сопротивление властям – расквашенный в драке милиционерский нос – дали Марку два года колонии строгого режима, откуда мать получила его труп: убит сын был кем-то из блатных, хозяйничавших в колонии, через три месяца отсидки.
Бандитская заточка умело рассекла его сердце.
И осталась Мара с двумя невестками-вдовами: Олей и Руфой. А запущенные много лет назад документы их на выезд в Землю Обетованную гнили себе потихоньку где-то в инстанциях...
И, вдруг – на тебе! – разрешение! Сколько лет сыновья за него боролись, да не дожили!..
И сидели вечером ошеломленные вдовы: старуха и две молодые, обсуждая неожиданно свалившуюся новость.
– Как же я поеду туда без Марика? – стенала Ольга, – Как я смогу одна?
– Ну, чем я тебе могу помочь? – оправдывалась Мара. – Стара я уже другого мужа тебе родить, ты уж, Оленька, как-нибудь сама устраивайся!
– А мне, мама, идти некуда, вы же знаете, – говорила Руфа. – Ваш народ – мой народ, и ваш Бог – мой Бог! И я – с вами.

И вспоминала Руфа, названная так по прихоти отца, любившего красивые нездешние имена и артистку Нифонтову, как приехала она из глубинки на учебу, как увлеклась третьекурсником Арнольдом, Ноликом, тайно вместе с братом увлекавшимся изучением древнееврейского языка. И как вместе с ним училась она читать справа налево и постигать мудрость древнего народа.
Как вместе с друзьями – тайком, в лесу или на чьих-то дачах – праздновали они еврейские праздники.
И как была она изгнана родителями и проклята ими за эту связь.
И как тайно повенчали их с Ноликом под хупой, и стал он называть ее Рут, Рута Моя Душистая…
…И уехали Мара и Рут в Израиль.
И был их первый дом на Родине в мошаве.
И надо было как-то жить.
Денег, выделенных государством, казавшихся издалека гигантской суммой, едва хватало, чтобы свести концы с концами, и Рут прирабатывала на разных черных работах – на уборке, в основном.
Однажды хозяйка, у которой они снимали жилье, рассказала Рут, что в ближайшие недели созревает черешня, и будет массовый сбор, куда привлекают всех. И позвонила в другой мошав, на Севере, засаженный черешневыми деревьями, и договорилась насчет Рут с мошавным секретарем по имени Боаз.
И повез автобус Рут ранним утром на сбор черешен.
Боаз приветствовал олимку, сказал ей пару приятных слов об ее отношениях со свекровью, про которые ему рассказали, и разъяснил условия: деньгами не платят, но десятина от сбора – ее. Ешь, продавай, что хочешь делай!
И собрала за день Рут десяток ведер, и к ночи вернулась к себе с одним. Мара оценила работу невестки шекелей в сто, не меньше, и собралась наутро везти черешню в город, на шук.
И стала расспрашивать: что там и как? И надумала: в те несколько дней, что идет сбор, может, не стоит Рут мотаться туда-сюда, уставать в дороге, да и деньги зря тратить. Может, стоит, как-то там пристроиться переночевать, а с зарею – и на сбор!.
– Ты вот говоришь, начальник там интересный. Так ты приоденься, накрасься. Мужики – они все одним миром мазаны, может, отнесется к тебе хорошо, поможет как-то?
И послушалась Рут свекровь свою, Мару, и сделала, как та посоветовала. А к вечеру подошла она к Боазу и спросила, нельзя ли у кого-нибудь в мошаве переночевать, дабы туда-сюда не мотаться? “Почему нет? – ответил Боаз. – Никаких проблем! Можешь переночевать у меня в виноградной беседке, на свежем воздухе”.
И она согласилась.
А в беседке у Боаза стояли старые кресло и диван, а также телевизор.
И легла усталая Рут, не раздеваясь, на этот диван, в то время, как хозяин, попивая пиво и грызя семечки, смотрел по телевизору баскетбол. Громкость, правда, поубавив.
И легла усталая Рут, и тут же провалилась в сон. И снился ей Нолик, и шептал он ей, обнимая: “Рута моя душистая!”…
А ночь кружила небосвод, и из темно-синего он стал черным, и зашла луна.
И где-то залаяла собака. Рут открыла глаза и сначала ничего не увидела, так темно было. Но потом глаза привыкли ко тьме, и разглядела она силуэт мужчины, посапывающего неподалеку от нее в кресле. Он выглядел так уверенно, от него исходила такая сила, такое спокойствие, что маленькой Рут неожиданно захотелось оказаться в замке его сильных крестьянских рук. Но она тихо лежала, разглядывая огромные южные звезды, проглядывающие сквозь просветы листьев. И вдруг что-то толкнуло ее и, покинув диван, она устроилась подле Боаза, положив голову на колени его.
А ночь кружила небосвод...
И проснулся Боаз, и с удивлением увидел женщину, спящую в неудобной позе, с головой на коленях его.
– Ты кто? – спросил он, не разобравшись спросонок.
– Я – Рут, я хочу быть с тобой, возьми меня.
– Да ты что, девочка! Я не молод, не богат! Что ты нашла во мне?
Но тут же заколебался: “Не бойся: все, что скажешь, сделаю тебе, ведь весь народ знает, что ты достойная женщина.
А пока переночуй, утро вечера мудренее!”.
И лежала она в его изножье до утра, и поднялась в темноте, когда еще не мог бы человек узнать другого.
И сказал он: “Пусть не знают, что женщина была в моем винограднике”.
И отработала она еще день, и с черешнями своими заработанными вернулась к свекрови и рассказала ей про ночное приключение с Боазом.
И тогда показала ей Мара старую бумагу, давнишний вызов из Израиля для воссоединения семьи, от имени Боаза Халеви.
И вздрогнула Рут, ибо именно так звали мошавного секретаря...
И, поколебавшись, позвонила она ему, и встретились они на набережной Тель-Авива, а потом встречались еще и еще, и в конце концов увез Боаз Рут и Мару к себе в мошав, а по прошествии Суккот сделали Рут и Боазу хупу, и стали они жить-поживать…
И родился у них сынок, которого назвали Овед.
А нянчила его старая Мара, к которой вернулось ее забытое первое имя – Наоми. Ибо от пережитой горечи (“мара”) возвратилась она к жизни и оказалась не такой уж и старой, а даже дамой, приятной (“наоми”) во всех отношениях.
И кивали соседки на ее внука: “Какой у Наоми сынок!”.

Ривка Лазаревич, Иерусалим, 2011 г.
 
ГостьяДата: Среда, 03.06.2015, 06:23 | Сообщение # 322
Группа: Гости





прекрасная повесть о непредсказуемых поворотах Судьбы!
 
дядяБоряДата: Четверг, 04.06.2015, 08:47 | Сообщение # 323
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 431
Статус: Offline
ещё один рассказ сегодняшнего юбиляра:

ТЕЛЕГРАММА

Профессор Бенджамин Орен перекатывал во рту леденец. Стюардесса, официальная, как пресс-атташе государственного секретаря, подала ему леденец на подносе.
Неудобное кресло самолета "Ан-24" и окутывающая, вероятно не только его, недоброжелательность послужила импульсом для сравнительной оценки авиакомпаний.
Из Сан-Франциско в Нью-Йорк и дальше в Москву он летел самолетами компании "Пан-Америкен". Бизнес класс был здесь вполне удовлетворительным, хотя заметно уступал бразильским или таиландским лайнерам.
Но всем авиакомпаниям профессор Орен предпочитал "Эль-Аль". Он знал, что в израильских самолетах "мальчики" надежно защищают его от террористов. Но "мальчики" не бросались в глаза.
Стюарды и стюардессы ненавязчиво преодолевали барьер официальности. Атмосфера большой семьи возникала с первых минут полета. Не было необходимости заблаговременно заказывать кошерную пищу: в "Эьл-Аль" не было некошерной. Профессор Орен не терпел фанатизма, но признавал только ортодоксальный иудаизм.
В науке и в жизни профессор был максималистом.
Научная работа должна быть фундаментальной, отлично аргументированной. Предположения годятся лишь на первой стадии , когда созревает научная гипотеза. Но сама работа должна включать только отлично документированные объективные данные продуманных и точных исследований.
Убедительный факт, перед которым, как говорил Павлов, следует снять шляпу.
Именно этот максимализм выдвинул профессора Орена в когорту выдающихся нейрофизиологов.
К религии он тоже подходил с позиций ученого. Объективных данных было предостаточно, чтобы не сомневаться в существовании Творца. Можно быть верующим или неверующим.
К последним у профессора Орена не было претензий. Можно быть верующим и не религиозным. Возможно, сам он был религиозным потому, что воспитывался любимым дедом, раввином, эмигрировавшим из России.
Но к реформистам профессор относился с несвойственным ему пренебрежением. Он сравнивал их с некоторыми коллегами, которые ничего не привнесли в науку, а широкой публике громко известны только благодаря навязчивому популяризаторству и хорошо организованной рекламе. Они даже чем-то вредны науке, создавая в сознании обывателя далекий от реального образ ученого.
Профессор поправил сползавшую ермолку. Он вспомнил московскую синагогу, в которой молился вчера вечером. Странно...
В институте физиологии нервной деятельности он чувствовал себя свободно, в привычной обстановке - и это, несмотря на недостаточное знание русского языка.
А тут, в синагоге, его отторгала какая-то искусственность, природу которой он не мог понять ни вчера вечером, ни сейчас. Во Флоренции, в Токио, во Франкфурте - в любой синагоге, даже без языкового контакта с молящимися, обращаясь с молитвой к Богу, он чувствовал Его присутствие.
В Москве у него был языковый контакт с евреями, проявлявшими к нему явный интерес. Но что-то мешало ему сосредоточиться во время молитвы. Несколько раз он ловил на себе взгляд раввина, и взгляд этот, казалось, принадлежал не духовному лицу, а служителю ведомства, к которому американский интеллектуал не мог питать симпатий.
В Сухуми профессора Орена встретила представительная делегация физиологов. Ему понравились институт и обезьяний питомник. Несколько докладов на симпозиуме произвели на него хорошее впечатление. А его доклад, прочитанный на русском языке, был принят с восторгом. После приятного рабочего дня не менее приятной оказалась прогулка по праздничной набережной, заполненной беззаботными курортниками. Большой иллюминированный теплоход "Шота Руставели" был пришвартован к причалу у самой набережной в ожидании отплытия. Громогласное общение пассажиров на палубах с оставшимися на берегу. Преобладание гортанной речи, придававшей еще больше пряности романтике южного порта.
В гостиницу он вернулся поздно вечером, слегка перегруженный отличным грузинским вином.
Рано утром профессор не без труда разыскал синагогу, хотя дежурный администратор, молодой предупредительный грузин, очень подробно объяснил, где она находится, и даже вполне профессионально нарисовал схему улиц.
Молящихся было немного. В отличие от Москвы, здесь он почувствовал себя на месте, хотя окружавших его евреев до начала молитвы он ни за что не отличил бы от грузин или абхазцев.
Профессор сложил талит и тфилин в синий бархатный чехол, на котором золотыми ивритскими буквами было вышито изречение из Библии, и попрощался с оставшимися в синагоге евреями. Он должен был успеть позавтракать до того, как за ним в гостиницу приедут из института.
Но евреи сердечно пожимали его руку, не торопясь расстаться с ним. Профессор почувствовал, что не только сердечность этой встречи отдаляет момент, когда он сможет покинуть гостеприимную синагогу. Несколько коротких фраз на грузинском языке, которыми обменялись евреи. Какая-то скрываемая тревога повисла в воздухе... Профессор Орен не ошибся. Невысокий плотный еврей средних лет в фуражке, под которой могла бы спрятаться голова лошади, смущаясь, произнес: - Прастите, дарагой. Панимаете, мы, евреи, нэ любим себя афишировать. - Он прикоснулся к бархатному чехлу с ивритскими буквами, вышитыми золотом. - Панимаете, дарагой, было бы очин харашо, чтобы вы завернули это. Нэ надо, чтобы видели чужие... Стоявший рядом еврей тут же услужливо подал газету. Настроение было испорчено..
Накрапывал теплый летний дождик. Неторопливой походкой к профессору Орену направился долговязый милиционер - то ли грузин, то ли абхазец. Он лениво ткнул пальцем в сверток, завернутый в уже слегка намокшую газету: - Что это там у тебя? Профессор Орен был выше среднего роста. Но он посмотрел на милиционера снизу вверх и спокойно ответил. Крупнейший в мире нейрофизиолог мог бы проанализировать, сколько миллисекунд длился импульс из подкорки в кору головного мозга, пока отрицательная эмоция возбудила участок коры, хранивший память, пока по отросткам нервных клеток импульс достиг височной области мозга, пока двигательный центр речи послал команду мышцам гортани, языка и лица. Но главным была память. Профессор Орен помнил талмудический рассказ.
... В ту пору, когда в Римской империи исповедание иудаизма было объявлено вне закона и каралось смертной казнью, верующий еврей вышел из подпольного молельного дома с тфилин, скрываемыми в сжатом кулаке. К еврею подошел вооруженный центурион и грозно спросил, указывая на сжатый кулак: - Что это у тебя?
Еврей окаменел от страха. Он даже не подумал о смысле произнесенного ответа: - Крылья голубя.
- Крылья голубя? Покажи. Крылья смерти прошелестели над обреченным евреем. Он разжал кулак. На раскрытой ладони лежали... крылья голубя. Центурион с удивлением посмотрел на руку еврея, на крылья голубя и медленно, оглядываясь, пошел по пустынной улице.
С тех пор, говорит Талмуд, евреи во всем мире укрепляют ремешки тфилин в виде крыльев голубя.
...Профессор Орен стоял перед советским "центурионом" на пустынной сухумской улице. Теплый дождик прибил пыль. Капля сорвалась с листа олеандра и ударила по газете, в которую был завернут бархатный чехол с талит и тфилин.
Конечно, Советский Союз - не Римская империя. Определенно, посещение синагоги не карается смертной казнью. И все же профессор Орен не смог бы объяснить, почему на вопрос милиционера "Что это там у тебя?" он вдруг ответил на иврите:
- Канфей иона..
Маловероятно, что милиционер, грузин или абхазец, знал иврит. Маловероятно, что до него дошел смысл сказанного.
Канфей иона - крылья голубя. Но милиционер с удивлением посмотрел на сверток и медленно, оглядываясь, пошел по пустынной улице.
В этот день профессор был недостаточно внимателен во время симпозиума. Мысли его по непредсказуемым тропинкам убегали от докладов, возвращали профессора в синагогу к встревоженным евреям, от них - к длинному милиционеру, а затем еще дальше - в прошедшие века, на улицу Древнего Рима.
Лично ему еврейство не причиняло неудобства. Оно не влияло на его социальное положение. Свобода его совести никогда не ущемлялась. На его научной карьере не отразилось то, что он еврей. Он не страдал от антисемитизма, точнее сказать - он даже не сталкивался с ним. Только дважды...
...Тогда ему уже исполнилось пять лет. Семья жила в Бруклине. Дедушке зачем-то понадобилось поехать в Манхаттэн, и он взял с собой маленького Бенджамина. На углу Бродвея и Сорок Второй улицы рыжий верзила, забавляясь, сбил с дедушки черную широкополую шляпу. Дедушка поднял шляпу и укоризненно посмотрел на верзилу. Тот расхохотался и рванул дедушкину аккуратную пейсу.
Посмели обидеть его дедушку! Маленький Бенджамин впился зубами в твердую икру верзилы. Рыжий хулиган завыл от боли. Он мотал ногой из стороны в сторону. Но Бенджамин разжал зубы только тогда, когда соленая кровь пропитала штанину и, наполнив его рот, вызвала рвоту. Он долго отплевывался. Дедушка большим платком вытирал его испачканное кровью лицо.
А полицейский, поспешивший на крик, увел верзилу сквозь собравшуюся толпу.
Это было первое столкновение с антисемитизмом.
Второе состоялось относительно недавно.
...Выходки студентов университета в Беркли уже давно перестали удивлять профессора Орена. Он не обращал внимания на огромный плакат в окне штаба гомосексуалистов и лесбиянок. Он равнодушно проходил по кампусу мимо столов с пропагандистской литературой троцкистов и маоистов, мимо плакатов с красной пятиконечной звездой, серпом и молотом, мимо свастик и портретов Гитлера, мимо стендов организации освобождения Палестины с призывами уничтожить Израиль, мимо геббельсовских карикатур на израильских "захватчиков".
Но однажды карикатура привлекла его внимание. На фоне синей шестиконечной звезды, сплетенной с черной свастикой, он увидел свой профиль с увеличенным носом и выпяченной нижней губой. Надпись готическим шрифтом гласила: "Сегодня они владеют Беркли. Если вы их не остановите, они завладеют миром".
Профессор на мгновение встретился взглядом с сидевшим за столиком студентом. Он не был вполне уверен, но ему показалось, что это - один из студентов-медиков, который в прошлом году посещал его лабораторию. И это будущий врач...
У профессора Орена была возможность "осложнить" жизнь этого антисемита. Декан медицинского факультета - самый близкий друг Бенджамина. Старый квакер вечно спорил с ним на теологические темы. Но они любили друг друга. Кроме того, декан не терпел экстремистов, расистов и прочих антисемитов. Можно было направить декана к стенду с карикатурой. Демократия - демократией, а экзамены строго официальны..
Можно было направить. А зачем? Профессор Орен уже вышел из того возраста, когда впиваются зубами в икроножную мышцу. И сколько таких мышц в состоянии прокусить один человек?
...В Москве у него не было времени вспомнить о случае, происшедшем возле Сухумской синагоги. Большой театр. Пушкинский музей. Третьяковская галерея. Поездка в Архангельское и другие подмосковные имения. Все это - после встреч с коллегами, обсуждения работ и планов будущего сотрудничества американских и советских нейрофизиологов.
Ему хотелось встретиться с евреями, которым отказали в праве выехать в Израиль. Но гостеприимные хозяева великодушно старались не оставлять его наедине. Даже в синагоге рядом с ним постоянно появлялся еврей, старший научный сотрудник института. Профессор Орен не был настолько наивен, чтобы считать всех советских евреев праведниками. Еще дома, в Калифорнии, он договорился со своими израильскими друзьями, что по пути из Москвы свернет к ним в Реховот, чтобы неделю поработать в институте Вейцмана. Он любил этот институт. Он любил доброжелательную неформальную обстановку в лаборатории, насмешки сотрудников над всем и над всеми, включая себя. Любил удивительный, не похожий на привычный, демократизм и абсолютное отсутствие чинопочитания. Он любил неповторимую спокойную прелесть парка, с органично вписанными в него красивыми институтскими корпусами, служебными зданиями, уютными коттеджами профессоров и студенческим общежитием справа от въезда, за широким газоном с одинокими пальмами, общежитием "Бейт-Клор", в окнах которого нет плакатов гомосексуалистов и лесбиянок. Он любил тихие тенистые аллеи, не засоренные столиками пропагандистов. А главное - здесь почему-то даже не задумываешься над тем, что где-то существует антисемитизм.
В Вене он наконец-то распрощался с "Аэрофлотом". До встречи с "Эль-Аль" у него было несколько часов, и он решил использовать их для беглого осмотра Вены, в которой он, как ни странно, оказался впервые. В аэропорт он вернулся уже после того, как начали впускать в накопительный зал перед посадкой на израильский рейс. Он торопливо шел к своим воротам, сортируя в уме впечатления от увиденного при осмотре австрийской столицы. Он объехал Ринг. Здесь, в этом городе истоки чудовищного коричневого селя, обрушившегося на Европу. Может быть, именно в той уютной кондитерской или в громогласном баре была вызволена из ада сатанинская мерзость. Миллионы безвинных жертв. Разграбленные и разрушенные шедевры - плоды человеческого гения. В облике города профессор Орен тщетно искал хоть какой-нибудь намек на раскаяние. Специально постоял возле заброшенного и запущенного памятника советским солдатам. Комплекс показался ему помпезным и бесталанным. На фронтоне облупилась штукатурка..
Возле Ринга этот памятник явно был инородным телом. Памятник солдатам, победившим фашизм. Победили ли?
Вспомнилась обжигающая искусственность в Московской синагоге, испуганные лица евреев в Сухуми, долговязый милиционер, вопрошающий "Что это у тебя?"...
А здесь, в Вене? Подозрительное отношение к любому, кто мог быть причастным к ужасу Катастрофы, идея которой возникла в этом городе. Случайно ли возникла? Он задал себе этот вопрос на площади возле дворца-музея, глядя на то, как голуби бесцеремонно садятся на загаженную ими голову королевы Терезы, поместившей в трон свой внушительный зад. Может быть, уже у нее могла возникнуть идея уничтожения ненавидимых ею евреев?.
Задумавшись, профессор Орен подошел к воротам и предъявил билет молодому человеку в форменном костюме.
- Простите, господин, вы ошиблись. На Тель-Авив - в соседние ворота. Стоявший рядом с ним шатен в таком же костюме усмехнулся: - Какая разница? В какие бы ворота не ткнулся еврей, он, в конце концов, попадет в Израиль.
Профессор Орен внимательно посмотрел на шатена. Он не пытался определить, какой подтекст содержала произнесенная фраза. Он не пытался оценить неопределенную улыбку.
Ирония? Безразличие? Возможно, даже доброжелательность? На мгновение он представил себе шатена в форме офицера СС. И не здесь, в венском аэропорту, где форма офицера СС почему-то казалась профессору вполне естественной. Нет, не здесь, а в кампусе университета в Беркли.
Он посмотрел на часы. До отлета оставалось тридцать четыре минуты. Он круто развернулся и почти бегом направился в почтовый офис. Профессор Орен даже не подумал, как сформулировать текст телеграммы, отправляемой жене. Шарик паркеровской ручки, казалось, сам катился по голубоватой поверхности бланка: "Переезжаем в Израиль подробности из Реховота по телефону крепко целую Бен".

Иона Деген
, 1987 г.


Сообщение отредактировал дядяБоря - Четверг, 04.06.2015, 08:49
 
СонечкаДата: Четверг, 11.06.2015, 13:27 | Сообщение # 324
добрый друг
Группа: Пользователи
Сообщений: 222
Статус: Offline
Жизнь после смерти

Я умерла в автобусе номер четыреста пять, без четверти три пополудни, в час, когда день с хрустом переломился пополам и понесся, как мяч по ступенькам, подпрыгивая, к вечеру, а солнце так же стремительно покатилось в море, но ему еще долго было катиться; а на горизонте в мареве проблеснули небоскребы Рамат-Гана. Я ехала к Катьке, чтобы в кафешке возле ее конторы выпить капуччино и пожаловаться на жизнь.

Умерла я по собственной вине. В общем говоря, по глупости, а конкретней - от разбитого сердца. В самом-таки буквальном смысле - инфаркт. Глупые девушки до-, после- и вечнобальзаковского возраста умирают от разбитого сердца чаще, чем вам кажется.
Когда я умерла, хареди, который уселся рядом со мной, задравшей босые ноги на сиденье, только потому, что больше в автобусе не было мест, ничего не заметил. Он дремал, и дремала его черная шляпа на багажной полке, а умерла я, как и хотела еще с отроческих лет, с первых своих раздумий о смерти, - тихо и быстро. Конечно, если бы тот симпатичный бравый лейтенантик, что сидел слева и сзади, чуть наискось, занял бы место рядом со мной, а не с похожей на нежную серну йеменкой в сержантском чине, может быть, он бы и заметил, что я умираю, и попытался бы меня откачать, азартно вминая свои красивые смуглые руки в мою опустевшую грудную клетку... но нет. Лейтенант флиртовал с сержанткой, а моя душа - в сущности, я говорю "душа", но на самом деле это было и есть единственное оставшееся у меня я - выбралась из меня (из себя?), отряхнула ладони, сожалительно посмотрела на мое (свое?) сереющее лицо с закрытыми глазами, на никому - даже и ей уже - не нужное тело и безбоязненно вышла через окно автобуса, несущегося на запад.
В общем, она, то есть я, была права. Умерла так умерла.

Я уселась на крышу автобуса. Ветер не бил в лицо, потому что теперь я была частью ветра. Страховка покроет похороны, документы в сумке, а значит, о теле можно не беспокоиться. О душе пора подумать, скаламбурила я и засмеялась впервые после смерти.

Рая мне, судя по всему, не светило, в ад я не торопилась. Чем бы заняться здесь? У бесприютной души есть свои преимущества. Ее никто не видит, она может летать. Правда, я только вчера купила новые сапоги, но осень так затянулась, что все равно неизвестно, когда бы мне довелось их надеть. Жизнь, в конце концов, это либо ожидание, либо воспоминание, и опять же неизвестно, что лучше.

Может быть, слетать к тому, из-за кого я умерла?
Я вспомнила про него и удивилась, что сердце не болит, потом обрадовалась этому, потом испугалась и тут же успокоилась. По крайней мере, второй раз оно точно не разорвется.
Забавно будет слетать к нему завтра. Когда он узнает о моей смерти. Интересно, расстроится ли? Я уже приготовилась пожалеть его: вот, бедный, он расстроится, а меня не будет рядом, чтобы поддержать. И тут же поняла, что я бы на его месте, относись я к нему с тем же восхитительным (не шучу, оно и впрямь меня восхищало!) легким пренебрежением, что и он ко мне, расстроилась бы чисто формально - ну жалко же, молодой такой помер, и целовался хорошо, и трепетал от радости, стоило мне позвонить - ну вечная память. 
Удивительное дело: мне наконец-то совершенно все равно, расстроится он или нет! Просто все равно. И сердце не... ну да, поэтому и все равно. И меня никто и ничто не тянет, как бычка на веревочке, к нему, заглядывать в глаза, предвосхищать реакции, ломать голову над тем, как его любить, чтобы ему было хорошо.
И между прочим, никто не может назвать мою душу бездушной, не так ли?
Автобус все бежал по шоссе, шумел ветер, частью которого я была. 

Может, слетать на работу?
Откровенно говоря - сейчас уже можно - я не любила ее, эту работу. Она была скучная. Но если бы она была просто скучная, - полбеды. Но я ужасно боялась своего шефа. До пота. До дрожи. У него была премилая манера являться в контору за четверть часа до начала рабочего дня и смотреть на меня с укоризной, как будто я, приходя, как положено, к девяти нуль нуль, вечно и злостно опаздывала. 
Начальник сидел спиной к моей спине, так по-дурацки был спланирован офис, мы постоянно сталкивались спинками кресел, но мне всегда казалось, что на затылке у него третий глаз, который никогда не закрывается и заглядывает во все форумы, которые я украдкой, как он иногда официально выражался, "посещаю", вместо того, чтобы составлять сметы.
А однажды он приехал из очередной заграницы (кстати, мог бы и мне хоть раз уступить хоть одну командировку!) и ходил по конторе с большим пакетом, раздавая подарки - в основном всякую выставочную ерунду, блокнотики-брелочки. Все брали, благодарили и улыбались, но как-то спокойно так, между прочим, а я, которая так всегда любила эту ерунду, просто-таки ерзала на стуле от ожидания. А шеф все не подходил. Но вот наконец подошел, сунул руку в пакет, постоял так с минуту, подумал... и проследовал мимо моего стола к следующему, и уже там вынул руку с тем, что в ней было зажато, и подарил это что-то, какую-то очередную чушь, Вики - а она вообще из другого отдела. И я подумала, что он решил меня выгнать, поэтому даже подарков на меня не тратит. И облилась холодом, аж мурашки побежали.
А насколько мне на самом деле теперь на это плевать! Насколько мне хорошо, легко и спокойно. Я уже не смогу опоздать, придя вовремя, и никто не будет смеяться над моей жаждой халявной ерундовины и дразнить показной немилостью. Пусть мой шеф подавится булочкой в очередном Интерконтинентале или Хилтоне, поглощая свой командировочный завтрак, не насмерть, товарищи, не насмерть, но пусть долго кашляет, а я прилечу (заодно и за границей побываю) и постою рядом. И никто не упрекнет меня, что я не помогла шефу: я душа, все-таки, и мне нечем постучать его по спине.

Мне стало так легко, что я пробежалась по крыше автобуса - абсолютно беззвучно, не топая, как обычно, когда ходила по офисным коридорам, подпрыгнула (оказывается, я еще помню, как это делается) - и полетела.
Я летела над белыми скалами, заросшими ельником, над полями цветной капусты, над Бейт-Шемешем, где живет Катька с мужем Димкой и толстощеким Йоськой трех лет в симпатичном домике с черепичной крышей, откуда она каждый день ездит на работу в красненьком "Пежо 307". Платить машканту за домик им помогают родители. 
При жизни я любила Катьку и Димку, ее мужа, и в то же время жутко и отчаянно им завидовала.
И только сейчас, делая круг над Бейт-Шемешем и, кажется, угадывая их крышу во множестве одинаковых крыш, я поняла, что это было глупое дело. Димка замечательный мужик, но мое сердце никогда не разбилось бы из-за него, автосервис стоит диких денег, и бензин все время дорожает, а если бы мне пришлось платить машканту и отчитываться перед мамой и папой до сих пор, я бы, наверное, повесилась. Хотя они замечательные люди, а я и так умерла, не вешаясь.
Да все, в общем-то, замечательные люди. Это вполне можно признать, когда так легко летать над полями цветной капусты, и над взлетной полосой Бен-Гуриона, соревнуясь в скорости с Боингами и заглядывая к ним в окна, и над белыми отелями на краю моря, и над морем. Надо только шире раскинуть руки, и пальцы превратятся в чуткие элероны, и можно пробежать на цыпочках по пенным гребешкам волн, как делают морские птицы, садясь на воду.
Они все неплохие люди, и не виноваты, что я так зависела от них, и так боялась их, и любила их так, что даже сердце разорвалось.
А сейчас, без всего этого, легко и просто, хоть и вовсе не помирай...

...Хареди снимал с полки и умащивал поверх кипы черную шляпу, неодобрительно косясь в мое помятое со сна лицо. Лейтенант и сержантка уже на улице вытаскивали из багажного отделения свои сарделечного вида набитые баулы, а спина моя затекла, оттого что я целый час спала, скрючившись на сиденье на манер эмбриона. На экране мобильника светилось письмишко - значок СМС, и мое пока еще не разбитое сердце снова сжалось от радости и страха: Он все-таки написал СМС-ку и наверняка обиделся, что я не ответила сразу!..
Я подхватила рюкзак и побрела через пестроту и галдеж тель-авивской таханы мерказит, на ходу нервно тыча в кнопки мобильника...

Вероника Гудкова, 2006
 
МарципанчикДата: Среда, 24.06.2015, 17:20 | Сообщение # 325
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 370
Статус: Offline
Самогон

Дядя Ваня своей судьбой напоминал Фунта из романа Ильфа и Петрова. Только Фунт всегда сидел, а дядя Ваня всегда гнал самогон. Он начал еще в юности при царе Николае, гнал затем при гетмане, при Антанте, при большевиках, при румынах и снова при большевиках. И никто его не трогал. Потому что власть властью, а жажда жаждой. А утолить по-настоящему жажду мог только дядиванин продукт.
Первая стопка этого самогона согревала и лелеяла душу.
Вторая просветляла даже самый закоренелый разум.
А третья вела к блаженству и счастью.
Четвертая…
А вот до четвертой дело редко доходило. Упившись счастьем, человек тихо засыпал с блаженной улыбкой. Лишь немногие, самые избранные доходили до четвертой стопки. И с тех пор в глазах их светились высокое понимание и неиссякаемая жажда познания.
Таких людей не трогали милиционеры и обходили десятой дорогой карманники. Они существовали в этом городе, ставшем для них волшебным, легко и свободно и слова их, и дела их славились годами.
Миллионеры и нищие, секретари партячеек и уголовные отщепенцы, бравые командиры и трусливые сочинители анонимок – все знали дорогу к дяде Ване, но не для всех и не всегда распахивалась заветная дверь, не все имели счастье взять в руку стопку, поднесенную дядей Ваней, выпить и закусить твердым и хрустким огурчиком, вынутым из уютного и освежающего рассола.
Я сам не видел, но рассказывали, как однажды чекист Лева Задов, известный всем по роману Алексея Толстого и живший в нашем дворе под фамилией Зиньковский, безуспешно торкался в дядиванину дверь и молил впустить.
Но не дождался, ибо чем-то дядю Ваню обидел…
Конечно, он мог воспользоваться властью своей немалой, позвать шариковых, облаченных в кожаные куртки, ворваться в квартиру, реквизировать весь самогон… И… Скажите, а сколько томительных минут он бы после этого прожил? Одну? Десять? Полчаса? Успел бы допить свою стопку перед тем, как настигла бы его справедливая кара пьющих товарищей?
Нет, дядю Ваню не трогал никто!
Ни городовой Ястржембский, ни чекист Блюмкин, хлопнувший в свое время немецкого посла точно так, как он впоследствии хлопал дядиванины стопки. Дядя Ваня тогда был еще молод. Он зачем-то уважал Блюмкина и даже иногда подсовывал ему вместе с огурчиками моченое яблочко.
Многих, ох многих видела квартира дяди Вани.
Тут опер мог столкнуться с медвежатником, за которым бегал вот уже которую неделю. Они мирно выпивали по своей стопке-другой и мирно же расходились. Вор – прятаться, а сыщик искать. Обидеть человека арестом в дядиванином доме было настолько неприлично, что и голову никому не приходило.
В войну у дяди Вани продавался не только самогон, но и евреи. Вернее, евреи выкупались за колечки, царские десятки, в общем, за все, что желали взять жадные румынские лапы.
Выкупленные какое-то время жили у него под полом, а потом их увозили в безопасное, относительно, конечно, место. В дальнее село или в катакомбы….
Румыны, лживые, вшивые и жадные румыны, получив у дяди Вани задаток, всегда выполняли то, за что им было заплачено. Потерять возможность бывать в доме дяди Вани означало не только экономическую, но и жизненную катастрофу!
Когда в апреля 1944 года в город вошли наши, дядю Ваню арестовали.
За сотрудничество с оккупантами. Часа на два.
А потом с почетом отпустили.
После изгнания захватчиков город встрепенулся, начал отстраиваться и хорошеть, несмотря на то, что население его снова и безуспешно строило социализм.
Но построение социализма и его байстрюка – коммунизма – дядю Ваню не касалось. Так он однажды сказал самому первому секретарю обкома партии товарищу Синице, когда тот, ссылаясь на объективные трудности построения социализма, потребовал от дяди Вани скидку на партию самогона к свадьбе каких-то родственников.
- Моя партия важнее твоей! – припечатал тогда дядя Ваня. И первый секретарь не посмел ему возразить.
Годы шли. Социализм скорее разрушался, чем строился. А людям все еще угрожали коммунизмом. И, знаете, многие боялись. Но, может, и не было никогда никакого коммунизма, а просто бегал по умам недопризрак, придуманный бородатым хиппи Марксом и посланный бродить по Европе.
Бродить…
Дядя Ваня точно знал, что по-настоящему бродит только брага, сотворенная из сахара, воды и сухих дрожжей, специально украденных для него на хлебзаводе. Плюс еще кое-какие ингредиенты, известные только ему самому.
И пока бродила эта брага, бродила и жизнь в старом, уже очень старом дядиванином теле.
А потом исчез сахар.
И самогон гнать стало не из чего.
Опускаться до бурячного пойла, вонючего, как поганое ведро мадам Берсон, дяде Ване и в голову не пришло.
Он загрустил и приготовился умирать.
- Дальше ничего интересного не предвидится! – сказал он своему любимцу и тезке сержанту Гениталенко.
А потом дядя Ваня обошел всех жильцов двора.
Он просил прошлогоднее и позапрошлогоднее засахарившееся варенье. И ему давали. Если было, конечно.
И из этого варенья он приготовил НАПИТОК. И очистил его сперва марганцовкой, а потом пропустив через противогаз.
И всего самогона получилось меньше четверти. И дядя Ваня отдал жидкость участковому Гениталенко.
- Сохрани, - сказал он, - скоро пригодится!
И пригодился самогон. Очень пригодился!
Потому что, в ту же ночь дядя Ваня уснул, а утром не проснулся…
Поминки справлял весь двор.
Женщины принесли еду, а Гениталенко заветную четверть, все сели за длинный, не накрывавшийся уже много лет, стол и дружно помянули дядю Ваню.
Первой… Второй… Третьей… И всем стало весело и хорошо.
А ближе к ночи за столом остались одни мужики. И то не все.
Главное, конечно, что и я там был.
Первые три мы выпили раньше. И встал вопрос: пить ли по четвертой?
 И он был решен положительно.
И мы выпили.
И посмотрели почему-то вверх.
И увидели небо.
А еще выше мы увидели дядю Ваню, который улыбался нам оттуда, куда рано или поздно придет каждый...


Почему бы не выжить?


Килька малосольная, крупная, жирная. Одним проверенным движением головка и хребет отделяются от тушки. А рыбка укладывается на хлебушек бородинский, ровно намазанный коровьим маслом, пахучим и свежим. С Привоза. А как же!
И так полную тарелку.
Теперь сало. Не копченое, нет! Широкое – с ладонь! – розовое сало с коричневыми прожилками мяса. Оно ждало в морозилке и теперь извлечено и слегка слезится.
Сало режется тонко и укладывается, как упавшие друг на друга косточки домино.
Лук! Белый хорезмский лук, освобожденный от шелухи и разрезанный на четыре части. К луку полагается блюдце с горкой крупной соли, политой постным, жареным маслом.
Брынза! Мягкая коровья брынза, малосолка, разумеется. А вот ее надобно на пушистом белом хлебе… И кружок степной помидорки сверху.
И картошка. Отварная картошка. Молодая еще, некрупная, розовая, гладкая. Ее не нужно будет чистить. А просто зацепить кончиком ножа ломтик масла, положить на картошечку и откусить.
Но это позже.
А сейчас достать из буфета хрустальный графинчик, налить в него ледяной водочки, смотреть, как запотевают стенки графинчика…
А тара? Кто-то скажет, что подойдут стопки. Не уверен. Слишком просты они для такого стола. Хрустальные рюмки? Тяжеловаты…
Вот, поставлю-ка я серебряные чарки. По-моему, самый раз!
И водку в чарки налью так, чтоб на один глоток.
Теперь тост.
Я поднимаю чарку. Ко мне тянутся руки из Америки и России, Германии и Израиля, Австралии, Франции, Канады…
И наши, одесские руки тянутся ко мне. И киевские, и харьковские…
Ну, чей тост первый?

Александр Бирштейн


Сообщение отредактировал Марципанчик - Среда, 24.06.2015, 17:28
 
ПримерчикДата: Четверг, 02.07.2015, 12:07 | Сообщение # 326
дружище
Группа: Друзья
Сообщений: 419
Статус: Offline
Начало света

- Как японцы определяют, что на Северном Полюсе замечена небывало холодная температура?
- Русские надевают вторые штаны и не идут играть в волейбол.

(Анекдот)

Израиль во время первых зимних дождей – страшно трогательное зрелище. Девочки ходят в сарафанчиках, сверху наброшен шарфик. Если похолодало, то два шарфика. Если сильно похолодало, то три. На ногах – сапоги (это модно). Обычно с люрексом. Или на каблуке. Или с люрексом, на каблуке и с разрезом сбоку. До каблука. А на талию повязывают свитер. Или два. Девочки в начале зимы ходят как очень, очень элегантные пленные немцы под Москвой.
Мальчики ходят просто так. Только повыше подтягивают штаны и втягивают голову в плечи. Это у мальчиков такая форма одежды «ранняя зима». Формы одежды «поздняя зима» у израильских мальчиков нет, потому что в Израиле, как известно, нет зимы.

Во время первых дождей все сразу радуются. Мокнут, шмыгают носами и радуются. Потому что дождь идет не для людей, дождь идет для Кинерета.
Так в Европе, наверное, воспринимался бы дождь из конфет. Или из монет.
В общем, что-то полезное и прекрасное, и неважно, что ноги промокли, а из носа течет. Главное – это Кинерет, все остальное может выпить горячего молока и набросить шарфик. Или два.

На первом зимнем дожде всегда кого-нибудь заносит. Меня, к примеру, занесло в одежный магазин. Я терпеть не могу ходить в магазины, но у меня полностью закончились штаны (видимо, первая и вторая части этого предложения как-то связаны между собой) . Поэтому я обнаружила себя меряющей пальто. Это логично: когда на улице дождь, никому не захочется мерить штаны. Их, к сожалению, невозможно померить на джинсы с сапогами. Особенно на мокрые джинсы с мокрыми сапогами. Вот куртку можно померить на свитер. А лучше, сразу на прошлую куртку. Но моя прошлая куртка тоже закончилась, вместе со штанами. Короче, я стояла и мерила теплое пальто. Даже с подкладкой, что в наших магазинах редкость. У нас тут субтропический климат. Был.
- Это очень хорошее пальто, - уважительно сказала продавщица. – С подкладкой. Зимой оно тебе очень пригодится.
Потом всмотрелась в мое лицо и добавила:
- Если тебе, конечно, нужно по-настоящему теплое пальто. То есть ты в Израиле живешь.
Постановка вопроса меня купила. Я так и не смогла придумать страну, в которой годное на израильскую зиму пальто окажется слишком теплым - при условии, что там, хотя бы теоретически, могу жить я. Пальто я не купила, но вышла из магазина, полная благодарности продавщице. Глобус СССР загнулся от зависти в углу.

На улице был ливень. Когда я выходила из дома, ливня еще не было. Как, напомним, и куртки, которой у меня тоже не было – ни на мне, ни вообще. У меня был плащ, но дома. И зонтик, но в машине. А машина стояла довольно далеко от одежного магазина, потому что там рядом стройка, нет парковки и вообще, я изначально шла в другую сторону.
Дверь магазина открылась в стену падающей воды. Рядом со мной под хилым магазинным козырьком стояла семья из пяти человек (младший человек залез на плечи к старшему, и тянулся наружу: «Ручки! Ручки помыть!»), а чуть поодаль – религиозная женщина с тяжелыми сумками. Она сосредоточенно шевелила губами: молилась. О, думаю, просит о прекращении дождя на минутку, чтобы с сумками дойти. Сейчас ей устроят коридор, а заодно и я перебегу. Мне тут недалеко.

Я сделала полшага и прислушалась. Женщина читала молитву о дожде, включающую просьбу, чтобы дождь шел подольше.

* * *
Дни бежали, дожди продолжались. Улица стала окончательно мокрой, и девочки надели брюки. На брюки девочки надели юбки (известное дело, кто без юбки, тот не девочка), на головы натянули капюшоны от байковых пижам и поскакали по лужам. Мальчики в подтянутых штанах стояли вдоль луж, ожидая, пока какая-нибудь девочка свалится им под ноги. Тогда они падали рядом, и одежда становилась вообще не нужна.

В тот день я видела ребенка лет десяти, который ехал на велосипеде. Ребенок был в велосипедном шлеме, в куртке, в шортах и босиком. То есть, я так понимаю, мама победила наполовину. А наполовину – мужская гордость.

Моя собственная мужская гордость тоже победила, поэтому я все-таки ехала в куртке. В Диминой. У Димы, к счастью, курток целых две. Я выбрала ту, которую смогла физически поднять. К сожалению, она оказалась большей по размеру. Но получилось очень удачно: куртка скрывала меня от шеи до колен, оставляя внутри достаточно места не только для зонтика и сумки, но и для самого Димы, если бы он захотел со мной пойти. Дима со мной пойти не смог, зато зонтик и сумка смогли, и мы втроем составили удачную конкуренцию мокрым пленным немцам, живописно расставленным по углам.

Ливень продолжался уже довольно долго, и половина израильтян в него поверила. Когда израильтянин верит в дождь, он утепляет самое ценное: детей. По мокрым улицам брели задумчивые папы в футболках и тренировочных штанах, неся на плечах детсадовцев в куртках, шапках-ушанках и в варежках. Ни одной мамы я на улице не увидела. Я так понимаю, мамы просто побоялись идти по улице в футболках и тренировочных штанах.
Посреди заболоченной клумбы крутилась семицветная вертушка. Очень уверенно крутилась, будто выросла там сама собой, от дождя. (Судя по всему, так оно и было: вряд ли под таким ливнем уцелела бы искусственная вертушка). Я сообразила поднять глаза и была вознаграждена роскошной радугой в полнеба. Смотри, смотри, кричал замерзший папа, и подкидывал повыше мокрого сына, но сын не видел радуги, потому что шапка сползла ему на глаза, и он никак не мог ее поправить руками в вязаных варежках с узором из шестиконечных звезд.

А на дверях подъезда в доме моих родителей выросло объявление: «Кружок овощной скульптуры». И номер телефона. Размокну окончательно, думала я, отряхивая от дождя себя и куртку, и пойду в кружок овощной скульптуры. Картошкой. Или морковкой. Главное, не перемерзнуть, а то мороженую картошку даже в кружок овощной скульптуры не возьмут.

На следующий день пошел снег.

* * *
Снега в Израиле, как известно, не бывает. В Израиле много чего не бывает, но на приход Мессии, к примеру, по теории вероятности шансы выше. Когда в Израиле идет снег, мальчики и девочки надевают армейские ватники (девочки – это те, у которых на ватнике шарфик), и все идут смотреть на снег. На снег в Израиле надо смотреть быстро, иначе он растает. Поэтому никто не учится и не работает: все ушли смотреть. К тому же, невозможно никуда проехать - мгновенно заканчиваются дороги и начинается завал и гололед. Дороги чистят, но небыстро: то ли нет снегоуборочной техники, то ли все ушли смотреть на снег.
А я собиралась в пятницу поехать на лекцию в Тель-авивский университет. Это была очень интересная лекция, которую читала очень интересная женщина, одна из старейших в стране специалистов по юнгианской аналитике. Я записалась на лекцию на прошлой неделе, когда у меня не было ни одной причины туда не попасть.

В четверг, как я уже написала, в Иерусалиме пошел снег. Днем он превратился в обильный снегопад, вечером – в снежную бурую, а ночью перекрыли шоссе Иерусалим - Тель-Авив. Полиция сообщила о десятках автомобилей, застрявших на выезде из города. К утру десятки превратились в сотни.

У нас в поселении не было никакого снега. Поселение расположено на холме, и вкусные осадки обходят его стороной. Дети вечно жалуются: у всех снег, а у нас нет. Я смотрела в мокрое окно и думала, как бы прорваться в Тель-Авив.

В принципе, необязательно ехать через Иерусалим. Я могла бы, поднапрягшись и сделав изрядный крюк, проехать через горный серпантин в нашем районе и выехать уже за перекрытым шоссе. Но горный серпантин под ливнем немедленно обледенел, с обочин от тяжести снега валились деревья, рвались провода и отключилось электричество. Когда Дима услышал, что я собираюсь спускаться на своей литровой машинке по ледяному неосвещенному серпантину, он смеялся так, что было слышно в Тель-Авиве. Я поняла, что лекция мне не светит.

В пятницу перекрыли шоссе Аялон.

Когда нам окончательно осточертели новости, пришла смс-рассылка из секретариата нашего поселения. Нам сообщали, что из-за сильного гололеда закрыты все окрестные дороги, а также въезд и выезд из поселения. Как говорил один из героев детской книги про шахтеров-партизан, «Жученков взорвал клеть: все наши дома».

Все наши, действительно, были дома. В продуктовый мы, по странному наитию, смотались накануне, отопление грело, у Муси в гостях была подружка, и Дима даже успел свозить детей в лес, посмотреть на снег. Тогда еще было открыто местное шоссе, и дети вдоволь наигрались в снежки, слепили огромную бабу и вывалялись в снегу до такой степени, что их хотелось запихнуть в сушилку целиком, включая сапоги. Подружка осталась у Муси ночевать, они натащили в салон матрасов, подушек и одеял и устроили лагерь. Ежеминутно пересвистывались по мобильным телефонам с кучей друзей, перекидывая друг другу фотографии и хвастаясь, кого сильнее завалило. Мы с Димой варили глинтвейн и поглядывали в окно. За окном лило.

Я в этот день уже звонила родителям в Иерусалим. Но решила, на всякий случай, позвонить еще раз.
Телефон не работал.
Интернет, как оказалось, тоже.
Через какое-то время исчезла сотовая связь.
И, наконец, погас свет.

Дети в салоне одобрительно завизжали. Ромочка задумчиво сказала «очень сильно темно» и попросилась на ручки. Мы выскочили на крыльцо и убедились, что свет пропал не только у нас: «очень сильно темно» было во всем поселении. Не горел ни один фонарь и ни одно окно. Небо, затянутое белыми облаками, слабо отсвечивало на землю. А из белых облаков на наши непокрытые головы, в полной темноте и тишине, шел снег.
- Мама, - шепотом спросила Роми, - что, опять зима?

* * *
Это были очень странные дни. Они напоминали анекдот «нет ножек, нет и мультиков». Нет света – нет обогрева. Нет телефона – нет интернета. Нет сотовой связи – нет вообще никакой связи. Нет электричества – нет холодильника, нет микроволновки, нет компьютеров, нет подзарядки для телефона, нет горячей воды… Начинаешь ценить преимущества газа, одеял, настольных игр и бумажных книг. Начинаешь ценить преимущества вообще всего, потому что мы давно забыли, что такое «сидеть без связи».

Нам еще повезло - у нас был газ. То есть горячий чай, глинтвейн и разогретая еда. А в кладовке нашелся газовый камин! Это, как оказалось, отличная штука. С ней тепло и уютно, она гудит и светится в темноте. Можно использовать и в качестве отопления, и в качестве освещения. Неяркого, конечно, но достаточного, чтобы не наступить в потемках на кота.

Правда, газовый камин подключается туда же, куда и плита. Вместо нее. То есть либо греться, либо есть. Можно есть холодное. Но не хочется. Можно не греться. Но холодно. Мы сварили детям какао и выбрали тепло. Собрались в салоне, среди подушек и одеял, зажгли камин и керосиновые лампы и показывали Ромочке театр теней на потолке. Потом полночи играли в настольные игры. Дети были в восторге, отказывались спать и, в результате, заснули там же, на матрасах, каждая под горой одеял. У них отменили школу, родители были дома, в комнате гудел камин, на окнах горели свечи - в общем, каникулы удались.

А мне будто перекрыли все источники возможного беспокойства. Нет телефона, нет интернета, нет связи, нет света, нет шоссе. То есть нет возможности делать ничего. Взрослый человек привык, что в каждую конкретную минуту он может сделать что-нибудь полезное. Не поработать, так еще раз поработать. Не по делам, так по хозяйству. По телефону позвонить, еды приготовить, фильм посмотреть, пирог испечь. Поиграть с ребенком в развивающие игры. А так как всем одновременно заниматься невозможно, то, получается, взрослый человек все время от чего-нибудь отлынивает. Как известный зять из анекдота, который надел один из двух подаренных тещей галстуков, и этим доказал ей, что ему не понравился второй...

Те два дня, которые мы провели без света, мы не отлынивали ни от чего. Нам просто было не от чего отлынить. Ни работы, ни учебы, ни уроков, ни готовки, ни хозяйства, ни социальной жизни. Праздник, праздник, праздник, как написала Сашенька Яновская в расписании занятий, отмененных из-за кончины государя.

Даже к соседям не заглянуть: темно, а вместо дороги каша и обледенела полоса. Какие соседи, тут в ванную пойти – вызов для сильных духом: мало того, что надо брать свечу, так там же придется еще раздеться, вы когда-нибудь раздевались в холодильнике? Ребенка вот явно можно не купать. И развивать его тоже необязательно, сам развился. Стоит возле темного окна и трет его ладошкой.

- Ромочка, что ты делаешь?
- Мою стекло. Оно грязное.
- Думаешь, оно от этого становится чище?
Кивнула:
- Да. Становится.
Потерла еще немножко. За окном по-прежнему черная темнота.
Вздохнула:
- Нет. Не становится.

Черные стекла, черные тени, свечи на подоконнике, керосиновые лампы, дети спят. Я вышла на улицу и стояла, запрокинув голову. Ни огонька, ни звука, ни души. Только звезды и летящие облака. И белый наст по обочинам, нетронутый: некому трогать.
Со мной наружу высунулась кошка Фаня, одетая к зиме в порядочную шубу, а вместо хвоста отрастившая себе толстое полосатое бревно. Постояла немножко, потрогала лапкой. Метнула ушами неодобрительно, сделала страшные глаза и убежала в дом.

* * *
На следующий день электричества все еще не было, зато был восход. Не ахти какой, но лучше, чем ничего. Мы гуляли, играли, читали вслух и ходили в гости. Догуляли до секретариата поселения, превратившегося в штаб. Предложили помощь: в доме все-таки тепло и есть еда. Нам ответили – спасибо, у нас тут сто пятьдесят добровольцев на пятнадцать семей, попросивших о помощи. Будьте нам здоровы.

Днем я задремала, а тем временем стемнело. В моих открытых глазах стояла чернота, за окном шуршал дождь.
И вот тут, на секунду, я поняла, о чем это все. Когда нет ничего, никого, ни связи, ни искры, ни человеческих достижений, и неважно, открывать или закрывать глаза. Когда не остается чего-то, что можно настроить, наладить, увидеть, пощупать, включить. Только огромное, бесконечное, постоянное, летящее, воющее, светящее снегом, звездами, луной.

Мы соприкоснулись на секунду – оно, бесстрастное и везде, и я, теплая и одна. И я поняла, что это темное, бесконечное, единственное, не зависящее ни от чего - это и есть бессмертие. И войти в него целиком, до сердца, до закрытых-открытых глаз, дрожащих рук и забытых имен – это и есть «не умереть».

* * *
Свет дали в ночь на воскресенье. С тех пор сухо, солнце греет, в городе все шоссе расчищены, зато тротуары забиты торосами снега, кое-где в человеческий рост. Поперек улиц лежат упавшие деревья, поперек деревьев прыгают пешеходы. Мальчики перелезли в кеды и попирают снежные пережитки, девочки опасливо переставляют каблуки. Все обсуждают правительство, которое допустило, муниципальные службы, которые не предотвратили, и себя самих, которые молодцы. Гордятся, у кого сколько времени не было света. Я тоже горжусь. Хотя моя гордость – немного жульническая: во-первых, у нас был газовый камин, а во-вторых, мне так понравилось, что я стесняюсь об этом говорить. Муся спрятала в морозилке два снежных шарика, говорит «это Снежок и его подружка». Не понимаю, как она их различает. На них же нет никакой одежды.

Кошка Фаня спит на батарее, свесив лапы.

Кинерет вместо хвоста отрастил себе толстое полосатое бревно.

А в маленькие городки под Иерусалимом привезли снег. Теми же грузовиками, которыми вывозят его из города. Маленькие городки под Иерусалимом расположены слишком высоко, и в них не бывает снега. А зимы хочется всем. Им привезли, свалили в парке. Дети радуются и лепят снежных баб, взрослые ежатся и поглядывают на небо.
Религиозные жители идут в синагогу, молиться о дожде.

neivid - Вика.
 
старый ЗанудаДата: Воскресенье, 12.07.2015, 08:55 | Сообщение # 327
Группа: Гости





При советской власти в Одессе жил потомственный ювелир – некто Хаим Осипович Ермолицкий...

Когда он решил эмигрировать, КГБ установило за ним круглосуточную слежку, не сомневаясь, что он попытается вывезти свои бриллианты. Отметив, что он купил на толкучке две пары обуви на толстой подошве, они поняли, что тот попытается спрятать драгоценности в них.
И ... оказались правы.
Дома Хаим задернул занавески на окнах, взял дрель, просверлил в подошвах отверстия и всыпал в них камни. А дырки аккуратно заклеил.
Потом надел туфли и походил по комнате. Бриллианты издавали такой страшный скрип, что от ужаса старик вспотел.
Но поскольку никаких других планов их вывоза у него не было, он махнул рукой и сказал: «Будь что будет!»
Бриллиантов у него было немного, поэтому хватило одной пары обуви, а вторую он подарил своему племяннику Мише..
В назначенный день Хаим Осипович отправился на морвокзал: пароход на Хайфу отходил оттуда.
Миша поехал провожать дядю. В машине Ермолицкий страшно разнервничался...
– Миша, знаешь что? – сказал он. – Мне – 80 лет. Я хочу поцеловать Святую землю и спокойно умереть.
Зачем мне эти сокровища? А тебе они еще пригодятся.
И они поменялись с Мишей обувью..
На вокзале Хаима Осиповича сразу же направили к таможенникам, которые, будучи обо всём  предупреждены, вежливо попросили старика разуться и разобрали его новые туфли на составные части.
Пребывая в полной уверенности, что отправят этого афериста не в Израиль, а в прямо противоположную сторону, они даже расстроились при виде результата...
Позвонили куда надо и говорят: в туфлях ничего нет?.
Им отвечают: потрошите чемодан, пиджак, штаны, если есть кепка, потрошите кепку. Они так и сделали – ничего!
Снова звонят куда надо, те: выворачивайте его наизнанку, невозможно, чтобы не было!..
Таможенники, недолго думая, отвезли несчастного в больницу, где ему промыли желудок, заставили выпить литр контрастной жидкости, сделали рентген и снова ничего не нашли...
Извинившись, таможенники умыли руки с мылом и разошлись по домам...
А на смену заступила новая группа таможенников, в которую входила младший лейтенант Татьяна Николаевна Луговская...
Это была простая советская женщина 55 лет, которая в силу обстоятельств личной и трудовой жизни находилась в довольно-таки депрессивном состоянии духа и потому за своим обычным делом Татьяна Николаевна надеялась отвлечься от пережитого, но не тут-то было: в кабинете ее ждал Хаим Ермолицкий.
На старике, как говорится, не было лица. А если точнее, то на нем вообще ничего не было, кроме синих ситцевых трусов и частично белой майки.
– Это кто? – спросила она.
– Та застрял тут один, – объяснили ей небрежно.
Татьяна Николаевна подошла к старику, просмотрела его документы и спросила:
– Хаим Осипович, у вас есть, что надеть на себя?
– У меня есть желание умереть и не видеть этого кошмара, – ответил Хаим Осипович.
– Вас кто-то провожает? – спросила таможенница.
– Племянник, – сказал старик и слабо махнул в направлении двери, через которую он вошел в это чистилище.
Выйдя в зал, где толпились провожающие, Татьяна Николаевна спросила – есть ли среди них племянник Хаима Осиповича Ермолицкого.
– Есть! – ответил Миша.
– Молодой человек, – сказала Татьяна Николаевна. – По независящим от меня причинам костюм и обувь, в которых ваш дядя собирался ехать на свою историческую родину, пришли в негодность. Но вы не волнуйтесь, с ним самим всё почти в полном прядке... просто надо переодеться перед отъездом.
– Я могу только снять с себя, – предложил племянник.
– А сами пойдете домой в трусах и майке?
– Послушайте, в Одессе пешеход в трусах и майке – нормальное явление, – нашелся племянник. – Может, он с пляжа возвращается, а может, вышел мусор выбросить.
Но появиться в таком виде за границей просто-таки неловко. Зарубежная пресса может это неправильно истолковать.
Вы меня понимаете?!.
– Ну, давайте, что там на вас есть, – вздохнула Татьяна Николаевна...
Через пять минут Хаим Осипович надел на себя джинсы своего племянника, его футболку «Адидас» с тремя красными полосками на плечах и совершенно новые туфли, где лежали все сбережения его жизни..
– Как вы себя чувствуете? – спросила младший лейтенант Луговская.
– Лучше, – лаконично ответил Хаим Осипович и пошел к трапу.
 
sINNAДата: Воскресенье, 12.07.2015, 20:59 | Сообщение # 328
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 432
Статус: Offline
Хорошо!  :-)))
 
ПримерчикДата: Понедельник, 13.07.2015, 11:18 | Сообщение # 329
дружище
Группа: Друзья
Сообщений: 419
Статус: Offline
да уж, рассказик просто прелесть!..
 
shutnikДата: Вторник, 21.07.2015, 15:00 | Сообщение # 330
дружище
Группа: Друзья
Сообщений: 391
Статус: Offline
Письмо Б-гу

Рассказ удостоен второй премии на международном литературном конкурсе Aлеко-2002 (Болгария)

- Будем говорить откровенно,- сказал доктор, - болезнь ваша неизлечима и осталось вам не так уж долго. Я могу назначить вам химиотерапию, от которой вас будет тошнить и выпадут все волосы, но это лишь продлит ненадолго ваши мучения. Мой вам совет - не нужна вам никакая химиотерапия. Будь я вашим врачом в России, я бы вам этого не сказал.
- И что, действительно ничего нельзя сделать? - Марков не узнал своего голоса.
- Неужели вы думаете, что если бы существовало какое-нибудь лекарство, то я бы вам его не выписал?
- Так что же мне делать?
- Я вам дам направление к психологу. Вы сможете обсудить с ним все проблемы. Извините, но меня ждут другие больные.
Маркова подташнивало. От намеченного похода в Русский Магазин за селедкой и салом нечего было и думать. На улице сновали взад-вперед девушки в облегающих брюках и юбках, сквозь которые отчетливо проступала линия трусов. Ноготки их ножек в босоножках были выкрашены лаком разного цвета - у одной - желтые, у другой - зеленые...
- Они тут будут бегать взад-вперед, живые, а я... Ну почему я? И за что? Что я такого сделал? Не воровал, детей вырастил. Даже не курил.
Он изо всех сил попытался представить себе:
- Как все это будет без меня. Девчонки так же будут сидеть в автобусах, закинув ногу за ногу, в Русском Магазине так же будут продавать все 50 сортов колбасы и селедку «матиас», только его самого не будет. Эта простая мысль в голове не укладывалась. И тогда Марков решил написать письмо:
"Уважаемый Бог!
Я всю жизнь вкалывал по полторы смены, чтобы поднять детей, А дети сейчас в Израиле вкалывают по две смены, чтоб за квартиру заплатить.
Сын говорит, что у них на заводе только русские и работают, израильтяне по 12 часов в день работать не приучены.
Про меня дети уже не вспоминают. Материально им помочь я не могу, а советы мои им не нужны.
Что я видел в жизни? Придешь домой вечером после работы - ноги гудят, перед телевизором посидишь, покушаешь и спать.
И вот здесь, теперь, вроде, кажется - живи в свое удовольствие, когда нет хамсина.
А в Русском Магазине - и вареники, и колбаса всякая, только денег нету.
Я первое время оглядывался - а ну подойдет кто-нибудь и скажет: "Ваш пропуск, гражданин?!"
Что мне в жизни осталось?
Жена меня давно бросила, дети не звонят.
В прошлый раз лекторша очень интересно говорила про разнообразное питание, но где взять на это деньги, так она этого не сказала.
Я уже не говорю про икру, но больше ста грамм колбасы я себе позволить не могу, ну там еще грибы маринованные, капуста квашеная.
Я пробовал сам делать, выходит гораздо дешевле, но как в Русском Магазине не получается. Женщины на меня уже внимания никакого не обращают. Так вот теперь еще это.//
Ну кому будет легче, если ... А?"
Марков вложил в конверт копию удостоверения личности, написал на конверте "Господу Богу". Потом подумал и дописал на иврите: "Адонай элокейну адонай эхад". (Марков ходил в пенсионерскую ешиву - там платили сто шекелей в месяц и приносили на занятия печенье и колу). Приклеил марку и опустил письмо в почтовый ящик местной почты "только для корреспонденции в Иерусалим".

***
Звонок телефона звучал нахально и без перерыва:
- Вы писали на имя Господа? - строго спросил женский голос,- не кладите трубку.
- Алло! - голос в трубке отдавал колоколом. Так, наверно, читал первосвященник в Храме.
В трубке звучало какое-то эхо, повторявшее каждую фразу:
- Мы с товарищами прочли ваше письмо. Нам непонятно, чего же вы, собственно, просите.
- Как чего? Жить?
- Зачем?
- Как это зачем?
- Ну, понимаете, люди к нам обращаются с конкретными просьбами - одному нужно три месяца, чтобы роман дописать, другому - полгода на завершение открытия, третий просит неделю, чтобы слетать в Баку - дать по морде лучшему другу, что стучал на него в КГБ.
А вам для чего?
- Да, Господи, выйдешь утром, пока не жарко, птички это самое, у девчонок бретельки от лифчика выглядывают из-под футболок, в лавке сметана 30-процентная без очереди...
- Значит, просто так? Этого многие хотят. (В трубке задумчиво промолчали).
Ну, хорошо. Знаете что, в порядке исключения. Мы тут с товарищами посовещались и решили отменить ваш диагноз.
- Спасибо, товарищ Бог! А мне ... Я что должен делать? Если вы рассчитываете на добровольные пожертвования, так у меня вместе с социальной надбавкой... - сами знаете.
- Знаем, знаем, как же.
- Может, в ешиву круглосуточную записаться?
- Эти ортодоксы у меня уже в печенках сидят.
- Господи, вы что, не дай Бог, реформист?
- Да ортодокс я, только пусть эти, в черных лапсердаках не выставляют себя Моими единственными интерпретаторами...
Давайте не будем касаться этой непростой темы.
- Так что же мне делать, Господи?
- А ничего. Просто живите.
- Господи, если уже все равно жить, так может сразу жить хорошо, а?
Вы можете как-то договориться в нацстраховании насчет увеличения пособия? А то в магазин зайдешь, так слюна течет, а купить ничего не можешь.
- Э, нет, куда мне с ними тягаться?!/
Ну ладно, меня другие клиенты ждут. Если что, пишите. Только не заказным.
В трубке послышались гудки.

Сразу же после разговора у Маркова созрел План. Он положил в кулек ложку, поехал в Русский Магазин, купил за 28 шекелей баночку красной икры и ... сожрал ее, не отходя от кассы. Так он отметил свое второе рождение.

***
- Это поразительно - врач был в шоке,- неоперабельная опухоль в последней стадии исчезла! Скажите, что вы принимали?
- Да ничего, разве пива иногда выпьешь. Но конечно, не каждый день. С моей пенсией...
- Это просто поразительно! Я напишу статью в американский медицинский журнал.

***
А теперь мы оставим Маркова и перенесёмся в другую семью где разговаривают муж и жена:
- Ох и доиграешься ты, Сашка, с этими письмами. С таким трудом тебя на почту пропихнули.
Кто тебе дал право открывать чужие письма, звонить незнакомым людям, представляться то Снегурочкой, то президентом Израиля?
- А кто узнает? Ну кто? Письма-то не заказные. Кто проверит? А, может, я человеку жизнь спас.
- Тебе-то кто спасибо за это скажет? Кто хоть шекель даст? Лучше бы в ночную охрану пошел. Худо-бедно, еще полторы тысячи приносил бы.
- А спать когда?
- Спать, спать. А за квартиру за тебя Герцль платить будет?..
Но Саша не слушал. Он распечатывал очередное письмо. На конверте аккуратным детским почерком было выведено:
Israel, Jerоsоlimo, santa Madonna.
Письмо было из Италии.

Марьян Беленький
Пер. с иврита автора
 
ВСТРЕЧАЕМСЯ ЗДЕСЬ... » С МИРУ ПО НИТКЕ » УГОЛОК ИНТЕРЕСНОГО РАССКАЗА » кому что нравится или житейские истории...
Страница 22 из 28«1220212223242728»
Поиск:

Copyright MyCorp © 2017
Сделать бесплатный сайт с uCoz