Город в северной Молдове

Вторник, 27.06.2017, 16:38Hello Гость | RSS
Главная | кому что нравится или житейские истории... - Страница 26 - ВСТРЕЧАЕМСЯ ЗДЕСЬ... | Регистрация | Вход
Форма входа
Меню сайта
Поиск
Мини-чат
[ Новые сообщения · Участники · Правила форума · Поиск · RSS ]
Страница 26 из 27«1224252627»
ВСТРЕЧАЕМСЯ ЗДЕСЬ... » С МИРУ ПО НИТКЕ » УГОЛОК ИНТЕРЕСНОГО РАССКАЗА » кому что нравится или житейские истории...
кому что нравится или житейские истории...
duraki19vseДата: Четверг, 01.12.2016, 08:43 | Сообщение # 376
добрый друг
Группа: Пользователи
Сообщений: 141
Статус: Offline
О. Генри

Кактус
The Cactus, 1902
Перевод Зиновия Львовского (1928)

 
 
 Наиболее характерной особенностью времени является его относительность. Все знают, как быстро проносятся воспоминания в памяти утопающего. И вот почему легко допустить, что иной человек переживает вновь весь период своей влюбленности в тот короткий миг, когда он расстегивает свои перчатки.
   Вот именно такое состояние переживал Трисдаль, вернувшись в свою холостяцкую квартиру и застыв у стола. На этом столе в высокой красной вазе красовались какие-то странные зеленые цветы, представлявшие собой разновидность кактуса и снабженные длинными, перистыми листьями, плавно и мягко колыхавшимися при малейшем дуновении ветра.
   Приятель Трисдаля, брат невесты, сидел в стороне и был искренне огорчен тем, что ему приходится пить одному. Молодые люди были во фраках. Их белые лица, словно тусклые звезды, светились в густых сумерках, обволакивавших комнату.
   В то время как Трисдаль расстегивал свои перчатки, в его памяти проносились быстрые и мучительно-острые воспоминания о последних пережитых часах. Ему казалось, что в его ноздрях все еще держится аромат цветов, которые огромными букетами окружили всю церковь, и что в его ушах все еще стоит мягко-заглушенный шум тысячи голосов, шелест нежно шуршащих платьев и протяжный, медлительный голос священника, навеки и нераздельно соединяющий новобрачных.
   При этой последней и безнадежной мысли память Трисдаля затуманилась настолько, что он никак не мог найти ответ на вопрос: как и почему он потерял Эллис? Глубоко потрясенный этим непреложным фактом, он вдруг очутился лицом к лицу с чем-то, что никогда до сих пор не представлялось так ясно его мысленному взору, а именно -- со своим внутренним, неприкрашенным, голым "я". Он увидел те отрепья, в которые рядились его напыщенность и эгоизм и которые могли дать иному человеку полное право усомниться в доброкачественности его ума. Он содрогнулся, подумав о том, что посторонние люди гораздо раньше его самого увидели всю жалкую, нищенскую оболочку его души. Надменность и самоуверенность! Вот какие эмблемы скрестились на его щите! И насколько же всего этого была лишена Эллис!
   Но почему всё-таки...
   Когда два-три часа назад Эллис медленно повернула за угол придела и направилась к алтарю, он почувствовал низменную, болезненную радость, которая помогла ему на время овладеть собой. Он сказал себе, что ее мертвенная бледность объясняется только тем, что она сейчас думает о другом человеке, не имеющем ничего общего с женихом, с которым духовная власть связывает ее до гроба. Но тотчас же он лишился и этого последнего жалкого утешения. Потому что в тот момент, когда она устремила быстрый лучистый взгляд на человека, который протянул ей руку, Трисдаль понял, что он забыт навсегда. Было время, когда Эллис точно так же смотрела на него самого, и он по опыту знал, что таится в этом взгляде. Вот каким образом рушилась последняя опора. Его самоуверенность была разорвана в клочья, и теперь у него уже не оставалось никаких сомнений относительно истинного положения вещей.
   Но почему все кончилось подобным образом? Ведь они не поссорились, и вообще ничего такого не произошло...
   И в тысячный раз он принялся мысленно восстанавливать события последних дней, которые предшествовали столь резкой перемене в отношении к нему девушки.
   Она систематически и упорно возносила его на пьедестал, а он с королевским достоинством и величием взирал на знаки ее преклонения. Она курила ему такой нежный фимиам! Она так прекрасно, так ласково, с такой детской непосредственностью выражала ему свои чувства! Она с таким глубоким почитанием награждала его безмерным количеством достоинств и талантов, что он привык впивать ее словесные жертвоприношения, как пустыня поглощает влагу, не сулящую ни цветов, ни плодов.
   Когда Трисдаль с угрюмым видом сорвал с руки вторую перчатку, запоздалые угрызения совести заговорили в нем сильнее прежнего. Никогда раньше он не страдал так от сознания собственного преступного эгоизма и фатовской самонадеянности...
   По ассоциации он вспомнил тот вечер, когда он предложил Эллис подняться к нему на пьедестал и разделить его величие. Было слишком мучительно вспоминать все детали, и вот почему он не разрешал своей памяти восстановить ту пленительную внешнюю оболочку, в которой девушка предстала тогда пред ним.
   Во время разговора Эллис сказала ему:
  –  Капитан Каруссерс сообщил мне, что вы говорите по-испански, как настоящий испанец. Почему же вы до сих пор скрывали от меня эти познания? Я вообще начинаю думать, что на свете нет ничего такого, чего бы вы не знали!
   Каруссерс оказался идиотом, вот и все! Конечно, он, Трисдаль, виноват в том, что, находясь в клубе, любит сыпать старинными приторными кастильскими поговорками, которые он выуживает из словаря... Каруссерс, один из его самых невоздержанных поклонников, пользовался всяким удобным и неудобным случаем для того, чтобы прославить его сомнительную эрудицию, и вот где таилась основная причина всего этого сомнительного недоразумения.
   Но, увы, фимиам этого восхищения был так сладок и упоителен, что у Трисдаля просто не хватило сил отрицать свои лингвистические таланты. Не протестуя, он разрешил Эллис украсить его чело незаконными лаврами выдающегося знатока испанского языка. В первые минуты горделивого возбуждения он не почувствовал уколов предательских шипов, которые дали себя знать лишь впоследствии.
   В тот незабвенный вечер она была так взволнована и застенчива! Она забилась, как пленная птичка, когда он сложил к ее ногам свою великую мощь, и он готов был поклясться в ту минуту (да и теперь тоже!), что прочел в её глазах несомненное согласие. Но, слишком робкая и скромная, она не дала ему прямого ответа на месте.
   – Я завтра пошлю вам свой ответ! – сказала она, и – великодушный, уверенный победитель! – он с милостивой улыбкой дозволил ей эту отсрочку.
   Весь следующий день он не выходил из дому, с нетерпением дожидаясь ее письма. Днем Эллис послала ему этот странный кактус, к которому не было приложено ни малейшей записочки. Только ярлычок, на котором значилось варварское или ботаническое название цветка!
   Трисдаль прождал до самого вечера, но ее ответ так и не пришел. Необузданная гордыня и оскорбленное самолюбие не разрешали ему отправиться к девушке и потребовать у неё объяснения. 
Через два дня, вечером, они встретились у знакомых за обедом. Их приветствия носили чисто официальный характер, но Эллис устремила на Трисдаля удивленный, взволнованный и вопрошающий взгляд. Он же был очень вежлив, но тверд и холоден, как алмаз, и высокомерно ждал ее объяснения. Тогда Эллис с чисто женской быстротой изменилась в лице и обращении и превратилась в снег и лед...
   Вот каким образом случилось, что они навсегда отошли друг от друга. Кого винить в этом? Кого порицать? Свалившись теперь со своего пьедестала, Трисдаль мучительно искал ответа среди осколков своей гордыни.
   Голос другого человека, находившегося в той же комнате, ворвался в поток его мыслей и привел его в себя.
   – Черт возьми, Трисдаль! – воскликнул брат Эллис. – Объясни же ты мне, ради бога, что такое происходит с тобой. Ты выглядишь таким жалким и несчастным, словно ты сам женился, а не присутствовал на этом торжестве в качестве самого обыкновенного гостя. 
Взгляни на меня, на другого участника этого преступления! Я проделал целых две тысячи миль на грязном, отвратительном банановом судне и приехал из Южной Америки только для того, чтобы потворствовать бабьему капризу. Ты посмотри, с какой легкостью я несу эту тяжелую вину на моих плечах! Из родных у меня до сих пор была только одна сестричка, и выходит теперь, что я и ее лишаюсь. Ничего не поделаешь, старина: приди в себя и выпей чего-нибудь для облегчения совести.
   – Да, это верно... надо бы выпить чего-нибудь! – ответил Трисдаль.
   – Между нами будь сказано, твой бренди отвратителен! – заметил его приятель, привстав с места и подойдя поближе. – Вот поезжай к нам, в Пунту-Редонду, и отведай наш бренди, который готовит старый Гарсиа. Уверяю тебя, не пожалеешь о том, что так далеко и долго ехал. Постой, постой, брат, я вижу у тебя моего старого знакомого! Скажи, пожалуйста, каким образом попал к тебе этот кактус?
  –  Подарок от приятеля! – уклончиво ответил Трисдаль. – Ты знаешь эту породу?
  –  Ну вот еще! Отлично знаю! Это – тропическое растение, которое у нас, в Пунте, ты можешь встретить на каждом шагу. Вот и название его на ярлыке! Ты знаешь испанский язык, Трисдаль?
  –  Нет! – ответил Трисдаль с горькой улыбкой. – А разве тут по-испански написано?
   – Конечно! Мои земляки держатся старинного поверья, что листья кактуса передают тем, кому они посланы, любовный привет. 
Вот почему южные американцы называют эту разновидность кактуса "Ventomarme", что означает по-испански: "Приди и возьми меня!"

 
ПинечкаДата: Пятница, 02.12.2016, 15:01 | Сообщение # 377
мон ами
Группа: Администраторы
Сообщений: 1087
Статус: Offline
ПРЕКРАСНЫЙ РАССКАЗ ВЕЛИКОГО ЮМОРИСТА.  СПАСИБО!
 
СонечкаДата: Вторник, 06.12.2016, 02:16 | Сообщение # 378
добрый друг
Группа: Пользователи
Сообщений: 202
Статус: Offline
Ровно 40 лет назад, в августе 1976 года в журнале “Костёр” был опубликован этот рассказ, который позже не переиздавался...

РАССКАЗ СЕРГЕЯ ДОВЛАТОВА ДВЕСТИ ФРАНКОВ С ПРОЦЕНТАМИ

На окраине Парижа в самом конце грязноватой улицы Матюрен-Сен-Жак есть унылый пятиэтажный дом. Под чердаком его снимал мансарду высокий кудрявый юноша с азиатскими глазами.
Утром он с потертым бюваром торопился в канцелярию герцога Орлеанского, где служил младшим делопроизводителем. Локти его тесного сюртука и колени панталон блестели. Юноша замазывал предательски лоснящиеся места чернилами. Чернил в канцелярии герцога Орлеанского хватало с избытком.
Питался он скверно, луком и разбавленным вином. (Во Франции плохое вино дешевле керосина).
Юноша ненавидел лук и был равнодушен к вину. Напротив его дома был маленький трактир. Над дверью висела сосновая шишка из меди размером с хорошую тыкву. Заведение так и называлось – «Сосновая шишка».
Иногда после работы юноша заходил сюда и долго вдыхал аромат жареной картошки. Потом небрежно говорил хозяину:
– Заверните-ка…
– Но вы и так должны мне сорок франков! – негодовал папаша Жирардо.
– Вот погодите немного, – заверял его юноша, – скоро я разбогатею и щедро вам отплачу.
В результате он уносил к себе в мансарду немного жареной картошки. Его долг папаше Жирардо все увеличивался.
И вот, в один прекрасный день высокий кудрявый юноша с азиатскими глазами исчез. Его комнатушку под чердаком занял другой молодой человек в таких же лоснящихся холщовых панталонах.
Шли годы. Трактир «Сосновая шишка» приходил в упадок. В бедном студенческом квартале трактирщику с добрым сердцем разбогатеть нелегко.
Наконец папаша Жирардо заколотил ставни. Теперь он промышлял с маленьким лотком в аристократическом квартале Сен-Жермен. Может быть, кто-нибудь из богачей, утомленных трюфелями и шампанским, захочет отведать жареной картошки?
Как-то раз возле него остановился фиакр, запряженный парой гнедых лошадей.
Сначала высунулась нога в козловом башмаке с серебряной пряжкой. Затем появился весь господин целиком.
Вишневого цвета фрак, белоснежное жабо, и над всем этим – курчавые седеющие волосы и молодые азиатские глаза.
Святая Мария! Папаша Жирардо узнал бедного юношу из мансарды. И тот узнал своего кредитора, обнял его и прижал к широкой груди, стараясь не помять жабо.
– Я, кажется, что-то задолжал тебе? – спросил нарядный господин.
– Ровно двести франков, – ответил торговец, – деньги сейчас были бы очень кстати!
– Денег у меня при себе нет, – заявил господин, – нашему брату не очень-то много платят. Но я щедро расплачусь с тобой, дружище. Я расплачусь с тобой… бессмертием!
И, хлопнув изумленного торговца по плечу, он исчез в роскошном подъезде, возле которого дежурил угрюмый привратник в ливрее с золотыми галунами.
Прошло три месяца. Папаша Жирардо возвращался домой. Сегодня ему не удалось продать ни единой картофелины. Видно, трюфели и шампанское не так уж быстро надоедают аристократам...

Он свернул за угол и обмер. Десятки шикарных экипажей запрудили улицу Матюрен-Сен-Жак. Возле заколоченных ставен его кабачка толпился народ.
Нарядные господа в блестящих цилиндрах колотили в запертые двери лакированными штиблетами, восклицая:
– Открывай скорее, наш добрый Жирардо! Мы проголодались!
– В чем дело? – произнес торговец. – Чему я обязан?!
Какой-то щеголь с удивлением посмотрел на него.
– А ты не знаешь, старик? Да ведь это «Сосновая шишка»! Самый модный кабачок Франции!
– Вы смеетесь надо мной! – взмолился бедняга Жирардо.
Щеголь достал из кармана томик в яркой обложке.
– Читать умеешь?
Папаша Жирардо кивнул.
Щеголь раскрыл книжку.
– «Жизнь теперь представляется в розовом свете!..» – воскликнул герцог. Затем он и его друзья направились в кабачок «Сосновая шишка» на улице Матюрен-Сен-Жак, где достопочтенный метр Жирардо чудесно накормил их…»
– Назовите мне имя сочинителя! – вскричал потрясенный торговец.
И услышал в ответ:
– Александр Дюма!


Сообщение отредактировал Сонечка - Вторник, 06.12.2016, 02:18
 
МарципанчикДата: Пятница, 16.12.2016, 13:36 | Сообщение # 379
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 346
Статус: Offline
Солдатские штаны

Солдатские штаны. Цвета хаки. Или оливкового цвета.
В зависимости от рода войск. С обилием карманов сзади и спереди. Заправленные в шерстяные носки и в высокие армейские ботинки, которые весят полпуда, особенно в такую жару, какая бывает на Ближнем Востоке.
Казалось бы, что поэтического и возвышенного может быть в солдатских штанах? Простите, но это для вас. А что касается меня... то, когда я вижу эти самые солдатские штаны цвета хаки или оливкового цвета, только что выстиранные и вывернутые наизнанку со швами наружу и множеством болтающихся карманов, вывешенные для просушки на балконе иерусалимского дома, моё сердце начинает биться учащенно.
Потому что это уже не штаны, а флаг, сообщающий всем окружающим балконам, что обладатель этих штанов, хозяин дома, благополучно вернулся из армии, жена, плача от счастья, выстирала их и гордо вывесила штанинами вверх и в разные стороны для всеобщего обозрения, как знак семейного торжества.
Когда кончилась война Судного дня и первые партии солдат хлынули домой с Голанских высот и Суэцкого канала, бородатые, просоленные и грязные, на многих балконах Иерусалима затрепетали на сухом ветерке солдатские штаны цвета хаки и оливкового цвета, с которых жены и матери, мешая слезы с мыльной пеной, отстирали песок пустынь и копоть взрывчатки. Свесившись с бельевых веревок, солдатские штаны словно кричали всей улице со своих балконов:
- В нашем доме полный порядок! Радуйтесь, люди добрые, вместе с нами!
А на тех балконах, где не было видно солдатских штанов и сиротливо болтались пустые бельевые веревки, было траурно неуютно и одиноко. В те дома или ещё не вернулись, или уже никогда не вернутся мужчины.
Я помню старушку, сгорбленную, опершуюся на посох, сощурившую слезящиеся глаза на балконы с солдатскими штанами. Она пальцем считала каждую пару и бормотала, как молитву:
- Слава Богу, слава Богу... Еще раз слава Богу. Господи наш, никого не обойди, вывесь на каждом балконе солдатские штаны.
Глядя на эту бабушку, я, к тому времени тоже демобилизованный и вывесивший свои выстиранные штаны на нашем балконе, вспомнил такую же старушку, что повстречалась нам в первый день войны, когда мы, резервисты, только что облачившиеся в военную форму, ещё не опомнившиеся от неожиданности, мчались в реквизированных для нужд армии пассажирских автобусах из Иерусалима на север, к Голанским высотам.
В нашем автобусе было человек пятьдесят солдат. Новенькое обмундирование ещё мешковато и неудобно сидело на нас, каски сползали на глаза на всех неровностях дороги. Мы были взвинчены, день был сухой и жаркий, в горле пересохло, язык стал шершавым, как наждак. Мы мучительно хотели пить. Шофер автобуса не меньше остальных страдал от жажды, и хоть был строжайший приказ, не останавливаясь мчаться к Голанам на помощь нашим отступающим частям, как только мы въехали в какой-то поселок, подрулил к маленькому магазину с бутылками кока-колы на вывеске и со скрежетом затормозил, распахнув и передние, и задние двери.
Пятьдесят солдат ворвались в эту крохотную лавочку. Вернее, там поместилось не больше десяти, остальные толпились снаружи, и им из рук в руки передавали поверх касок запотевшие в холодильнике бутылки. Хозяйка магазина, женщина лет под семьдесят, очень похожая на Голду Меир, суетилась у прилавка.
В считанные минуты мы опустошили весь магазин. Выпили всё, что было возможно пить. Всю кока-колу, содовую воду, апельсиновый и грейпфрутовый соки. Тем, кому не хватило напитков, пришлось довольствоваться водой из крана. Старушка отдала нам весь свой товар, все запасы. Магазин был крохотный, не из богатых, и всё, что мы выпили, было, единственным достоянием старенькой хозяйки. Освежившись и ожив, мы полезли в карманы за деньгами.
- Сколько с нас, мамаша?
Солдаты весело галдели, суя ей деньги. Задние с улицы передавали смятые фунтовые бумажки, пригоршни мелочи. Хозяйка магазина подняла руку, как бы отстраняя деньги, и шум понемногу улегся.
- Не надо платить,- тихо сказала старушка. - Я вас очень прошу. Заплатите потом... когда поедете назад... Только, будьте добры, вернитесь живыми... Ладно?
Тогда и заплатите мне.
Каюсь, я не уплатил за напитки и после войны. Никак не мог вспомнить, какой дорогой мы ехали на фронт, в каком поселке остановились попить. Но когда я увидел старушку с посохом, считавшую скрюченным пальцем солдатские штаны, вывешенные после стирки на иерусалимских балконах, я вспомнил и ту, что напоила нас в первый день войны, отдав всё, что имела.
И хоть у меня давно нет своей матери, как никогда прежде, я почувствовал, что ещё не осиротел.


Эфраим СЕВЕЛА
 
FireflyДата: Воскресенье, 25.12.2016, 11:03 | Сообщение # 380
Группа: Гости





ПОТЕРЯННЫЙ БУМАЖНИК

Несколько лет назад, в один из морозных дней, я случайно увидел бумажник, лежавший на дороге. Внутри не было никаких документов, только три доллара, и письмо, выглядевшее так, как будто его перечитывали по несколько раз в день в течение многих лет.
На порванном конверте, кроме обратного адреса, ничего нельзя было разобрать...
Я открыл письмо и увидел, что оно написано в 1944 году, т.е. больше 60 лет назад.
Надеясь узнать что-нибудь о владельце портмоне, я
 внимательно его прочитал...
«Дорогой Майкл! Моя мать запретила мне встречаться с тобой. Прости меня и знай, что я тебя люблю и всегда буду любить. Твоя Анна».
Это было так трогательно, что я решил найти адресата и вернуть ему пропажу, чего бы мне это не стоило.
Но как? Ведь кроме имени, у меня ничего не было…
И тогда я обратился к оператору телефонной станции, чтобы по адресу на конверте попробовать узнать номер телефона.
«Девушка, у меня к вам необычная просьба. Я нашёл бумажник и теперь разыскиваю владельца. Может, вы мне подскажете номер телефона по этому адресу?»
Однако девушка отказалась помочь, она не имела права разглашать такие сведения.
Но когда я ей рассказал про необыкновенное письмо, она предложила самой связаться с абонентом и, если он согласится поговорить со мной, то она нас соединит.
Я ждал минуту, которая показалась мне вечностью.
И вот, наконец, я услышал женский голос и спросил, знакома ли ей некая Анна?
Да, ответила женщина, тридцать лет назад мы купили этот дом у её матери. Но уже несколько лет мать Анны живет в доме престарелых. Я дам вам телефон и адрес... может вам там смогут помочь!?..
Я сразу же набрал номер и узнал, что мать Анны, к сожалению, уже умерла, но сама Анна жива и находится в другом доме престарелых...
Позвонив туда я объяснил, зачем мне нужна Анна, но мне ответили, что, учитывая позднее время, скорей всего она меня не примет.
Чувствуя, что вплотную приблизился к разгадке таинственного письма я проявил настойчивость и вскоре уже был на месте...
Вместе с директором мы поднялись на третий этаж и вошли в комнату отдыха, где я наконец-то увидел Анну. Она оказалась очень милой пожилой дамой, с теплой улыбкой и добрыми глазами. Я рассказал ей о своей находке и показал письмо.
Когда Анна увидела его, она отвела взгляд, глубоко вздохнула и произнесла: «Я очень его любила. Его звали Майкл Голдстайн. Но мне было только шестнадцать лет, и моя мать считала, что я слишком молода, к тому же Майкл был очень красивым парнем, знаете, как Шон Коннери, актёр».
Она вдохнула и, сквозь слёзы, чуть слышно произнесла: «Если вы найдёте его, передайте, что Анна всё ещё любит его и так и не вышла замуж. Никто для неё не смог стать таким как он»...
Я попрощался с пожилой леди и спустился на первый этаж. Дежуривший там охранник спросил, помог ли мне визит к леди Анне.
«По крайней мере, я знаю фамилию владельца. Но я и так потратил почти день, поэтому начну поиски, когда у меня будет свободное время».
Произнося эти слова, я машинально вытащил из кармана бумажник — коричневый кожаный с переплетением красного шнурка.
И вдруг охранник закричал: «Я знаю, кто владелец! Это господин Голдстайн! Он живет в соседнем корпусе и когда выходит на прогулку, постоянно его теряет. По крайней мере, три раза уже точно!».
Услышав такое, я практически бегом вернулся к директору.
Вместе мы прошли в соседний корпус и спросили у медсестры, где сейчас находится Майкл Голдстайн.
Она провела нас в комнату, где, сидя в уютном кресле, наслаждался чтением приятный пожилой джентльмен.
Директор спросил его, не терял ли он сегодня бумажник. Пожилой господин с достоинством поднялся, осмотрел свои карманы и, виновато разведя руки, произнёс: «Вы совершенно правы, он отсутствует».
На что директор сказал: «Вот этот добрый человек нашёл его и возвращает вам».
Старик с видимым облегчением обратился ко мне: «Чем я могу отблагодарить вас, молодой человек? Какое вознаграждение вас устроит?»
«Мне ничего не надо. Но я должен сказать вам кое-что. Я очень сожалею, но мне пришлось прочитать письмо. Я же должен был как-то разыскать хозяина портмоне».
Улыбка исчезла с лица пожилого господина... «Вы читали ТО письмо?!»
«Я не только прочитал, но я думаю, что знаю, где ваша Анна».
Он вздрогнул и побледнел.
«Анна? Вы знаете, где она? Как она? У неё всё в порядке? Пожалуйста, скажите мне, я очень хочу её увидеть!».
Схватив мою руку, пожилой господин сказал, «Вы знаете, когда я получил это письмо, моя жизнь закончилась. Я так никогда и не женился. Я всегда любил только мою Анну. Пожалуйста, проведите меня к ней!».
И мы пошли.
Анна всё ещё сидела в комнате отдыха...
«Анна», мягко сказал директор, «Вы знаете этого человека?»
Майкл и я застыли в немом ожидании в дверном проёме.
Она посмотрела на него, но не сказала ни слова.
«Анна, это — Майкл. Майкл Голдстайн». Вы его помните?!
«Майкл? Майкл? Это — ты!»
Пожилой, выдержанный джентльмен, не скрывая слёз, протянув руки, медленно шёл в ее сторону. Она бросилась ему навстречу и они крепко обнялись.
Мы оставили их наедине, а сами вышли в коридор.
«Да, неисповедимы пути господние!», сказал я философски.
А директор ответил: «Если это должно случиться, оно обязательно будет. Неважно, когда, но будет!»...

Три недели спустя я получил приглашение на свадьбу.
Замечательная и чудесная свадьба стала настоящим праздником для всех обитателей дома престарелых и персонала — Майкл в тёмно-синем костюме выглядел очень импозантно, а Анна в бежевом платье была просто красавицей.
После свадьбы Анна и Майк поселились в собственной комнате, и если вы когда-нибудь хотели увидеть 76-летнюю жену и 78-летнего мужа, ведущих себя как два подростка, то должны обязательно увидеть эту пару..
Они всю жизнь любили только друг друга и после долгих 60 лет их мечты сбылись!
Что может быть чудеснее!

Андрей Романов
 
KiwaДата: Пятница, 30.12.2016, 02:53 | Сообщение # 381
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 328
Статус: Offline
ЧУДЕС ХОЧЕТСЯ

— Тук-тук! Можно?
— Заходите.
— Я с мужем.
— Ну давайте вместе, куда ж его деть… Ого! Это кого ж мы рожать будем с таким папой?! В вас сколько — метра три?
— Два…— смущенный здоровяк протиснулся в кабинет.
— А вес?
— Сто двадцать.
— Что ж это вы, голубчик — эдакий шкаф, выбрали себе дюймовочку, а рожать-то ей как, подумали?
«Шкаф» сконфуженно заулыбался, отчаянно пытаясь сжаться.
— Да вроде она у нас небольшая, два восемьсот была по УЗИ в прошлом месяце, — посетительница пыталась пристроить спутника в какой-нибудь угол, но тот постоянно что-то задевал, и в итоге предпочел просто замереть, взглядом умоляя больше его не трогать.
— Тогда УЗИ и — вперед. Роды первые?
— Первые. Боюсь очень!
— Ну, что, женщины веками рожали, ничего. А беременность какая?
— Я ж говорю, первая!
— До этого выкидыши, аборты, в том числе на ранних сроках?
— Нет, всё впервые!
— Ну, как скажете. Если вдруг вспомните, сообщите, — он быстро заполнял бумаги, про себя вынося вердикт: «Наверняка врёт! И что ты с ними делать будешь? Небось наделала дел по юности. А если какие осложнения — нам ведь разгребать!» — он недовольно поморщился, вспоминая осложненные роды годичной давности. После того случая он стал крайне скептически относиться к информации из уст беременных и сейчас по привычке внутренне проговаривал: «Врёшь. И тут тоже врёшь».
— Игорь Владимирович, можно вас? — раскрасневшаяся толстушка застыла в дверях с извиняющимся взглядом.
— У меня пациент, — он резко обернулся и понял, что дело срочное. Вошедшая — медсестра Маша — работала в бригаде детской реанимации. Бригада укомплектована неонатологом и хирургом. Раз пришла за ним, значит, рук не хватает. Просто так во время приема никто не заходит: персонал вышколен, отделение платное, пациенты возмутятся.
— Минуту, — кивнул он Маше. — Видимо «сверху» звонят, начальство, сами понимаете, — обратился он к пациентке. — Вы пока снаружи подождите, я быстро.
Как только вышли из отделения, Маша затараторила:
— Там Кузякин разрывается. У нас плановое кесарево. Тройня. У одного на УЗИ выявили то ли грыжу, то ли опухоль, в общем — не отойти. А тут экстренную привезли. Схватки в метро начались. У плода сердцебиение плохое, похоже обвитие. Меня отправили помогать, но Александр Степанович послал еще и за вами.
— А Усачёв где?
— Усачёв дома после суток: дежурил за Камышева, тот в больнице с язвой.
Когда они вбежали в палату, дежурная бригада суетилась в ожидании последнего этапа родов. Переодеваясь, моя руки, он отметил, что для ребенка уже подготовили реанимационный набор.
Роженица была с виду крепкой. Длинные пшеничные волосы, даже слипшись от пота, сияли здоровьем. Орала она громко, значит, силы есть. Хотя обычно такие не орали. Он уже привык делить всех их на две категории: деревенские и городские. Конечно не по месту жительства, на разговоры кто-откуда времени тут не бывало. Деревенские, в его понимании, — плотные, мясистые, с крупными бедрами и сильными руками. Рожали они так, будто в поле косили: жарко, сил нет, тяжело, но куда деться, сделай дело и отдыхай. Такие инстинктивно знали, когда и как тужиться, как дышать. Городские же — вот это морока. Щуплые, в чем душа, всё за них сделай. И анестезию им побольше, и пить хотят, прям, умирают, а тут еще моду взяли за деньги мужиков своих притаскивают смотреть. Врачей не слышат. Ты им — «дыши», а они тужатся, ты им — «толкай», а они «не могу»! Правда такие тысячу раз потом отблагодарят, и мужики их всей бригаде и конверты, и бутылки носят. Тоже приятно…
Эта была из «деревенских», но, похоже, ребенку что-то мешало, и орала мать беспрестанно.
— Так, заканчивай кричать. Тут работы на полчаса. Ну-ка, соберись!
Роженица будто и не слышала, только орала и мотала головой. По глазам коллег он понял, что шансы ребенка невелики. Сестры начали распечатывать дополнительный хирургический набор.
— Сколько уже?
— У нас она четыре часа, да плюс пока везли. Сама сказать не может, как давно первая схватка была. — Маша суетилась, поправляя ему халат и натягивая перчатки. — Сначала шло хорошо, думали, стремительные роды будут. А как головка показалась, так и застопорилось. Очень долго не продвигается.
— А резать, видимо, было поздно… — пробубнил он сам себе. — Что делать, Саш? Может надавить?
— Да уже пробовали. Давай, может ты посильнее… — на лице его друга блестела испарина, сзади из-под шапочки пот каплями сползал по бритым складкам затылка за воротничок уже изрядно взмокшего халата. — Что-то не ладно. Как выйдет, он на тебе, мне — мать.
Через несколько потуг ребенок, наконец, вышел. Мальчик. Синий. Тройное обвитие. Молчит.
Игорь быстро перехватил обмякшее маленькое тельце, в два шага перенес его на столик, где сестры уже приготовили трубки и отсос. Наспех обтерев не дышащего младенца, он, как в режиме ускоренной перемотки, начал реанимацию. Счёт шел даже не на секунды.
Вокруг было множество звуков. Саша сердито что-то требовал от сестры, со звоном бросал зажимы, равномерно пищали датчики давления, из открытого окна доносился звон трамвая. Но всего этого Игорь как будто не слышал. Его слух был настроен лишь на одну частоту: сигнал от этого маленького человека.
Человек молчал.
Игорь вновь и вновь методично выполнял инструкции учебника по экстренным родам. Он понимал, что каждая минута уменьшает шансы на жизнь, а каждая секунда может обернуться инвалидностью ребенка.
Ему казалось, что прошло уже полчаса: время здесь растягивается. В реальности он спасал младенца всего несколько минут: без остановки делал непрямой массаж сердца, ощущая под пальцами крохотные ребра, которые вот-вот готовы были треснуть под его натиском. А там, за ними, все еще молчало маленькое сердце.
«Давай, парень, давай. Мы с тобой прорвемся!» — он пытался передать через пальцы свой импульс жизни, свою силу. «Давай, ты же мужик!» — уговаривал он.
«Стукнуло! Только что! пробилось ведь!...Молчит… Ну что же ты?! Показалось? Не может быть! Это ни с чем не перепутать. Ну же, давай! Один раз уже смог. Давай, парень!» — под его пальцами отчетливо послышался второй удар. Тишина. Еще тишина. Молчит… Вот он: третий. Четвертый. Еще!
— Умница! Настоящий мужик! Борец! Давай, мой хороший, не останавливайся. Мать тебя как услышит, взлетит от счастья.
Младенец слабо двинул ножкой, подтянул обе ручки к груди, медленно заворочал головой и издал слабый шипящий звук. Игорь подхватил его, ловко хлопнул по ягодицам, повернул головкой вперед.
Слабое подобие детского крика заглушили вздохи всей бригады.
— Красавец! — Игорь завернул его в полотенце и двинулся к матери. — Ну, заслужил, брат. Вот она — мамка твоя! — развернул малыша личиком к маме. — Что, выкладываю? — обратился он к Саше.
Саша недовольно поморщился и отмахнулся.
— Да ладно тебе, Александр Степаныч. Ты же помнишь, решение главного. «Психологи установили, что в первые минуты жизни ребенку необходим телесный контакт с матерью…» — Игорь передразнил главврача.
— Да шли бы эти психологи… — беззлобно буркнул Саша, — в бухгалтерию. Давай, быстро, я еще не закончил.
— Слушаюсь! — Игорь комично поклонился и поднес младенца к лицу матери.
— Уберите, — едва слышно прошелестела женщина.
— Чего? — не расслышал Игорь. — Гляди, мама, вон какой у тебя богатырь! Давай, положу его тебе, готова?
— Уберите, не хочу, — чуть громче прошептала она.
— Ну, приехали, «не хочу». Теперь, дорогая моя, лет на восемнадцать свои «хочу — не хочу» забудь. — Игорь поднял пищащего младенца повыше. — Теперь вот он за тебя решать будет.
— Не надо! Уберите! Я не хочу его видеть!
Игорь озадаченно замер. На родовые горячки он насмотрелся. Обычно он резко пресекал подобное поведение рожениц. А как по-другому: не рявкнешь на них, перестанут работать, а ребенку-то ничуть не легче, чем им. Но сейчас он чувствовал такой прилив радости оттого, что это маленькое сердце забилось под его пальцами. Ему не хотелось портить себе настроение, сегодня ещё до ночи дежурить в родовом.
— Ладно, отдыхай. А мы твоего красавца пока взвесим и измерим, — он направился к весам, бережно держа своего подопечного.
— Так, что тут у нас…Маша, записывай, три семьсот пятьдесят. Так…аккуратненько, головку…пятьдесят два сантиметра. Записала?
— Да-да, записала.
— Внешних повреждений не наблюдается. А конкретней наши неонатологи скажут, как освободятся.
— Игорь Владимирович, а как записывать — документов никаких нет.
— Как нет? А родовая карта? Сертификат? — он держал малыша, невольно покачивая, пока сестры нагревали лампу для младенца.
— Ничего не было, — Маша поморщилась. — Ни карты, ни паспорта. Спрашивали фамилию — не говорит.
— В смысле — не говорит? — у Игоря неприятно потяжелело в груди. — Тебя как звать-то? — повернулся он к родившей.
— Наташа, — вяло отозвалась она, прикрывая рукой глаза от яркого света ламп.
— Ну, ты не в первом классе, полностью — фамилию, отчество. Ребенка как назовешь, решила?
— Иванова. Иванна.
— Так, ребенок значит Иванов. Имя придумала ему?
Женщина молча отвернулась. Игорь начал раздражаться. Саша как-то странно на него взглянул и тоже раздражённо начал поторапливать сестёр:
— Я же сказал, восьмёрку, а вы мне шестой даете! Вы на работе, внимательнее надо быть!
Игорь с мальчиком на руках подошел к матери.
— Так, давай-ка приходи в себя. Миллионы женщин рожают. Всё нормально. Нам тут время дорого, нечего тянуть. Карты у тебя с собой нет. Кто-то привезет? Иначе нам нужно будет взять у него кровь на ВИЧ, гепатит.
— Берите, делайте, что хотите!
— Приехали! «Что хотите» не можем. Теперь на каждый чих подпись матери нужна. Твой ребенок — тебе решать.
— Нет у меня ребенка! — крикнула она внезапно. — Не-ту! Это не мой! Уберите!
На мгновение все замерли. Стало слышно, как жужжит, нагреваясь, ультрафиолетовая лампа над детским столиком.
— Ты чего? Ау, мамаша, ты уже родила! Живой он, всё хорошо! Ты что же, не слышала, как он кричал? Вот, смотри, богатырь твой.
— Уберите. Не хочу. Я его не хочу. Я не буду его брать, — женщина уже не кричала, а говорила громко, отчетливо и пугающе внятно.
— Игорь! — рявкнул Саша.
Игорь растерянно обернулся. Саша кивнул ему в сторону стола и чуть махнул локтем.
— Ничего, мой дорогой, всякое бывает! — приговаривал он, отворачивая все ещё пищащего младенца, как будто заслоняя от матери. — Устала мамка твоя. Перепугалась небось, пока ты молчал, — он сам бережно укутал мальчика в пеленку и одеяло. — Но мы-то знаем, что всё у тебя в порядке, успел ты, братец, вовремя задышал. Умница, обойдется без патологий. У Александр Степаныча руки золотые! — малыш перестал пищать и как-то сосредоточенно начал разглядывать лицо врача. Игорь прекрасно знал, что в первые дни, а то и недели, младенцы не могут различать и понимать увиденное. Но сейчас он был готов поспорить, что этот ребенок смотрел ему именно в глаза, причем серьёзно смотрел, осознано.
— Ух, какой ты! Да, брат, задумайся. С женщинами этими нелегко, попробуй, пойми, что у них в голове! Ну, полежи теперь, погрейся, — он подмигнул малышу.
Тот беззвучно шевелил губками. В груди всё также неприятно давило. Когда он направился к Саше, ему показалось, что младенец смотрит ему вслед.
— Что у тебя? Помощь нужна? — он говорил уже негромко и выдержанно.
— Нормально, заканчиваю. Что думаешь, она из этих?
— Из каких?
— Сяких. «Кукушка»?
Игорь не хотел об этом думать, он всё ещё чувствовал в пальцах отзвуки этих долгожданных ударов.
— Да не, просто очередная неженка. Распереживалась, вот и немного «того» на нервной почве, пока ребёнок молчал.
— Ну да. Вся ухоженная, а документов ни единого. Как специально. Даже карточек кредитных не нашли. Подготовилась. Ты внимательно на неё посмотри.
— Некогда мне тут смотреть. У меня внизу контрактники. Так что если тебе помощь больше не нужна, я пошел. — Игорь чувствовал, как в груди нарастает тяжесть.
Направляясь к выходу, Игорь мельком ещё раз взглянул на мать. Ничего особенного. Баба, как баба. Ногти накрашены, вроде приличная, на мигрантку или бездомную не похожа. В груди у него уже ныло так, будто сверху поставили мотоцикл. «Да мне-то какая разница. Моё дело — роды принимать, мне чистые мозги нужны, а не философствования!» — разозлился он.
— Игорь! Ты ещё здесь? Подойди! — послышалось сбоку.
— Тьфу-ты, Кузякин, сядет, так не слезет, — пробубнил он себе под нос. — Что там у тебя? Тройня говорят?
— Да у меня нормально, в третий загляни. Там одна акушерка, мне ещё зашивать, а там уже головка пошла.
В третьем боксе деловитая Марья Михайловна, акушерка с тридцатилетним стажем, уже организовала двух сестер и готовилась сама принять роды.
— А, прислали! — забухтела она, снимая маску. — Ходят табунами, дел что ли у вас нет других.
— Нет-нет, я так, только если что пойдет внепланово. Вы же сами справитесь? Или помощь нужна?
— Тридцать лет как-то обходилась. Вон, ей помощь нужна. Успокой девчонку, перепуганная совсем. А здесь уж я разберусь.
Игорь улыбнулся ворчливой акушерке. Она и правда справлялась на «отлично» даже в экстренных ситуациях, ещё и врачей строила, если вдруг кто растеряется. Сейчас ему хотелось чего-то обычного, понятного. Хотелось, чтобы всё шло по плану. Нормальный ребенок, нормальные роды, нормальная мать.
На столе он увидел пустые метрики.
— Давайте заполню пока. Что писать, Марь Михална?
— Ничего не писать! Партизаны у нас тут.
У Игоря кровь прилила к вискам, тяжесть из груди начала перекатываться по всему телу, давя то на голову, то на ноги. «Ещё одна. Да что ж за день такой?! Чтобы два отказника за дежурство… Куда этот мир катится? — он поморщился от штампованной фразы.
— Ну, с этой все понятно», — он мельком окинул взглядом рожающую. Ей с трудом можно было дать шестнадцать. Удивительно, что решила выносить. Хотя Игорь был уверен, что такие просто затягивают до последнего. Сначала не понимают, что беременны, потом боятся сказать, а потом уже поздно аборт делать. Девушка ныла и причитала.
— Больше не могу, подождите! Совсем не могу!
— Милочка, я-то подожду, а девчонка твоя на свет идет. Не обратно ж её запихивать?
Игорь всегда удивлялся, с каким юмором и при этом с теплотой и заботой Мария Михайловна общалась с пациентками.
За столько лет ей бы давно уже выгореть. Сама четвертых родила. Обычно его коллеги, особенно женщины, особенно родившие, говорили с роженицами жестко, подчас резко. Не хватало сил на нежности.
— Ты чего там уселся? — прервала она несвоевременные размышления Игоря. — Помоги человеку, успокой хоть. Или иди в свою операционную. Девчонка в первый раз рожает, молодая какая. Посмотрит на тебя и не захочет больше! — акушерка шутливо погрозила ему пальцем. — Ты давай, милая, соберись. Эти мужики просто не знают, как оно. Только кричать и могут. Нам ещё пару раз поднапрячься, и всё хорошо. Вон уже столик нагрели, ждем твою принцессу.
Игоря всегда успокаивала слаженная работа. В такие моменты он вспоминал, как в детстве отец первый раз показал ему улей, и он никак не мог поверить, что пчелы сами так всё выстроили, как по линейке. Марья Михайловна умела четко организовать процесс. Рядом с ней он всегда чувствовал себя нерадивым мальчишкой, которому только и могут доверить смотреть со стороны. Но сейчас ему именно этого и хотелось — стать просто винтиком механизма, чтобы отвлечься от своих унылых мыслей. Он отстраненно смотрел на эту девочку: волосы каштановые, веснушки. На шее крестик на простой веревочке. Ему и жалко её было, и злился он на таких. Понятно конечно, что совсем ребенок. Но если до секса додумалась, то предохраниться тоже могла бы. И ребёнку всю жизнь искалечит, и сама ведь взвоет потом, ночами спать не будет, думая, где теперь её малыш.
Громкий крик пробудил его.
— Умница! Без разрывов! Ты моя хорошая! Ох, красавица у тебя, ты глянь, какая глазастая!
Игорь машинально встал и направился к выходу. Он несколько раз видел, как потом эти девчонки плачут, как мечутся, подписывая отказную. Смотреть на это снова не хотелось.
— Всё нормально? Я пойду?
— Иди-иди. Отлично у нас всё! — Марья Михайловна обтирала звонко кричащего младенца.
Выйдя из бокса, он мельком заметил, как акушерка кладет ребёнка на живот матери… Матери… как они так: девять месяцев ходят и знают, что отдадут? А мужики-то их — тоже странные. Это ж твоя кровь, как ты её отдать можешь кому?
Ничего ж не может быть в этой жизни настолько твоим, как ребёнок, инстинкт самца должен срабатывать. Никакой закон или обман не сможет сделать его не твоим: природа сильнее, как бы дальше не пошло, но ты дал ему жизнь…
Игорь не считал себя религиозным. Да и о Боге вспоминал обычно только в самолёте, когда трясло. Но, размышляя об отказниках, он был уверен, что так нельзя. И не важно, почему. Просто нельзя, и всё.
Он спустился в платное отделение. Хотелось пить и выпить. Ещё хотелось в душ, смыть впечатления. Возле кабинета нетерпеливо расхаживал здоровяк. Его жена сидела, обмахиваясь журналом.
— Проходите! — буркнул Игорь. — Прошу прощения, вызвали. — Он совсем не был расположен к лишним разговорам и хотел пресечь излишнюю болтливость, свойственную беременным.
— Так… значит УЗИ. Ложитесь. А вы берите стул, пододвигайтесь к монитору.
На экране замелькали привычные очертания. Все выглядело нормальным. Хоть здесь можно не дёргаться. Он на автомате высчитывал замеры, заносил в карту, а в пальцах всё ещё ощущал робкие удары.
— Что-то не так?! С ней всё в порядке? Она в последнее время стала очень мало толкаться! — женщина с испугом переводила взгляд с молчащего врача на озадаченного мужа, не имея возможности заглянуть в монитор.
— Растёт, вот и меньше места остаётся, чтобы шевелиться. Всё в норме. Я отклонений не вижу. По срокам тридцать восемь недель.
— А лежит нормально? Нет показаний к кесареву?
— Если бы были, я бы сказал.
— Уф, слава Богу! Я просто испугалась, мало ли что! — она умиротворённо улыбалась мужу, удивлённо вглядывавшемуся в шевелящиеся на экране тени.
— Меньше себя накручивайте, и ребенку спокойнее будет. — Игорь вдруг почувствовал какую-то странную тоску.
Он смотрел на эту пару и представлял, с какой любовью они будут держать новорожденного, как этот «шкаф» всё же заплачет, перерезая пуповину, как целая делегация будет встречать её у дверей на выписку с шариками, надписями на асфальте, наклейками на машине.
А для другого такого же крохотного человека первая встреча с родной матерью останется единственной. И забирать его будут дежурные сёстры дома малютки. А его мать скорей всего уже сегодня под расписку уйдёт через запасной выход, не выдержит после нескольких часов в палате с другими женщинами, не спускающими с рук своих малышей.
Пациентка что-то говорила, он машинально кивал в ответ для приличия ещё несколько минут, пока совсем не выдохся.
— Как схватки начнутся, берите такси и сюда. Обычная «скорая» не станет вас спрашивать, в какой роддом.
— А если не начнутся?
— Да куда они денутся. Кто там у тебя — мальчик?
— Девочка! — с нежной улыбкой выдохнула она.
— Ну, девочки могут лениться. Тогда через две недели будем стимулировать. Только предварительно позвоните, договоримся. Всего вам хорошего, меня ждут в родовом.
Закрыв кабинет, он зашагал в сторону выхода. Уже два года как не курил, но сейчас очень надеялся угоститься хоть одной сигареткой.

— Вот видишь, всё хорошо, а ты переживала, — здоровяк обнял свою жену и поцеловал в макушку. — Только ты уверена, что хочешь рожать у этого? Какой-то он неприятный.
— Да вроде уже решили. Не знаю, может просто занятой очень…
— Уж мог бы запомнить, что у нас девочка или хоть в карте подглядеть или на экране своём, раз такой занятой. Он за это деньги получает.
— Ты не заводись. Главное, чтобы не грубый, чтоб во время родов не прикрикивал, а то я ещё расплачусь.
— Ещё чего! Я рядом буду, я на него сам прикрикну, если надо. Идём. Мороженого хочешь?
— Давай! Лимонного.

Игорь не спеша подошёл к турникету на входе. Охранник поделился с ним «Явой». Дрянь редкостная, но стало полегче.
— Это вы Игорь Владимирыч? — окликнули сбоку. Доктор устало обернулся. Лопоухий паренек лет шестнадцати растеряно теребил пакет из соседнего супермаркета.
— Слушаю вас. Только я очень тороплюсь.
— А я вас везде ищу! Я на минутку! Вот! — парень протянул пакет. Спасибо вам!
— Это что? — Игорь озадаченно взглянул на пакет, потом на его дарителя. Волосы растрепанные, лицо неумытое, рубашка в пятнах пота, как у него бывает после дежурства.
— Эт вам. Ну и тем, кто там ещё был. В магазине только это было. А мы потом уж отблагодарим нормально.
— За что? Вы собственно кто?
— За жену! То есть за ребенка! За дочку! — парень широко улыбнулся. Игорь скептически окинул взглядом собеседника ещё раз. Обручальное кольцо у того и правда имелось.
— Мне сказали, принимали вы и акушерка Марина… забыл отчество. Это вам чая попить. Что успел. Я ведь как ночью с ней приехал, так всё боялся отойти. Думал это у них быстро.
— У нас нет Марин. Вы ничего не путаете на радостях? Спасибо, конечно, но мне видимо стоит это кому-то передать. Я роды сегодня ещё не принимал.
— Как же? — озадачился парень. А мне сказали… Жена моя — Светка. Маленькая такая, с веснушками, волосы тёмные. Час назад родила! Дочку! Мы ещё не назвали: она переживала очень, сказала, что имя выбирать будем только после того, как родит. Первая у нас. Во, вспомнил: Михална. Марина Михална — акушерка.
У Игоря в голове складывалась картинка, но вид паренька не внушал доверия.
— Мария Михайловна принимала… Это сколько же вам лет?
— Девятнадцать! Обоим! — засиял лопоухий. — Мы со школы вместе. Сразу поженились и это… Доча теперь! Спасибо вам!
— Да мне особо не за что. Основную работу делают женщины, мы лишь страхуем. Не рановато ли вы решились?
— Не, мы много детей хотим, пока молодые! — парень почему-то похлопал себя по голове, как будто там находился источник молодости. — Короче, я побежал — Светка сказала в церковь зайти, поблагодарить, что всё хорошо. У неё ведь всё хорошо там? У них, то есть.
— Да, всё в порядке, насколько мне известно.
— Спасибо вам! До свиданья! — парень впихнул Игорю в руку измятый пакет и побежал к калитке.
Игорь рассеянно смотрел ему вслед. Потом заглянул в пакет: тортик и конфеты. Девчонки будут рады. Смешной какой — папаша… В груди стало полегче.
«Много хотим», — Игорь хмыкнул, вспоминая растрепанный вид паренька. Хорошо, если так. Посмотрим, что ты через год скажешь.
В родовом уже ощущались сумерки. Каждое время дня здесь сопровождалось своим ритмом работы. Под вечер рожают больше. Счастливых измученных женщин с закутанными конвертами у груди вывозили на каталках. Звуки отделения превращались для него в шум единого механизма. Работа была отлажена, как в муравейнике: хотя внешне могло показаться, что персонал двигается хаотически, бездумно перебегая из угла в угол.
— Какой бокс рожает?
— Пятый!
— А почему орёт третий?
— Обезболивающее ждёт! Анестезиолог в первом — отойти не может, там кесарево с астмой, побочки на наркоз боятся.
— Пошли Валю в третий, обезболит своей болтовнёй.

Игорь пару минут наблюдал за своим «муравейником», пытаясь отключиться от эмоций и настроиться на рабочий лад.
В конце коридора стояла странная парочка: мужчина и женщина в бахилах и наспех накинутых одноразовых халатах. Женщина беззвучно плакала, приложив ко рту бумажный платок. Мужчина что-то ей говорил, то как будто злясь, то пытаясь приобнять.
Игорь двинулся к ним. Явно не комиссия и не интерны. Не роженица. Родственники. Плачет — что-то случилось. Но почему сюда пустили? Если рожают в VIP-боксе, то сопровождающие находятся внутри — санитарные нормы. В случае осложнений должны проводить из отделения. Другим женщинам вовсе ни к чему переживать за чужие беды: им всем рожать в ближайшие сутки, и так перепуганы собственными схватками.
— Вы к кому? — начал он нарочито жёстко, как будто именно эти двое были виноваты в его сегодняшних наплывах сентиментальности.
— Мы из шестого блока. У нас контракт, подписано вашим главным, — мужчина говорил выдержанно, но видимо из последних сил. Казалось, сейчас сорвётся на крик или плач. Женщина не поднимала глаз.
— Родственники? Почему не внутри? — он осекся, понимая некорректность вопроса. Шестой блок как раз VIP. Раз вышли, значит там плохо. Теперь в лучшем случае женщина окончательно расплачется, в худшем — начнут рассказывать, что произошло, а то и истерить на весь коридор.
— У нас тут беременные, со схватками, обстановка нервная. Давайте я вас провожу в холл. Там кулер с водой, автомат с кофе, передохнете, — ему совсем не хотелось знать, что произошло.
— Спасибо, — мужчина поднялся, поддерживая жену под локоть. — Идём, посидим, всё будет хорошо.
Игорь довел их до выхода. Мужчина поблагодарил кивком. Возвращаясь в отделение, Игорь в очередной раз за сегодняшний день пытался перекрыть доступ к своим чувствам, мешавшим работать. Хотя бы на ближайшие три часа. Ему необходим трезвый рассудок и уверенные руки.
Постепенно работа пошла ровнее. Он помог Кузякину, принял ещё двое родов, ассистировал при кесареве, заглянул на вечерний обход в детскую реанимацию. Напряженный день съёживался под натиском густых августовских сумерек. Там снаружи они уже заволакивали небо, проникая во все закоулки. И только здесь, просачиваясь сквозь распахнутые окна, вступали в неравную схватку с ярким больничным светом.
Поток рожающих временно прекратился. Следующий наплыв обычно наблюдался к трём часам ночи... это были те, кто чувствовали первые схватки ещё с вечера, но думали, что обойдётся. А потом посреди ночи просыпались с уже отошедшими водами. Привозили их быстро, хотя некоторые успевали родить в «скорой» или в приёмном внизу.
Но всё это позже. К тому времени Игорь будет спать дома под мерное жужжание телевизора. А пока отделение затихает, чистится, приходит в себя. Санитарки неспешно шелестят пакетами, сестры загружают боксы лекарствами, врачи засели за карты...
Любимое время дежурства. Обычно в такие минуты ему приятно было пройтись по палатам, поговорить с новоиспечёнными мамками, заглянуть в детское отделение. Там, в детском, он особенно остро ощущал свою причастность к этому священному действу природы. В своё дежурство он чувствовал себя первым крестным отцом всех этих малышей. Если Бог есть, он где-то наверху — над всеми людьми. Тогда он, Игорь, вот здесь, на земле, на своем участке, как маленький бог. Именно родов. Именно сегодня.
В ординаторской, обложившись бумагами, Саша накручивал на пластиковую ложку заварную лапшу.
— М-мм, жаходи. Чай шкыпэл вон, — прокартавил он с набитым ртом, кивая в сторону бурлящего чайника.
— Спасибо, гурман ты наш. Камышев с язвой, и ты за ним собрался? — Игорь плеснул кипятка и плюхнулся на диван напротив Саши. — Печенье что ль дай?
— Вон тортик бери, Марь Михална угостила. Наш любимый — с ромом. — Саша пытался поймать соскальзывающую макаронину. — Тьфу ты, идиоты, хоть бы вилку положили… Эта-то, всё-таки ку-ку.
— Чего? — Игорь не понял, о чём идёт речь.
— «Кукушка», говорю, наша, отказную написала, зараза.
Игорь с раздражением подумал, что лучше бы и не заходил. За вечерней работой он отключился от воспоминаний об отказниках.
А теперь в пальцах снова ощутил те слабые удары маленького сердца. Он постарался вспомнить наставления их профессора по этике. О праве выбора женщины, о жизненных препонах, о которых врач может и не догадываться, о том, что лучше не родная, но любящая, чем родная, но не готовая к своей миссии…
Игорь взглянул на торт и вспомнил смешного молодого папашу. В душе что-то смягчилось. Ему захотелось и эту женщину простить, найти ей оправдание.
— Может, некуда ей взять его. Хорошо хоть родила, а не убила в утробе.
— Да кто знает, может пыталась, вот он у нас едва живой и вылез. Карты-то нет. Я ж говорил, специально без документов, чтобы мы её в отчетности зафиксировать не смогли. Хитрая.
— Да кто знает, чего у неё в жизни было. А тройное обвитие у любой бывает, сам знаешь. Может у неё мужик — урод, не примет, а она любит его до безумия. Может у неё рак или Альцгеймер, вот она и не хочет, чтобы ребенок потом по ней тосковал. А может её вообще изнасиловали.
— Давно это ты, Игорь Владимирыч, в сказочники подался? Сам-то хоть веришь в свои бредни?
— Да просто денёк сегодня тот ещё, — Игорь смутился, что Саша уличил его в сентиментальности.
— А, про странности. У Кузякина-то сегодня VIP-шники что отчудили! Там суррогатная мать, эти ей всё по высшему разряду оплатили, нарядились, все роды там торчали, на камеру снимали. А она родила, а отдавать отказалась!
— В смысле? — Игорь не успевал переваривать все этапы истории.
— Без смысла! На руки взяла и как заревёт, мол, не отдам, он мой, не могу. У Кузякина первый раз такое. Он их выставил, пытался с ней поговорить, а они и сами давай реветь.
— Я видел их, — Игорь представил себя на месте Кузякина — стал бы он вмешиваться, уговаривать... — Вот и не поймешь, кому из них сочувствовать. Они, наверное, бесплодные... А получается по закону ребенок их, если яйцеклетку ей пересаживали?
— Да нет у нас никаких законов, ты где живёшь?! Она выносила, ей решать. Хоть пятьсот контрактов подпишет, за ней последнее слово. А вот ей точно взять некуда. Девчонки сказали у неё своих трое, мужа в пьяной драке убили год назад. Решила заработать, чтобы детей поднять. Не заработала! Они теперь, наверное, и деньги за роды потребуют вернуть и за беременность. С чего она отдавать будет. Но вцепилась — ни в какую.
Игорь медленно переваривал услышанное… У него ни разу не было родов с суррогатными, и он слабо представлял как это бывает. Сразу ли отдают родителям или выкладывают на живот. Или к груди прикладывают. Дают ли попрощаться или поскорей уносят… Он представил эту женщину, сидящую там, в навороченной палате с малышом, которого она носила, зная, что отдаст. И вот — не смогла. Держит его и плачет. Думала, сможет, но природа взяла своё. И как она вместо денег принесет домой ещё одного голодного птенца. И как она дальше с ними будет…
— А эти какие-то крутые, с главным всё напрямую решали, фамилии зашифрованы, чтобы никто не узнал потом. Понакупили уже всего, всю палату заставили и игрушками и люльками, одёжками. Не знаю, уехали или сидят ждут, вдруг передумает…
— Вот не позавидуешь! Слушай, а там кто у них родился?
— Да вроде пацан. Да кто б ни был, им от этого не легче.
— Может им этого предложить? «Кукушонка» твоего?
— М-мм, ну предложи, и чего? Они своего ребёнка ждали. Суррогатная, это ж биоматериал их!
— А я тупой такой, не знаю. Но я ведь вот про что: если они так хотели ребёнка, может, возьмут? Такие крутые, наверняка всем близким растрезвонили, может она даже фальшивый живот носила, чтобы не догадались. Как им возвращаться без ребёнка. А тут в тот же день, в том же роддоме, как будто знак, понимаешь? Да и мать эта, мы с тобой подтвердим, вполне нормальная, на наркоманку или сумасшедшую не похожа, младенец без патологий…
Саша нахмурился:
— Чудес что ли захотелось? Так это ты, Игорёк, не в том месте работаешь. Ты бы в фокусники пошел, пусть тебя научат.
— Да ну тебя, — Игорь хотел разозлиться, но почему-то расстроился. Чудес и правда хотелось. Настолько, что комок подкатил.
— Может тебе выпить?
— Может. Ты налей, а я пойду всё-таки попробую с ними поговорить. Я быстро.
Саша сочувственно проводил приятеля взглядом.
— И заявление на отпуск заодно напиши, а то совсем чудить начал! — он достал из ящика потёртую флягу, две крохотные рюмки и аккуратно расставил на столе..


Елена Тулушева
___________________________________

Об авторе:

Елена родилась и живет в Москве. Окончила Институт Психотерапии и Клинической Психологии, ВЛК Литературного Института им. Горького. Работала во Франции и США.
Публикуется в журналах «Наш современник», «Роман-газета», «Московский вестник», «Юность» и др. Рассказы переведены на китайский, арабский, болгарский, белорусский, сербский языки. Лауреат стипендии Министерства Культуры РФ, лауреат премии им. А.Г. Кузьмина,
серебряная статуэтка конкурса «Золотой Витязь».
 
etelboychukДата: Суббота, 31.12.2016, 12:11 | Сообщение # 382
старый знакомый
Группа: Пользователи
Сообщений: 46
Статус: Offline
чудес хочется всегда, особенно в ожидании наступления Нового года...
 
ПинечкаДата: Пятница, 06.01.2017, 02:03 | Сообщение # 383
мон ами
Группа: Администраторы
Сообщений: 1087
Статус: Offline
Улыбка жизни

-Знаете, все столики заняты, а я очень хочу быстро поесть. Мой самолёт улетает через час.
Вы не против, если я составлю вам компанию?
Молодой парнишка очаровательно улыбался. Я удивлённо смотрела на него, оторвавшись от своей пиццы. Здесь редко кто нарушает процесс пищеварения другого.
-Конечно, садитесь. Вдвоём всегда веселей.
-Спасибо! Я - Джеймс.
-А я - Лиза.
-Вот и познакомились. Вы куда летите?
-В Лондон. А вы?
-Я в Бразилию. Давно хотел там побывать.
-Вам понравится. Я там была. Народ весёлый, природа фантастически красивая и океан очень тёплый.
К столику подошла официантка. Джеймс быстро заказал пиццу и колу.
-Я так проголодался.
Он положил меню на стол и я увидела протез, идущий от локтя и ... сделала вид, что ничего не заметила.
-Обязательно попробуйте пиццу в Рио. Вкуснее её я не ела даже в Италии. И сходите там в бразильский буфет. Только туда надо идти очень голодным.
Мы рассмеялись.
-Вы в Лондон по бизнесу или на отдых?
-На отдых. Путешествия - это мой самый любимый бизнес.
-Вот и я решил начать путешествовать. Жизнь скоротечна, а мир большой.
-Мудро размышляете, а ведь вы совсем молодой. Поздравляю, философ!
Мы снова рассмеялись.
-Вы были на водопадах в Бразилии?
-Была. Проведите там целый день и обязательно рискните подъехать к нему на лодке. Никогда не забудете. Это впечатляет. Только спрячьте камеру.
На вас будет лететь поток брызг и лодку будет сильно болтать.
-Здорово! А Амазонка вам как?
-Надеюсь, что вы взяли с собой средства от комаров? Это не комары. Это звери. Hе купайтесь в реке. У нас иммунитет другой. Глотнёте воду и проваляетесь неделю с температурой и вспухшим животом.
Мы доели пиццу и, расплатившись с официанткой, встали из-за стола.
Я потянулась за рюкзаком, который лежал на полу, и вместо ног Джеймса увидела два протеза в кроссовках. Его ноги заканчивались там, где начинались колени...
Я уронила телефон, чтобы перевести дыхание.
-Какой терминал, Джеймс?
-Сейчас посмотрю. Терминал Б. А у вас?
- Д. Дойдём до поезда вместе.
Он пропустил меня вперёд на выходе из ресторана. Мы шли рядом. Я боялась прибавить или убавить шаг, чтобы не огорчить его или как-то не обидеть. Я чувствовала себя очень неуклюжей в душе, но мне никогда не приходилось идти рядом с человеком на протезах. Джеймс шёл свободно и быстро, как-будто он ходил на этих протезах всю жизнь. Он почувствовал мою скованность и взял за руку.
-Я потерял ноги и руку на войне. Не жалейте меня. Я остался жив, а мои друзья не все вернулись домой. Лучше так, чем в свинцовом гробу. Я счастлив.
Я повернулась к нему и обняла его как самого близкого человека на свете.
-Спасибо тебе, что ты есть. Будь счастлив, Джеймс!
-И ты будь счастлива. Жизнь прекрасна.
Поезд подкатил к платформе и мы вместе с другими пассажирами зашли в его вагончики.
-Моя остановка, Лиза. Прощай!
-Прощай, Джеймс! Удачи в Бразилии!
-Спасибо!
Он вышел из поезда и пошёл самой уверенной походкой, которую я когда-либо видела. На нём были шорты и рубашка с короткими рукавами.
Он не прятал свои протезы от людей. Он был собой - добрым, смелым Джеймсом.
Поезд медленно двинулся с платформы.
Он обернулся и помахал мне рукой. На его лице была улыбка жизни.
Мой телефон зазвонил.
-Алло? Ты где?
-Я иду на посадку.
-Почему у тебя такой голос? Что случилось?
-Ты знаешь, я поняла, что у меня в жизни нет никаких проблем, что жизнь прекрасна и что я часто бываю самой настоящей дурой, когда жалуюсь на судьбу.
- Что у тебя там как всегда произошло?
-Я познакомилась с человеком, который подарил мне что-то очень важное, что мы всё время теряем. Я потом всё расскажу тебе.
Сейчас мне надо подумать. Я позвоню, когда приземлюсь в Чикаго.
 
АфродитаДата: Суббота, 14.01.2017, 08:10 | Сообщение # 384
Группа: Гости





Натурщик-миллионер
The Model Millionaire

Не будучи богатым, совершенно ни к чему быть милым человеком. Романы -- привилегия богатых, но никак не профессия безработных. Бедняки должны быть практичны и прозаичны. Лучше иметь постоянный годовой доход, чем быть очаровательным юношей.
Вот великие истины современной жизни, которые никак не мог постичь Хьюи Эрскин. Бедный Хьюи!
Впрочем, надо сознаться, он и с духовной стороны решительно ничем не выделялся. За всю свою жизнь ничего остроумного или просто злого он не сказал. Но зато его каштановые локоны, его правильный профиль и серые глаза делали его прямо красавцем.
Он пользовался таким же успехом среди мужчин, как и среди женщин, и обладал всевозможными талантами, кроме таланта зарабатывать деньги.
Отец завещал ему свою кавалерийскую шпагу и "Историю похода в Испанию" в пятнадцати томах. Хьюи повесил первую над зеркалом, а вторую поставил на полку рядом со Справочником Раффа и "Бейлиз мэгэзин", и сам стал жить на двести фунтов в год, которые ему отпускала старая тетка.
Он перепробовал всё. Шесть месяцев он играл на бирже, но куда было ему, легкой бабочке, тягаться с быками и медведями. Приблизительно столько же времени он торговал чаем, но и это скоро ему надоело. Затем он попробовал продавать сухой херес. Но и это у него не пошло: херес оказался слишком сухим. Наконец он сделался просто ничем -- милым, пустым молодым человеком с прекрасным профилем, но без определенных занятий.
Но что ещё ухудшало положение -- он был влюблён. Девушка, которую он любил, была Лаура Мертон, дочь отставного полковника, безвозвратно утратившего в Индии правильное пищеварение и хорошее настроение. Лаура обожала Хьюи, а он был готов целовать шнурки её туфель. Они были бы самой красивой парой во всём Лондоне, но не имели за душой ни гроша. Полковник, хотя и очень любил Хьюи, о помолвке и слышать не хотел.
-- Приходите ко мне, мой милый, когда у вас будет собственных десять тысяч фунтов, и мы тогда посмотрим, -- говорил он всегда.
В такие дни Хьюи выглядел очень мрачно и должен был искать утешения у Лауры.
Однажды утром, направляясь к Холланд-парку, где жили Мертоны, он зашёл проведать своего большого приятеля Алена Тревора. Тревор был художник. Правда, в наши дни почти никто не избегает этой участи. Но Тревор был художник в настоящем смысле этого слова, а таких не так уж и много. Он был странный, грубоватый малый, лицо его покрывали веснушки, борода всклокоченная, рыжая. Но стоило ему взять кисть в руки, -- и он становился настоящим мастером, и картины его охотно раскупались. Хьюи ему очень нравился -- сначала, правда, за очаровательную внешность. "Единственные люди, с которыми должен водить знакомство художник, -- всегда говорил он, -- это люди красивые и глупые; смотреть на них -- художественное наслаждение, и с ними беседовать -- отдых для ума. Лишь денди и очаровательные женщины правят миром, по крайней мере, должны править миром"..
Но, когда он ближе познакомился с Хьюи, он полюбил его не меньше за его живой, весёлый нрав и за благородную, бесшабашную душу и открыл ему неограниченный доступ к себе в мастерскую.
Когда Хьюи вошёл, Тревор накладывал последние мазки на прекрасный, во весь рост, портрет нищего. Сам нищий стоял на возвышении в углу мастерской. Это был сгорбленный старик, самого жалкого вида, и как сморщенный пергамент было его лицо. На плечи его был накинут грубый коричневый плащ, весь в дырьях и лохмотьях; сапоги его были заплатаны и стоптаны; одной рукой он опирался на суковатую палку, а другой протягивал истрепанную шляпу за милостыней.
-- Что за поразительный натурщик! -- шепнул Хьюи, здороваясь со своим приятелем.
-- Поразительный натурщик?! -- крикнул Тревор во весь голос. -- Ещё бы! Таких нищих не каждый день встретишь. Une trouvaille, mon cher! (Просто находка, мой милый!) Живой Веласкес! Господи! Какой офорт сделал бы с него Рембрандт!
-- Бедняга, -- сказал Хьюи, -- какой у него несчастный вид! Но, я думаю, для вас, художников, лицо его -- достояние его?
-- Конечно! -- ответил Тревор. -- Не станете же вы требовать от нищего, чтобы он выглядел счастливым, не правда ли?
-- Сколько получает натурщик за позирование? -- спросил Хьюи, усаживаясь поудобнее на диване.
-- Шиллинг в час.
-- А сколько вы получаете за ваши картины, Ален?
-- О! За эту я получу две тысячи!
-- Фунтов?
-- Нет, гиней. Художникам, поэтам и докторам всегда платят гинеями.
-- Ну, тогда, мне кажется, натурщики должны --получать определенный процент с гонорара художника, -- воскликнул, смеясь, Хьюи, -- они работают не меньше вашего!
-- Вздор, вздор! Вы только подумайте, сколько требует труда одно накладывание красок и торчание около мольберта целыми днями! Вам, конечно, Хьюи, легко говорить, но, уверяю вас, бывают минуты, когда искусство почти достигает достоинства физического труда. Но вы не должны болтать -- я очень занят. Закурите папиросу и сидите смирно.
Вскоре вошел слуга и доложил Тревору, что пришел рамочник и желает с ним поговорить.
-- Не удирайте, Хьюи, -- сказал Тревор, выходя из комнаты, -- я сейчас же вернусь.
Старик нищий воспользовался уходом Тревора и на мгновение присел отдохнуть на деревянную скамью, стоявшую позади него. Он выглядел таким забитым и несчастным, что Хьюи не мог не почувствовать к нему жалости и стал искать у себя в карманах деньги. Он нашёл лишь золотой и несколько медяков. "Бедный старикашка, -- подумал он про себя, -- он нуждается в этом золоте больше, чем я, но мне придется две недели обходиться без извозчиков". И он встал и сунул монету в руку нищему.
Старик вздрогнул, и еле заметная улыбка мелькнула на его поблекших губах.
-- Благодарю вас, сэр, -- сказал он, -- благодарю.
Тут вошел Тревор, и Хьюи простился, слегка краснея за свой поступок. Он провел день с Лаурой, получил премилую головомойку за свою расточительность и должен был пешком вернуться домой.
В тот же вечер, около одиннадцати часов, он забрел в Palette Club и застал в курительной Тревора, одиноко пьющего рейнвейн с сельтерской водой.
-- Ну что, Ален, вы благополучно закончили свою картину? -- спросил он, закуривая папиросу.
-- Закончил и вставил в раму, мой милый! -- ответил Тревор. -- Кстати, поздравляю вас с победой. Этот старый натурщик совсем очарован вами. Мне пришлось ему все подробно о вас рассказать -- кто вы такой, где живете, какой у вас доход, какие виды на будущее.
-- Дорогой Ален! -- воскликнул Хьюи. -- Вероятно, он теперь поджидает меня у моего дома. Ну, конечно, вы только шутите. Бедный старикашка! Как мне хотелось бы что-нибудь сделать для него! Мне кажется ужасным, что люди могут быть такими несчастными. У меня дома целая куча старого платья; как вы думаете, не подойдет ли ему что-нибудь? А то его лохмотья совсем разлезаются.
-- Но он в них выглядит великолепно, -- сказал Тревор. -- Я ни за что бы не согласился писать с него портрет во фраке. То, что для вас кажется нищетой, то для меня -- лишь живописно. Но всё же я ему передам ваше предложение.
-- Ален, -- сказал Хьюи серьезным тоном, -- вы, художники, -- бессердечные люди.
-- Сердце художника -- это его голова, -- ответил Тревор. -- Да и, кроме того, наше дело -- изображать мир таким, каким мы его видим, а не преображать его в такой, каким мы его знаем. А теперь расскажите мне, как поживает Лаура. Старый натурщик был прямо-таки заинтересован ею.
-- Неужели вы хотите сказать, что вы ему и о ней рассказали? -- спросил Хьюи.
-- Конечно, рассказал. Он знает и об упрямом полковнике, и о прекрасной Лауре, и о десяти тысячах фунтов.
-- Как! Вы посвятили этого старого нищего во все мои частные дела? -- воскликнул Хьюи, начиная краснеть и сердиться.
-- Мой милый, -- сказал Тревор, улыбаясь, -- этот старый нищий, как вы его назвали, один из самых богатых в Европе людей. Он смело мог бы завтра скупить весь Лондон. У него имеется по банкирской конторе в каждой столице мира, он ест на золоте и может, если угодно, помешать России объявить войну.
-- Что вы хотите этим сказать? -- ответил Тревор.
-- Да то, что старик, которого вы видели сегодня у меня в мастерской, никто иной как барон Хаусберг. Он -- мой хороший приятель, скупает все мои картины... месяц тому назад он заказал мне свой портрет в облике нищего. Que voulez-vous? La fantaisie d'un millionaire! (Ну что вы хотите? Причуды миллионера!) И я должен признаться, он великолепно выглядел в своих лохмотьях, или, вернее, в моих лохмотьях, так как этот костюм был куплен мною в Испании.
-- Барон Хаусберг! -- воскликнул Хьюи. -- Боже мой! А я дал ему золотой!
И он опустился в кресло с видом величайшего смущения.
-- Вы дали ему золотой? -- И Тревор разразился громким хохотом. -- Ну, мой милый. Ваших денег вы больше не увидите. Son affaire c'est l'argent des autres. (Деньги других -- его профессия!)
-- Мне кажется, вы могли, по крайней мере, меня предупредить, Аллен, -- сказал Хьюи, насупившись, -- и не дать мне разыграть из себя дурака.
-- Во-первых, Хьюи, -- ответил Тревор, -- мне никогда не приходило в голову, что вы раздаете так безрассудно направо и налево милостыню. Я понимаю, что вы могли бы поцеловать хорошенькую натурщицу, но давать золотой безобразному старику. -- ей-богу. Я этого не понимаю! Да и к тому же я, собственно, сегодня никого не принимаю, и, когда вы вошли, я не знал, пожелает ли барон Хаусберг, чтобы я открыл его имя. Вы же понимаете, он не был в сюртуке.
-- Каким болваном он меня, наверное, считает! -- сказал Хьюи.
-- Ничего подобного, он был в самом веселом настроении после того, как вы ушли; он, не переставая, хихикал про себя и потирал свои старческие, сморщенные руки. Я не мог понять, почему он так заинтересовался вами, но теперь мне все ясно. Он пустит ваш фунт в оборот, станет вам выплачивать каждые шесть месяцев проценты, и у него будет прекрасный анекдот для приятелей.
-- Как мне не везёт! -- проворчал Хьюи. -- Мне ничего не остается делать, как пойти домой спать; и, дорогой Аллен, никому об этом не рассказывайте, прошу вас. А то мне нельзя будет показаться в парке.
-- Вздор! Это только делает честь вашей отзывчивой натуре, Хьюи. Да не убегайте так рано, выкурите ещё папиросу и рассказывайте, сколько хотите, о Лауре.
Но Хьюи не пожелал оставаться и пошёл домой в отвратительном настроении, оставив хохочущего Тревора одного.
На следующее утро, во время завтрака, ему подали карточку: "Monsieur Gustave Naudin, de la part de M.le Maron Hausberg". (Месье Гюстав Ноден по поручению барона Хаусберга)
"Очевидно, он явился потребовать у меня извинений", -- подумал про себя Хьюи и велел слуге принять посетителя.
В комнату вошёл пожилой седовласый джентльмен в золотых очках и заговорил с легким французским акцентом:
-- Имею ли я честь видеть мосье Эрсина?
Хьюи поклонился.
-- Я пришел от барона Хаусберга, -- продолжал он. -- Барон...
-- Прошу вас, сэр, передать барону мои искренние извинения, -- пробормотал Хьюи.
-- Барон, -- сказал старый джентльмен с улыбкой, -- поручил мне вручить вам это письмо! -- И он протянул запечатанный конверт.
На конверте была надпись: "Свадебный подарок Хьюи Эрскину и Лауре Мертон от старого нищего", а внутри находился чек на десять тысяч фунтов.
На свадьбе Аллен Тревор был шафером, а барон произнёс тост за свадебным завтраком.
-- Натурщики-богачи, -- заметил Аллен, -- довольно редки в наши дни, но, ей-богу, богатые натуры -- ещё реже!


Оскар Уайльд
 
PigeonДата: Четверг, 19.01.2017, 17:07 | Сообщение # 385
Группа: Гости





Париж

После перестройки в Европе возник огромный интерес ко всему русскому, и к писателям в том числе. Европе стало интересно: кто же там скрывался за железным занавесом?
В составе писательской делегации я приехала в Париж. На меня, как собаки на кость, буквально набросились французские издательства: восемь маленьких и три больших.
Я выбрала большое и престижное издательство. Сейчас забыла, как оно называется. Как-то очень красиво. В этом издательстве издавались наши классики – ушедшие и живые. Я решила: здесь мне самое место.
Заведующей отделом славистики оказалась некая Каролина Бобович, француженка польского происхождения.
Я пришла к ней на переговоры.
Первое впечатление – противная. Второе впечатление – очень противная. Третье впечатление – дура. Так что в сумме получилась: противная, очень противная дура.
Мадам Бобович выглядела без возраста: от сорока до шестидесяти. Худая, но не тонкая, а просто недокормленная, с тревожным блеском в глазах.
Я ей тоже не понравилась, это было заметно по выражению её лица. Причина, я думаю, в том, что мне надо было выплачивать гонорар, а Каролина Бобович не любила расставаться с деньгами, даже чужими, казёнными.
Короче, мы встретились.
– Я могу предложить вам десять тысяч франков, – предложила Каролина Бобович. При этом смотрела на меня не моргая, как рыба.
– Двадцать, – сказала я.
Мадам молчала, видимо, подсчитывала в уме расходы и доходы. На Западе полагали, что русские слаще морковки ничего не ели, до сих пор не слезли с деревьев, качаются на хвостах и их можно купить за копейки. Я знала, что французский франк в пять раз меньше доллара и десять тысяч франков – не деньги.
– Ну ладно, – согласилась мадам Бобович. – Пусть будет двадцать.
Я ушла в хорошем настроении.
Деньги были нужны. Хотелось приодеться в Париже, прошвырнуться по модным домам и приехать в Москву настоящей парижанкой. Хотелось привезти домой два компьютера: один для работы, другой на продажу.
Мы договорились с мадам Бобович о следующей встрече. Она вручит мне договор, и у меня ещё будет время для шопинга.

В этот вечер наша писательская группа отправилась на приём. Нас всё время куда-то приглашали.
– Ты сколько собираешься попросить? – спросила я у своей подруги (тоже писательницы, разумеется).
– Сорок тысяч, – сказала она, жуя.
– Не дадут.
– Не дадут, но испугаются. И будут рады, если я соглашусь на тридцать.
Я поняла, что бизнес-способности – моё слабое звено. Думаю, что мадам Бобович тоже это поняла. Это заметно.

Настал день встречи в издательстве. Мадам Бобович сидела на своём месте в скучном платье и со скучной мордой, хотя «морда» – это у животных, и скучных морд не бывает. Все животные, даже козы, имеют очень милые лица.
Каролина Бобович поджала губы и сказала:
– Я передумала платить вам двадцать тысяч. Вы их не стоите. Кто вы такая?
– Я Токарева, – напомнила я на тот случай, если она забыла.
– И что такое Токарева? – обидно усмехнулась Бобович. Ей хотелось добавить: «говно на лопате», но она не добавила, только скривила рожу, как будто перед ней положили этот самый продукт.
Мадам Бобович действовала по привычной схеме: унизить собеседника, втереть его пяткой в землю, и уже оттуда, из-под пятки, будет невозможно выпрямиться в полный рост. И жертва согласится на предложенные условия.
– Я готова вам заплатить десять тысяч франков. Первоначальную сумму, – сказала Бобович.
Она рассчитала, что через два дня делегация уезжает, у меня не остается времени для поиска другого издательства и, загнанная в угол, я соглашусь на её условия. Всё-таки десять тысяч франков лучше, чем ничего. Но «я не люблю, когда мне лезут в душу, тем более, когда в неё плюют». И не люблю, когда меня унижают (как будто кто-то это любит).
– Я подумаю, – хмуро молвила я и пошла к выходу.
– Одну минуточку! – всколыхнулась мадам. – У вас есть мой телефон?
Она протянула мне визитку. Я взяла, хотя знала, что визитка мне не понадобится. «У русских собственная гордость», – не помню, кто это сказал.
– Я жду вашего звонка, – нервно объявила мадам.
Мне захотелось сказать ей пару слов по-французски, но я промолчала. Я сомневалась в своем произношении.

На следующий день состоялся ещё один, заключительный прием.
Еды было навалом. Наши ходили и ели без остановки. Ели впрок, поскольку было неясно, удастся ли поесть вечером.
Я стояла с бокалом французского вина – печальная, но не раздавленная. Скорее, упертая. Обидно, конечно, возвращаться без компьютеров, но зато я не увижу больше противную, очень противную дуру.
Ко мне приблизился квадратный француз с круглыми рыжими глазами. Как у петуха.
– Жан-Люк. Я представляю издательство «Фламарион».
Он говорил по-русски с французским акцентом. Было очевидно, что это француз с прекрасным знанием языка.
– Я ваш поклонник, – сказал Жан-Люк.
– Спасибо…
– Вы одна из самых ярких писателей своего поколения.
– Да ладно… – смутилась я.
– Нет, нет, поверьте. Вы сумели услышать месседж своего времени и передать его дальше. Я даже не знаю, как вам это удалось.
Я почти физически почувствовала, как вылезаю из-под пятки Бобович и расту, расту вверх. Жан-Люк вернул мне мой «идеал Я», моё попранное достоинство, и, более того, он меня возвысил. И я парю. И уже посматриваю на других сверху вниз, из-под облаков.
– Я предлагаю вам гонорар сорок тысяч франков, – произнёс Жан-Люк.
Мои мозги закипели от счастья.
– А где вы раньше были? – удивилась я.
– Я выжидал. Я всегда так делаю. Выжидаю до последнего дня, а потом удваиваю гонорар.
– Но я завтра улетаю…
– Ваш самолет в четырнадцать часов. Я буду у вас в отеле в девять утра. Мы вместе позавтракаем и подпишем документы.
Сказка… Сон…

Жан-Люк явился ровно в девять утра.
Кровать в моём номере занимала четыре метра, а сам номер – пять метров.
Мы сели на кровать. Больше некуда.
Жан-Люк вытащил из папки документы, которые надо было подписать.
Я подложила под листки жёсткую папку Жан-Люка. Подписала договор в двух экземплярах: один ему, другой мне.
История со счастливым концом.
Но ведь я могла согласиться на предложение Бобович и тогда не досталась бы Жан-Люку.
– Вы могли меня упустить, – сказала я.
– Да. Я рисковал. Но кто не рискует, тот не выигрывает. Я недавно перехватил у Бобович знаете кого?
– Откуда же я знаю? – Я вопросительно смотрела на Жан-Люка.
– Михаила Горбачёва! – объявил он.
– Боже…
– Они с Бобович договорились на вторник на десять часов утра, а я приехал в восемь утра и удвоил цену, так что, когда Бобович притащилась в отель на своём драндулете, было поздно. Её тогда чуть не выгнали с работы. Хозяин сказал: «Сосредоточьтесь на другом издательстве».
– Но не выгнали?
– Да. Хозяин дал ей шанс, но предупредил, что, если ещё раз случится нечто похожее, она потеряет место. А потерять работу во Франции – не то что в России. У вас в России в советские времена не было такого классового расслоения.
А в Париже… ты – как на корабле. Приходится менять палубу, спускаться ближе к трюму. Другое окружение, другая еда, полная потеря статуса. Некоторые стреляются.
Бедная Бобович. Её сгубила жадность и глупость. Она во второй раз наступила на те же самые грабли.
Тем не менее я должна ей позвонить, поставить в известность. Попрощаться, по крайней мере.
– Вы не могли бы позвонить Бобович? – спросила я.
– Авек плезир, – ответил Жан-Люк, поднимаясь с кровати.
– Вот визитка…
– Я знаю, – отмахнулся он. – Что мы ей скажем?
Можно сказать: «Я от тебя ушла, кто ты такая?» Но зачем мстить? Это мелко.
– Скажите так: Токарева благодарит вас за внимание к её творчеству. Но у неё переменились планы.
Жан-Люк набрал нужные цифры. Проговорил всё, что мы наметили.
– Кто это? – вскричала Бобович. – Кто? Как? С кем я говорю? Назовите имя, имя, имя…
С Бобович была буквально истерика. Она поняла, что придётся переходить на другую палубу и уже пора собирать вещи.
– Хотите что-нибудь сказать? – спросил Жан-Люк.
– Передайте оревуар, – ответила я.
Жан-Люк попрощался и снова сел на кровать. Больше сесть было не на что.
Нависла сложная пауза.
Париж. Номер. Кровать четыре метра. Мужчина и женщина.
Глаза у Жан-Люка рыжие, умные, авантюрные.
Когда мужчина умён и талантлив, о внешности забываешь. Но… где-то далеко за нашими спинами металась дура Бобович, мельтешила, мелькала, вскрикивала, будто в неё стреляли.
У русских есть поговорка: «На чужом несчастье счастья не построишь…»
Я вздохнула и поднялась с кровати, ставя точку на своём пребывании в Париже. Скоро самолёт, пора собираться. Я не могу уезжать больше чем на десять дней. Я хочу домой.
Оревуар, Каролина Бобович.
Оревуар, Жан-Люк, плеснувший мне в лицо горсть радости.
Оревуар, Париж. Мерси боку.


Виктория Токарева
 
ПримерчикДата: Понедельник, 23.01.2017, 01:53 | Сообщение # 386
дружище
Группа: Друзья
Сообщений: 401
Статус: Offline
БАБУШКИНА ТАЙНА 
или  Зигзаги русско-еврейских и итальянских судеб

— Нелечка, пора домой, — Мария Абрамовна убрала в сумку книгу и, встав со скамейки, направилась к выходу из парка.
— Бабуль, ну ещё немножко, ну пожалуйста, ну бабуль! – принялась канючить девочка. — Инка с мамой же ещё не уходят.
— А мы уходим, — строго сказала бабушка. – У тебя завтра ранний урок по музыке.
Неля вздохнула и поплелась вслед за бабушкой, от расстройства даже забыв попрощаться с подружкой.

* * *
Нелли проснулась и кинула ещё затуманенный со сна взгляд на таблет, находившийся на круглом прикроватном столике рядом с бабушкиной фотографией, помещённой в красивую серебристую рамку. Уже несколько дней от неё не было письма и вообще вестей из дома.
Молодая женщина пятый год жила в Италии. Она поехала туда во время учёбы в Иерусалимском университете с группой студентов-лингвистов. Да так и застряла, выйдя замуж за Пьетро, который преподавал у них на курсе и был старше Нелли на двенадцать лет.
Повернувшись на бок, Нелли включила таблет и обнаружила в электронной почте письмо.
«Дорогая моя девочка, — писала бабушка, — я чуть-чуть приболела, поэтому не могла тебе ответить сразу. Насколько мне приятнее было бы писать на обыкновенной бумаге, но технологии – эта отличная возможность экономить время… Как будто ты рядом, солнышко.
У нас все по-прежнему, мама с папой очень заняты на работе. Я гуляю по утрам со своей «бонной», здесь бы надо поставить, как вы говорите, смайлик. Береги себя, поменьше нагибайся, в твоем положении это не очень хорошо! В нашем роду все женщины слабенькие, учти.
Как твой Петечка? В последний приезд он уже неплохо понимал отдельные русские выражения. Пусть продолжает учить, а то так и придется мне служить переводчицей с корявого английского твоих родителей-неучей».
«Ага, «слабенькие», уж она-то сильная, моя бабулечка, но что-то явно не так, не её стиль… не зря же она мне приснилась», — с беспокойством подумала Нелли.
Она слезла с кровати и пошла в ванну. Нелли уже третий месяц мучил токсикоз. «Ну ничего мой маленький, когда ты родишься, я об этом быстро забуду», — с первых же дней беременности Нелли была уверена, что ждёт мальчика и всегда разговаривала с ним, гладя свой живот.

* * *
— Мам, привет, — Нелли включила скайп. — Позови-ка бабулю, что-то письмо мне её не понравилось.
— Нелечка, родненькая, ты только постарайся не волноваться, мы не хотели тебя тревожить. Надеялись, обойдется и в этот раз. Она в больнице уже вторую неделю.
— Как в больнице?! А почему-то мне ничего не сообщаете? Я только что от неё письмо прочитала.
— Это я написала под её диктовку.
— Сейчас же закажу билеты и с ближайшим рейсом буду у вас.
— Честно говоря, тебе и в самом деле нужно приехать, Нелюшка.
— Все настолько серьезно, мам?
— Да, солнышко.

* * *
— Бабулечка, миленькая, ты меня слышишь? – Нелли наклонилась к Марии Абрамовне.
Бабушкина худенькая рука, обтянутая пергаментом кожи и опутанная трубками, идущими от капельницы и аппарата для дыхания, с трудом приподнялась и тут же опала. Нелли взяла другую почти невесомую руку, лежащую поверх одеяла в свои ладони, и принялась очень осторожно растирать теплыми пальцами.
— Ба, а ты помнишь, как мы с тобой гуляли по ташкентскому базару, я ещё всю дорогу требовала купить мне кота в красном сапоге, который мяукал. А получив, почти тут же сломала, – Нелли улыбнулась сквозь слезы, застилавшие ей глаза.
Она пыталась не отпускать бабушку. Ей казалось, что если она будет ей напоминать о прошлом, бабуля найдет в себе силы задержаться, не покидать их. — А помнишь, как ты рассказывала мне про погромы в вашем местечке в Украине? Тебе говорили, что ты не похожа на еврейку и можешь не прятаться.
Нелли теребила Марию Абрамовну, как могла, но та больше не реагировала на слова. Она была уже не здесь.
Если бы старушку сейчас спросили, хочет ли она еще побыть с родными и увидеть пока не рождённого правнука, едва ли она согласилась бы, несмотря на огромную любовь к своим детям и будущему правнуку. Скорее всего, Мария бы ответила, что всему свое время.
Старая женщина больше не хотела сопротивляться, она очень устала. И теперь ей был нужен вечный отдых от жизни...
За несколько лет до этого ушёл любимый муж, и Мария Абрамовна уже стремилась к нему.
Дети и внуки давно стали на ноги, так что её миссия на Земле была выполнена. Но младшая внучка не хотела этого принимать. Бабушка была для неё самым большим другом с детских лет. Именно ей она поверяла все свои сначала детские, а потом и «девушковые» секреты.
Правда, лет в 17 у девушки началась своя, отдельная от семьи жизнь. Но по-прежнему с радостями и огорчениями, она всегда стремилась первым делом к своей бабулечке.
И вот теперь, когда в ней зародилась и с каждым днём крепла новая жизнь и Нелли так хотела порадовать любимую бабушку, Мария решила, что этот мир ей уже всё рассказал. Она возвращалась к мужу, давным-давно ушедшим, но не забытым родным, и безвременно погибшим друзьям.

* * *
Профессор истории Джакомо ди Батиста, лет пять или шесть тому назад отошедший от дел, жил на озере Комо. У него была небольшая вилла в городке Чернобио. Каждое утро с тех пор, как профессор перестал преподавать в одном из миланских колледжей, он посвящал написанию нескольких глав для учебного пособия студентам-старшекурсникам. Сроки, оговоренные с издательством, уже поджимали, но это не мешало ему отдавать час возне в любимом саду, где царил образцовый порядок. Его двор благоухал розами, анютиными глазками, гортензиями, настурциями и множеством более замысловатых сортов растений. Всё это цветущее великолепие располагалось строго геометрично, образуя красивые квадраты высаженных цветов. В центре Джакомо собирался поставить небольшой фонтан, что и обсуждал сейчас со своим садовником и двумя рабочими.
— Джакомо, тебя к телефону, — позвала из гостиной Лючия.
— Скажи, чтобы перезвонили, если не срочно, — ответил он жене, — я занят.
Лючия вышла в сад:
— Это из Израиля. Мария умерла.
Перед глазами профессора мгновенно предстало лицо Марии. Но не то, которое он помнил в последние годы, видя её только в интернете, а прекрасное, молодое, смеющееся над его шутками. Ему стало так больно, что трудно было дышать.
«Ну вот и всё, — возникло в голове, — теперь моя очередь…»
— Джакомо, тебе нехорошо? Я сейчас же вызову синьора Витторио! – испугалась Лючия.
— Не надо никого вызывать, дай-ка лучше мои сердечные капли. И скажи Мареле, чтобы заказала билет в Тель-Авив.
— Но ты не можешь никуда лететь, у тебя слабое сердце!
— Лючия, это не обсуждается, ты сама знаешь!
— Я-то, конечно знаю, — пробормотала Лючия, — потому и не хочу тебя отпускать!
Она ревновала к только что скончавшейся старой женщине. Ревновала теперь уже к памяти о ней.
Было и ещё одно серьёзное обстоятельство, о котором Лючия не могла не думать…

* * *
«Моя любимая девочка, — читала Нелли, сидя в своей бывшей комнате родительской квартиры, — я обязана тебе кое о чём поведать. То, что я собираюсь написать, ты узнаёшь первой в нашей семье. И мне придется возложить на тебя непростую миссию, рассказать обо всём родителям. Позже ты поймешь, почему.
Это было очень давно и совершенно в иной жизни. Мы с мамой и старшей сестрой, как тебе известно, эвакуировались из Украины в Ташкент, где и остались жить после войны. Я была еще совсем молоденькая, зелёная и смешливая.
Помню, как мы с Полиной бегали смотреть на итальянских военнопленных, работавших на строительстве времянок для новых жителей, стекавшихся в город.
Нам с сестрой они представлялись какими-то инопланетянами. Хотя на самом-то деле это были просто худющие мужчины, очень загорелые и в целом, практически ничем не отличавшиеся внешне от тех, кого мы видели постоянно. Целыми днями они работали на дикой жаре, обливаясь потом. Но, несмотря на тяжёлые условия, итальянцы обладали удивительным оптимизмом, дарившим надежду и нам. Вот это качество как раз рознило их с советским населением. Итальянские мужчины часто смеялись, шутили и даже пытались с нами заигрывать.
Мы с Полиной приносили им воду, и когда удавалось — что-нибудь поесть. Парни иногда выменивали какие-то вещички на хлеб, а мы по мере возможности помогали им в этом.
Заодно нахватались итальянских слов, правда, язык так и не освоили, потому что некоторые довольно бойко изъяснялись по-английски, и мы сильно не напрягались. Ты ведь знаешь, что в нашей семье английский учили с детства.
Был среди них один очень симпатичный парень, попавший в плен под Сталинградом. Он почему-то сразу выделил меня и не скрывал своего особенного расположения. С ним было легко общаться. Джакомо много рассказывал о своей любимой Италии и сумел зародить во мне большой интерес к этой стране на всю жизнь. Который я передала и тебе.
А Полина буквально потеряла от него голову.
Мне в ту пору едва исполнилось шестнадцать, и я ещё всерьез не думала о мужчинах. Кроме того, был один мальчик на год моложе меня, с которым мы уже какое-то время играли в гляделки. Всё было очень невинно. Этот мальчик, которого я со временем по-настоящему полюбила, и стал твоим дедом…»
Нелли не раз слышала от бабушки о её старшей сестре, которая умерла в молодости, но никаких подробностей не знала и не стремилась узнать, а сама бабушка никогда не рассказывала.
Она отложила письмо, написанное от руки на нескольких страницах аккуратным бабушкиным почерком и, встав с кровати, подошла к окну, решив, что дочитает немного позже, когда уймет подступившее волнение. Ей нужна была пауза.
Будущая мать чувствовала груз ответственности, которая ляжет на её плечи вместе с прочитанным. И это немного  пугало.
Только-только начинало смеркаться, Нелли очень не любила это время суток. В такие моменты на молодую женщину нападала какая-то необъяснимая тоска.
Обычно, как только ночь являлась зажигать уличные фонари, ей становилось легче. Но не в этот раз. Бабушка словно обращалась к своей внучке. Нелли слышала её спокойный мелодичный голос, молодое звучание которого удивляло всех знакомых.
А она и была молода душой. Всегда интересовалась тем, что происходит в мире. С большим удовольствием общалась с друзьями своих внуков. Самое интересное, что и они с не меньшим интересом беседовали с Марией Абрамовной.
Когда появился Фейсбук, бабушка пожелала завести там свой аккаунт и Нелли с радостью ей помогла. А ещё научила пользоваться электронной почтой. Правда, свои собственные фотографии бабуля нигде не выставляла. Она почти перестала сниматься с тех пор, как начала стареть.
— Ба, а что ты будешь ставить у себя на стене в Фейсбуке? – как-то полюбопытствовала внучка.
— Как что? Своих детей и вас, моих любимых внуков, конечно!
Нелли очень гордилась такой продвинутой бабулей.

* * *
— Нелюшка, идём ужинать, — позвала мама, отвлекая дочь от тяжелых мыслей.
— Сейчас иду, — Нелли взяла письмо и вышла из своей комнаты.
— Мам, ты не знаешь, о чем говорится в письме? – спросила она, хотя ответ был итак ясен.
— Нет родная, бабушка просила отдать его тебе, когда… ну ты понимаешь. Это лично для тебя.
— А папа где?
— Скоро должен подъехать. У них на работе как всегда запарка.
— Так может, мы его подождем? – Нелли отщипнула поджаристую корку хлеба.
И как раз хлопнула входная дверь.
— Кто собирается меня ждать? – в комнату зашел Дмитрий Владимирович. — Я с вами девочки. Сейчас переоденусь, умоюсь и притопаю за стол.
Он поцеловал жену и дочь в тёплые макушки и прошел в спальню.

* * *
Нелли была дома одна, она после бабушкиных похорон уже несколько дней неважно себя чувствовала. Родители поехали договариваться насчет памятника. Дочитанное письмо лежало у неё на коленях. Молодая женщина, пребывая в глубокой задумчивости, машинально снова открыла его на третьей страничке.
«…Полина плакала у мамы на коленях и просила прощения за свою неосмотрительность. Она не смогла устоять перед Джакомо. Он сидел тут же, за небольшим столом в нашей единственной комнате, и заверял, что готов жениться и увезти её в Италию, куда надеялся вернуться через месяц.
При этом Джакомо и не думал скрывать, что хотел бы видеть меня на её месте. И это было тяжелее всего для моей бедной сестры. Она отказывалась с ним ехать, как они с мамой ни настаивали, и просила забыть нашу семью.
Поля понимала, что не сможет жить с человеком, который будет тосковать по другой женщине, да ещё её родной сестре. И не хотела неизбежной разлуки с нами. Ведь в то время это было навсегда, к тому же она знала, что родственные связи с заграницей сделают нашу и без того не сладкую жизнь во много раз сложнее.
Моя сестричка, до сих пор не могу об этом писать спокойно, хотя прошло уже столько лет, скончалась при родах. А ребёнок выжил. Я думаю, ты уже догадываешься родная, что им был твой папа, которого я вырастила как своего сына и он никогда не имел понятия, кто на самом деле его мать. Через три года я вышла замуж за того самого мальчика Володю, с которым играла в гляделки. И Дима всегда считал его родным отцом.
А несколько лет назад мы с Джакомо нашли друг друга в интернете. Я почти ничего не рассказывала ему о вас, чтобы не бередить старые раны. Только проинформировала, что уже много лет живу с семьёй в Израиле. Мне просто хотелось вспомнить нашу молодость и свою так рано ушедшую сестру.
А сам он о Полине и ребёнке тоже особо не расспрашивал, как будто закрыл эту дверь наглухо. И я не пыталась её приоткрыть, понимая, что это очень больная для него тема.
В основном Джакомо рассказывал о своей жизни и писал, что многие годы не мог забыть меня, пока не встретил и не полюбил женщину, с которой вместе работал. И в свою очередь, в память о Полине и нашей семье, он воспитал её сына как своего…
Мне пришлось так долго хранить эту тайну, потому что я обещала своей маме. Она считала, что если вскроется, что я воспитываю сына иностранца, это отрицательно скажется на нашей с твоим отцом дальнейшей судьбе.
Видимо, мама, потеряв старшую дочь, тряслась надо мной по любой причине. Ничем другим не могу этого объяснить. И я была не вправе нарушать её просьбу. Даже мой отец, на наше счастье, уцелевший и сумевший вернуться к нам лишь через несколько лет после окончания войны, всегда считал, что Дима наш с твоим дедом сын.
Нелюшка, ты найдёшь в этом длинном письме все координаты Джакомо. И когда придет мой час, я прошу сообщить ему всё, что ты посчитаешь нужным. А также посвятить в историю нашей семьи своих родителей. Они должны знать, потому что я последнее звено в этой цепи и больше не вправе молчать, иначе память о моей сестре сотрётся вовсе, как будто её никогда и не было на этой земле. А ведь она дала жизнь твоему отцу…
Вам предстоит узнать ещё кое-что, но я думаю, это только к лучшему».
Дальше Нелли перечитывать не стала...
Дождавшись отца с матерью, она усадила их перед собой и просто зачитала бабушкино письмо вслух. Отец был в шоке, он не знал, как реагировать, поэтому ушёл в свой кабинет и закрылся. Мать с дочерью ходили на цыпочках, стараясь ему не мешать. Пару часов спустя он вышел оттуда примиренный с мыслью, что как ни трагична судьба его биологической матери, истинные родители для него те, что вырастили и отдали ему всю свою любовь наравне с появившимися позже близнецами братом и сестрой, жившими ныне в Америке. Все они собрались в Тель-Авиве в эти скорбные для семьи дни.
Но когда дочь попросила Дмитрия позвонить в Италию, чтобы сообщить печальную весть, он переложил это на жену. Ни отец, ни его дочь просто не могли справиться с волнением, чтобы поговорить с незнакомым им родным человеком…

* * *
Джакомо дремал, пока такси везло его с женой из аэропорта в отель. На похороны они не успели, но профессор хотел побывать на могиле Марии и познакомиться с её родными. А самое главное, он должен был, наконец, увидеть своего сына и внучку…
Лючия, сидя рядом с мужем, без всякого любопытства смотрела в окно. Сначала они проезжали сельскую местность, в отдалении от дороги то там, то сям мелькали симпатичные двухэтажные частные дома с красными черепичными крышами. Но постепенно пейзаж стал меняться и ближе к Тель-Авиву пошли высотные здания.
В какой-то момент Лючия перестала обращать внимание на вид города.
Устав от трёхчасового перелета из Милана, она откинулась на сиденье и прикрыла глаза. Воспоминания словно раздвинули границы времени, и Лючия увидела себя одинокой молодой женщиной, оставшейся с маленьким ребёнком на руках.
Они познакомились, когда Лючия устроилась преподавателем английского языка в колледж, где Джакомо служил уже не один год. Их отношения складывались постепенно. Сначала это была просто дружба двух людей, которых объединяло общее место работы. Потом выяснилось, что на многие вещи они смотрят одинаково, а порой засидевшись в теплой компании друзей, обращали внимание, что чаще всего занимают похожую позицию в дискуссиях и спорах. И двадцать лет разницы между ними не играли никакой роли. Они любили одни и те же книги, их музыкальные вкусы и кинопристрастия почти всегда совпадали. Оба обожали Феллини и зачитывались произведениями Фицджеральда.
Их сближение было столь естественным, что желание пожениться выглядело вполне логичным и завершённым.
Когда Джакомо сделал Лючии предложение, он сразу решил, что в семье не должно быть никаких тайн и недоговоренностей. Они рассказали друг другу о себе абсолютно всё. Так Лючия узнала о существовании Марии, и о беременности её сестры. А Джакомо принял Лючию вместе с крошечным Пьетро, отец которого бросил Лючию как только узнал о будущем ребенке.

* * *
— Мам, они вот-вот подъедут, — нервничала Нелли, — а мы ещё не всё подали к столу!
Пьетро сзади подошёл к жене и обвив руками её полнеющий стан, стал что-то нежно шептать на ухо, от чего молодая женщина сразу расслабилась.
Он прилетел как только смог освободиться. Домой они собирались вернуться на следующей неделе...
В дверь позвонили, и Пьетро поспешил открыть, пока жена с тёщей делали последние приготовления к приходу столь необычных гостей.
Экспрессивная итальянская речь в прихожей вдруг превратилась в изумлённые возгласы.
«Мама, Джакомо, что вы здесь делаете?!» – услышала Нелли.
Она стремительно пошла навстречу гостям, уже понимая, кого сейчас увидит.
Дмитрий Владимирович и его жена, расставлявшие в этот момент стулья вокруг стола, переглянувшись и не понимая, в чём дело, тоже вышли к входной двери.
Еврейско-итальянское семейство, столпившись в узком проходе, старалось перекричать друг друга на всех доступных им языках.
«Эх, бабуля как тебя не хватает! — в который раз подумала Нелли. — Ты бы быстренько навела порядок в нашем балагане».

* * *
— Я хочу выпить за полное воссоединение нашей нестандартной семьи, — Джакомо поднял бокал кьянти, привезенного  в подарок своим детям из винодельни старого друга. — И счастлив, что своих родных детей знаю, оказывается, почти пять лет! А вам надо учить итальянский, мои дорогие, — наставительно обратился Джакомо к сыну с невесткой. — Английский у вас тоже так себе, иначе нашей дорогой Марии не удавалось бы столько лет хранить свои секреты. — При этом он невольно оглянулся на сидевшую рядом Лючию.
Но она была безмятежна, её любимому мальчику, её Пьетро, не грозила возможная дележка наследства, что так мучило её с той самой минуты, как она узнала о смерти Марии.
— Вот если бы вы в своё время приехали и на израильскую свадьбу Нелли и Пьетро, то сразу бы всё и выяснилось! — весело возразил Дмитрий. — И с мамой бы увиделись… — вздохнув, добавил он.
— Зато ты Дима, прилетев на свадьбу к детям, тогда впервые побывал в Италии, на родине своего отца, хотя это могло произойти на много лет раньше…
Шумное семейство еще долго сидело за столом. Им всем было о чём вспомнить и что рассказать друг другу.
Пьетро принёс свой ноутбук и подключил его телевизору. Все стали смотреть семейные фото и дружно обсуждать увиденное. Дух Марии Абрамовны незримо витал среди родных, потому что она присутствовала во всех их разговорах…
«Бабуле пришлось бы по душе, что мы вспоминаем её с легкой грустью, а не рыдаем без конца», — вдруг подумала Нелли и этим вечером впервые за последние дни, ей стало легче.

* * *
Дмитрий с женой недавно вернулись из Италии. Они гостили на озере Комо у Джакомо с Лючией. Впереди у него было несколько свободных дней. И он решил заняться косметическим ремонтом в комнате матери. Когда зазвонил телефон, Дима находился на стремянке, красил потолок.
— Алло?
— Пап, чего так долго трубку не берёте, я уже хотела отключаться! — Нелли была на восьмом месяце, и это не лучшим образом сказывалось на её нервах.
— Я крашу потолок в бабушкиной комнате, доча, а мама вышла в магазин.
— А, ну ОК, — тут же переключилась она. – Папа, мы с Пьетро решили, что я буду рожать в Израиле. Так что ждите нас на следующей неделе.
— А как же твой токсикоз? И срок уже большой, разве ты сможешь лететь?
— Не волнуйся, я справлюсь.

* * *
Когда Пьетро вошёл в палату к жене, их маленький сын, причмокивая, вовсю сосал мамино молоко.
— Ух, какой ты жадина, оставь и мне немножко, парень, — улыбнулся Пьетро.
Марио на минутку оторвался от важного дела и посмотрел на отца миндалевидными серыми глазами, и вновь сосредоточенно принялся за еду.


Елена ПЛЕТИНСКАЯ
 
отец ФёдорДата: Вторник, 24.01.2017, 08:31 | Сообщение # 387
Группа: Гости





замечательная история, за сердце берёт!
спасибо, Примерчик, что познакомили с автором!
 
duraki19vseДата: Среда, 01.02.2017, 15:16 | Сообщение # 388
добрый друг
Группа: Пользователи
Сообщений: 141
Статус: Offline
К слову о «судьбе», или Муся выходит замуж   

Заспорили мы как-то с тётей Фирой о судьбе.
– Не нравится мне Сонин муж, – посетовала она, размешивая сахар в чашке с чаем. – Ничего не могу сказать, – ко мне он уважительно относится. Но тюфяк какой-то...
– Лишь бы ей нравился, – подзавела я тётю.
– А! Не знаю. Она такая красавица, умница, – могла бы получше найти.
– Значит, судьба такая, – подлила я масла во огонь.
– Ой, я тебя умоляю! Судьба! – презрительно фыркнула тётушка. – Познакомили, – вот и вся судьба. Познакомили бы с кем другим, – может, лучше бы девочка устроилась.
– Тётя Фира, познакомить мало. Надо ещё, чтоб совпало всё. Вот мама рассказывала, как папу увидела, – сразу поняла – судьба.
– Нет. Мне это нравится! Это ты мне будешь рассказывать, как твоя мама с твоим папой познакомились?
– Просто к слову пришлось.
– Много вы все понимаете, – никак не успокаивалась тётушка. – Где бы была та судьба, если бы не Йосеф! Слушай сюда.
***
– Йосеф, ну нельзя же совсем не кушать, – расстроилась Циля. – У меня борщ с фасолькой, как ты любишь. Жаркое. А форшмак какой... Съешь хоть кусочек.
– Твоя дочь из меня самого форшмак сделала.
– Ой, не говори так. Всё будет хорошо. Всё как-то устроится, – Циля застелила стол скатертью и стала накрывать. – Обязательно устроится. Вот увидишь.
– Само не устроится. Ладно. Налей стопку. Под форшмак. И Фиру зови. Может, ещё какие новости узнаем. Чтоб потом лишний раз не горевать. Сразу за всё... – усмехнулся Йосеф.
– Не дай бог! – чуть не выронила тарелку Циля. – Что ты такое говоришь, Йосеф? Тфу-тфу....
Как говорится: еврей смеётся, чтоб не плакать. И было отчего...
Вчера, когда Йосеф подрезал виноград во дворе, в калитку влетела Фира и, не переводя дыхания, заголосила:
– Йосеф! Йосеф! Ой, что мне Идочка Семёновна сейчас рассказала. Это же кошмар!
– Фира, что ты сегодня на хвосте принесла? – Йосеф отложил секатор и сел на лавку.
– Ты не поверишь! Циля, бросай уже свою метлу, садись!
Циля оставила работу и с выражением лица «вы меня вынудили» присела на табурет рядом с мужем и сложила руки на коленях.
– Иду я, значит, с базара. У ворот такое столпотворение сделалось. Я тебе передать не могу! Картошку прямо с грузовика давали. По десять копеек. Хотела запастись, да рук не хватило. Уже курочку взяла, красненьких немножко, зелени по мелочи, синеньких...
– Фира, что стряслось-то?
– Так я ж рассказываю, Циля, не перебивай. Значит, взяла синенькие. Маленькие, как огурчики, но толстенькие. Так у меня и духовочка маленькая. Зачем мне большая? Много ли для себя надо...
– Дело говори, – рассердился Йосеф.
– Так я именно, что – дело. Я ж по порядку думала. А вы сбиваете. Значит, о чём это я... Да! Пошла посмотреть, за чем это очередь выстроилась. Столько людей, – кто что говорит...
– Фира!
– Ну что ты горячий, как самовар. Всё. Ша. Уже заканчиваю. Так вот, в очереди за картошкой я и встретила Идочку Семёновну. Золотая женщина. Пусть будет здорова вместе со своими детками. – Как дела, – спрашиваю, – Идочка Семёновна?.. то... сё... А она:
– Дорогая Фира Львовна, я вам сейчас такое скажу. Вы будете просто шокированы. Я вам это гарантирую. Только давайте отойдём, чтоб никто не услышал. А то люди, сами знаете, хлебом не корми, дай посплетничать.
– Чувствую, дело серьёзное. Идочка Семёновна зря не скажет. Это тебе не Марья Израилевна какая-нибудь. Та – конечно...
– Твоя сестра не может без этих штучек, – вздохнула Циля.
Взгляд Йосефа потяжелел:
– ЧТО – ОНА – ТЕБЕ – СКАЗАЛА?
– Нет, ну никакого удовольствия вам рассказывать, – расстроилась Фира. – Муся наша с парнем встречается. Не парень, а сплошная боль в заднице! Гой, бабник (одна – даже травилась из-за него! Люди всё знают) и физкультурник. А? Что ж это за специальность такая для мужчины?
– Моя Муся? – схватилась Циля за сердце.
– Врёт всё твоя Идочка Семёновна, – отрезал Йосеф. – Муся у меня умная и послушная девочка.
– Да? Моя Фатима тоже умная была, пока Жорку-рыбака не встретила! А ты много маму с папой спрашивал, когда жениться решил? Или я спрашивала? Да сам убедись, – Идочка Семёновна сказала, что этот гой Мусю каждый день с работы встречает и до поворота провожает. К дому боится, видно, подойти.
Йосеф задумался и через минуту спросил очень спокойно:
– По какой дороге?
Вечером, со знакомым водителем, Йосеф ехал домой. По той самой улице. И увидел собственными глазами: его Муся (красавица, любимица, старшая дочь!) шла под руку с каким-то парнем и хохотала во весь голос!
Он попросил притормозить и опустил стекло в окошке:
– Молодые люди, что же это вы пешком идёте? Садитесь, подвезу. – И водителю: – Открой им заднюю дверь.
Молча доехали до дома, вышли:
– Вы прощайтесь, молодые люди, а я домой пойду. Мария, не задерживайся.
Только Циля знала, чего стоило Йосефу сдержаться и ни слова не сказать в тот же вечер своей любимице. Муся утром тихо, как мышка, собралась и улизнула на работу. А Йосеф всё мерил комнату тяжёлыми шагами и думал, думал, думал.
С тяжёлым сердцем Муся собиралась с работы домой. Её ожидал нелёгкий разговор. Родители были ей очень дороги. Но и сдаваться она не собиралась. Не зря была любимицей Йосефа – его характер. Очень кстати забежала Фатимка. Кому ещё излить душу. Хоть и двоюродная, а выросли вместе. Всё и всем делились с детства.
– Это же произвол какой-то! Почему они считают себя вправе указывать мне, с кем встречаться, – возмущалась Муся. – Какая разница: еврей – не еврей. Мы в двадцатом веке живём. Это всё местечковые предрассудки!
– А он тебе очень нравится? – перебила Фатимка.
– Ты знаешь, как за ним все девчонки умирают. Конечно, мне приятно, что он с меня глаз не сводит.
– Да с ним-то всё ясно. А ты как? Влюбилась или просто дяде наперекор решила пойти?
– Да нравится он мне!
– Ну и хорошо. Чего орать-то. Лучше тебе сейчас не идти домой. Пусть перемелется. Пошли ко мне. Посидим, поболтаем. Абрам ещё на работе.
Обсуждение всех вариантов предстоящего разговора с родителями настроение Муси не улучшило.
– Муська, хватит киснуть. Пойдём лучше к Фане Георгиевне. У неё сын из рейса вернулся. Говорят, такой панбархат на продажу привёз, – отпад. Может, сторгуем?
– Пошли, – вздохнула Муся. Ей было всё равно, куда идти, лишь бы оттянуть возвращение домой.
– Только переоденься вот в это платье.
– Зачем это?
– Ну, ты такая серая мышка в своей юбочке-кофточке. Фаня Георгиевна сразу поймёт, как тебе этот панбархат нужен, и цену заломит.
– Хорошо, – поймала она брошенное платье и стала расстёгивать пуговицы на кофточке.
– И губы заодно подкрась...
Скоро девушки стучались к соседке. Дверь открылась. На пороге стоял высокий, чернобровый красавец лейтенант, в белоснежной лётчицкой форме, с золотыми погонами. Девушки на миг онемели. А он улыбнулся и предложил войти. Объяснил, что хозяйка ушла к соседке. Скоро вернётся. А он недавно снял здесь комнату. На время отпуска.
Лейтенант смотрел на Мусю. Муся на него. Фатима быстро оценила ситуацию:
– Вам, наверное, скучно в отпуске. Ничего же здесь не знаете. У нас в Ореанде сегодня потрясающий оркестр играет на танцах. Не интересуетесь?
– Интересуюсь. Очень, – обрадовался лейтенант, не отрывая взгляда от Муси.
– Фатимка, там же по билетам, – растерялась та.
– Ничего. Мне обещали достать.
А через неделю он сделал Мусе предложение. И моя мама его приняла.
***
– Тётя Фира, да это же типичный пример «судьбы». Надо же, чтобы так всё совпало. А если бы сын Фани Георгиевны не привёз на продажу панбархат?
– Понимала бы чего... – проворчала тётушка, – не было никакого панбархата!
– Как это?
– А так, что мне курочку пришлось зажарить, чтоб на целый вечер Фаню Георгиевну из дома утащить. Её, знаешь, как все соседские девчонки донимали, когда квартиранта такого увидели? А что ты думаешь, дедушке твоему легко было достать билеты на танцы в Ореанду в самый разгар лета? Или просто так он потом Фатиме нарядное платье подарил? Понимала бы чего...
– Но всё равно, – придавленная объёмом новой информации, не сдавалась я, – ведь мама могла и не влюбиться в папу. И все ваши старания оказались бы напрасными!
– Не влюбиться? Нет, ты совсем глупая, – всплеснула руками тётушка. – Да ты фотографии своего папы в молодости не видела, что ли? Я как забежала к Фаине Георгиевне, как увидела его, так даже пожалела, что Фатима моя уже замужем!


Любовь Гитерман
 
старый ЗанудаДата: Пятница, 10.02.2017, 02:06 | Сообщение # 389
Группа: Гости





Дурная примета

Я вишу на стене в гостиной. На двух гвоздях, в багетной раме, под стеклом. За долгие годы я немного выцвел, но лишь самую малость, чуть-чуть.
— Это Аарон Эйхенбаум, — представляла меня гостям Това. — Мой муж. Он был настоящей звездой. По классу скрипки. Первый сольный концерт. И последний. В ноябре сорок первого. Пропал. Без вести.
Она так и не вышла больше замуж, моя красавица Това, моя единственная. Она тоже под стеклом, в траурной рамке, на сервантной полке напротив. Туда Тову поставил Ося через день после того, как её унесли на кладбище.
— Это папа, — представлял меня гостям Ося, — он ушёл добровольцем на фронт. В августе сорок первого, с выпускного курса консерватории. Меня тогда ещё не было на свете. В ноябре пропал без вести, мы не знаем, где его могила.
Этого не знает никто, потому что могилы у меня нет. Я истлел в поле под Тихвином, там, где Тарас меня расстрелял.
— Как живой, — говорили Осе, глядя на меня, гости. — Потрясающая фотография. Знаете, ваш отец совсем не похож на еврея.
Прибалтийские евреи зачастую блондины или русоволосые, так что я и вправду не похож. Ох, извиняюсь за слова, «был не похож», конечно же. В последнее время я частенько путаюсь во временах. Но мне простительно — повисите с моё на стене. И не просто так повисите, а «как живой». Не дай вам бог, извиняюсь за слова.
— Мама очень любила его, — объяснял гостям Ося. — Она хотела, чтобы я тоже стал скрипачом.
Он не стал скрипачом, наш с Товой единственный сын, зачатый в первую брачную ночь, за два дня до начала войны. Он стал средней руки лабухом, потому что уродился робким и слабохарактерным, а восемнадцати лет от роду взял и влюбился. Один раз и на всю оставшуюся жизнь.
— Дурная примета, — говорила, поджимая губы, Това. — Скверная примета, когда мальчик любит девочку, которая любит всех подряд. Скажи, Аарон? Был бы ты живой, ты бы этого не допустил.
Я был не живой, а всего лишь «как живой», поэтому допустил.
Она была шумная, вульгарная и жестокая, эта Двойра, дочка рыночной торговки с одесского Привоза и фартового домушника с Молдаванки. Она сносно играла на фортепьяно и пела, почти не фальшивя. Она курила вонючие папиросы, пила дешёвое вино, безбожно штукатурила морду и давала кому ни попадя, потому что была слаба на передок. Она приводила домой гоев, когда Ося мотался по гастролям, а Това отхаркивала последствия блокадной чахотки в санаториях. Она никого не любила, эта Двойра, она любила только деньги, когда их много. Она была стервой и курвой, извиняюсь за слова.
Она родила Осе детей, и я всё простил. Простил, даже когда Двойра умотала с заезжим саксофонистом и забыла вернуться, оставив Осю с двухгодовалым Яником и шестимесячной Яночкой на руках.
— Это дедушка, — говорила Яночка, представляя меня одноклассницам. — Его звали Аарон Менделевич Эйхенбаум.
Правда, странно? Курносый и голубоглазый блондин с таким именем.
— Почему странно? — удивлялись не слишком поднаторевшие в еврейском вопросе школьницы. — Катька вон тоже блондинка, и нос у неё картошкой. И у Верки. И у Сани Зайчикова.
— Дуры вы, — авторитетно заявлял Яник. — Одно дело Зайчиковы, совсем другое — Эйхенбаумы. Скажи, дедушка?
Они все пошли в Тову — наш сын, внук и внучка. Они так же, как она, поджимали губы при разговоре, верили в дурные приметы и по всякому поводу советовались со мной. Не лучшая привычка, извиняюсь за слова, — держать совет с покойником, будь он хоть трижды восходящей звездой по классу скрипки. А ещё они все уродились горбоносыми, черноволосыми и кареглазыми, и опознать в них евреев можно было с первого взгляда.
Во мне еврея не опознали. Ни с первого взгляда, ни с какого. Меня опознал Тараска Попов, нацкадр из удмуртской глуши, отчисленный с первого курса по причине патологической бездарности.
— Жидовьё, — объяснял Тараска сочувствующим. — Что такое ленинградская консерватория? Это когда из десяти человек семь евреев, один жид и две полукровки.
— А ты как же? — озадаченно спрашивали Тараску. — Никак полукровка?
— А я одиннадцатый лишний.
Он оказался в двух рядах от меня в колонне пленных, которых гнали по проселочной дороге по направлению к оккупированному Тихвину.
— Господин немец, — подался вон из колонны одиннадцатый лишний. — Господин немец, разрешите доложить. Там еврей, вон тот, белобрысый, контуженный. Настоящий жид, господин немец, чистокровный. Прикажите ему снять штаны, сами увидите.
— Юден? — гаркнул, ухватив меня за рукав, очкастый малый со «шмайссером» в руках и трофейной трехлинейкой на ремне через плечо. — Зер гут. — Он сорвал трехлинейку и протянул Тарасу. — Шиссен.
В десяти шагах от проселка одиннадцатый лишний пустил мне в грудь пулю. Я рухнул навзничь и был ещё жив, когда Тараска срывал у меня с шеи менору на золотой цепочке. Ту, что в день свадьбы подарил мне старый Зайдель, Товин отец, потомственный санкт-петербургский ювелир. Менора, золотой семисвечник, залог и символ еврейского счастья, отошёл к Тарасу Попову, бездарному скрипачу из-под Ижевска, сыну ссыльного пламенного революционера и местной испитой потаскухи. Извиняюсь за слова.
— Хорошую вещь повредил, — посетовал Тараска, осмотрев менору с отколотой пулей третьей слева свечой. — У, жидяра!
Он, воровато оглянувшись, упрятал моё еврейское счастье за пазуху, сплюнул на меня и повторным выстрелом в голову добил...

— Дурная примета, папа, — сказал мой любимый внук Яник моему любимому сыну Осе, — я вчера видел одного гоя.
— Большое дело, — пожал плечами Ося. — Я вижу их много и каждый день.
— Это особенный гой. Он ухлестывает за Яночкой.
У Оси клацнула искусственными зубами вставная челюсть.
— Как это ухлестывает? — побагровел он. — Что значит ухлестывает, я спрашиваю?
Ося растерянно посмотрел на меня, потом на Тову. Ни я, прибитый гвоздями к стене, ни Това в траурной рамке не сказали в ответ ничего. Да и что тут можно сказать, даже если есть чем.
— Знакомьтесь, — радостно прощебетала на следующий день Яночка. — Это мой папа Иосиф Ааронович. Это мой старший брат Янкель. А это… — она запнулась, — Василий.
— Василий? — ошеломлённо повторил Ося, уставившись на длинного, нескладного и веснушчатого молодчика с соломенными патлами. Вид у «особенного гоя» был самый что ни на есть простецкий. — Очень э-э… очень приятно, — промямлил Ося. — Василий, значит.
Василий смущённо заморгал, шагнул вперёд, затем назад и затоптался на месте. Веснушки покраснели.
— А это дедушка, — представила меня Яночка, — Аарон Менделевич Эйхенбаум. Фотография сделана на его первом сольном концерте. И последнем. Дедушка добровольцем ушёл на фронт и пропал там без вести.
Василий проморгался, шмыгнул курносым, под стать моему, шнобелем и изрёк:
— Как живой.
Наступила пауза. Моя родня явно не знала, что делать дальше.
— А вы, собственно, — нашелся наконец Ося, — на чём играете?
— Я-то? — удивлённо переспросил Василий. — Я вообще-то, так сказать, ни на чём. Я фрезеровщик.
— Дурная примета, — едва слышно пробормотал себе под нос Яник, и вновь наступила пауза.
— Значит, так, — решительно прервала её Яночка. — Мы с Васей вчера подали заявление в ЗАГС.
— Как? — ошеломлённо выдавил из себя Ося. — Как ты сказала, доченька? Куда подали?
— В ЗАГС.
Это был позор. Большой позор и несчастье. У нас в роду были музыканты, поэты, художники, ювелиры, шахматисты, врачи. У нас были сапожники, портные, мясники, булочники и зеленщики. У нас никогда, понимаете, никогда не было ни единого фрезеровщика. И никогда не было ни единого, чёрт бы его побрал, Василия, извиняюсь за слова.
Мой робкий слабохарактерный сын Ося, наливаясь дурной кровью, шагнул вперед.
— Никогда, — в тон моим мыслям просипел он. — Никогда в нашей семье…
— Папа, прекрати! — звонко крикнула Яночка.
Ося прекратил. Он мог бы сказать, что его дочь учится на третьем курсе консерватории по классу виолончели и ей не подобает брачный союз с неучем и простофилей. Он мог бы сказать, что его отец перевернётся в гробу от подобного мезальянса. Но он вспомнил, что неизвестно, есть ли у меня этот гроб, и не сказал ничего.
— Вася хороший, добрый, у него золотые руки, — пролепетала Яночка. — А ещё у него нет ни единого родственника, Вася круглый сирота, детдомовский. Зато теперь у него есть я. И потом… У нас с ним скоро будет ребенок.
По утрам Вася, отфыркиваясь, тягал гантели, фальшиво напевал «Не кочегары мы, не плотники» и шумно справлял свои дела в туалете. По вечерам он поглощал немереное количество клецок, гефилте фиш и прочей еврейской пищи, которую вышедшая в декрет Яночка выучилась ему готовить. Заедал мацой и усаживался к телевизору смотреть хоккей.
— Азох ой вей, — бранился набравшийся еврейских словечек Вася, когда очередные «наши» пропускали очередную плюху. — Шлимазлы, киш мир ин тохас.
По весне Яночка родила Васе близняшек.
— Това и Двойра, — с гордостью представил неотличимых друг от дружки новорождённых счастливый отец. — Това и Двойра Васильевны.
— Васильевны… — эхом отозвался ошеломлённый Ося.
— Ну да, — расцвел Вася. — Правда, они замечательные?
— Скажи, дедушка, — подалась ко мне сияющая Яночка.
«Клянусь, они замечательные, — не сказал я. — Даже несмотря что Васильевны».
— Папа, нам надо поговорить, — подступилась к Осе Яночка полгода спустя. — Мы с Васей собираемся подать заявление.
— Опять заявление, — проворчал Ося. — Вы, похоже, только и знаете, что их подавать. И куда?
— В ОВИР.
— Куда-куда?
— В ОВИР, — неуверенно пролепетала Яночка. — Мы с Васей решили.
— На предмет выезда на историческую родину, в Государство Израиль, — оторвавшись от хоккея, уточнил Вася.
— Что-о?! На какую ещё родину?
— На историческую родину моих детей.
— Вы что, рехнулись? — побагровел Ося. — Какой, к чертям, Израиль? Что вы там будете делать?!
— Не «вы», а «мы», — поправила Яночка. — Мы все будем там жить.
— На какие шиши?
— Папа, — укоризненно проговорил Вася. — Вы что же, думаете, на исторической родине не нужны фрезеровщики? Я собираюсь принять гиюр. Скажите, дедушка? — обернулся он ко мне.
Я не хотел ни в какой Израиль. Я прожил…
Извиняюсь за слова. Я не прожил здесь, на стене, четыре десятка лет. Я не сказал ничего. Я лишь осознал, что у меня стало одним родственником больше. К многочисленным Менделям, Зайделям и Янкелям прибавился длинный, веснушчатый, с соломенными патлами особенный гой Василий.
Следующий год моя родня провела в спорах. Спорили каждый вечер, а по выходным сутки напролет. Приводили неопровержимые аргументы в пользу отъезда и не менее неопровержимые против, а за поддержкой апеллировали ко мне. Я молчал. Мне нечего было сказать. За меня сказала Това.
Ночью, накануне которой была достигнута договорённость паковать чемоданы, Това упала с сервантной полки траурной рамкой вниз.
— Дурная примета, — ахнул наутро пробуждающийся с петухами Вася. — Мы никуда не едем. Бабушка против.
Тем же вечером в знак семейного примирения Яник с Васей надрались. До изумления, извиняюсь за слова. Вернувшийся с кабацкого выступления Ося уже через полчаса догнал обоих.
— В Израиле в-виолончелистки нужны? — икал, поджимая губы, Яник. — Бабушка права: н-не нужны. А п-пожилые скрипачи? Там своих как собак нерезаных. А м-музыкальные критики? Я вас умоляю.
— По большому счёту, — уныло соглашался Вася, — фрезеровщики там тоже на фиг никому не нужны. А те, что на иврите ни бум-бум, — тем более.
Вася привычно включил телевизор.
— И хоккея там нет, — резюмировал он. — Какой там может быть, скажите, хоккей? Правда, дедушка?
Я, как обычно, не сказал ничего. И не только потому, что не имел чем. Хоккея сейчас не показывали и у нас. Вместо него показывали Тараску. На фоне сложенных в штабеля мертвецов.
— Не все военные преступники понесли заслуженное наказание, — сообщил голос за кадром. — Некоторым удалось скрыться, как, например, надзирателю могилёвского концентрационного лагеря по кличке Скрипач. Вы сейчас видите его фотографию в кадре. Скрипач виновен в смерти сотен…
Я не слушал. Я смотрел Тараске в глаза.
«Гнида ты, Скрипач, — не сказал я. — Будь ты, извиняюсь за слова, проклят».
Два года спустя подошла Васина очередь на кооператив в новостройках, и паковать чемоданы таки пришлось.
— Ну что вы, папа, — привычно переминаясь с ноги на ногу и держа Тову на левом плече, а Двойру на правом, утешал всплакнувшего тестя Вася. — Мы будем часто видеться. Девяткино — это не какой-нибудь там Тель-Авив. Правда, дедушка?
«Правда, — не сказал я. — С новосельем вас, дети. Маззл тов».
Мне было очень тяжело целых три года, потому что из Девяткино, хотя оно и не Тель-Авив, мои внуки и правнуки приезжали не слишком часто. Я по-прежнему висел на стене в гостиной, понемногу выцветая, и вместо хоккея, к которому привык, смотрел на затеявшего перестройку унылого Горбачёва с родимым пятном во всю лысину.
А потом у нас появилась Сонечка.
Она была миниатюрная, говорливая и непоседливая, с копной вороных кудряшек, разлетающихся на бегу. Она носилась по квартире безостановочно, будто кто её подгонял, и даже за фортепьяно не могла усидеть дольше пяти минут. Она щебетала без умолку и непрестанно наводила порядок — даже пыль с меня стирала по пять раз на дню. Так продолжалось до тех пор, пока она не родила Янику Машеньку.
Впервые увидев свою третью правнучку, я обомлел под стеклом. Она была… Она была курносая и голубоглазая, с ямочками на щеках и светлым пушком на макушке. Она была вся в меня.
— Это что же, еврейская девочка? — засомневался при виде Машеньки Ося.
— Она ещё потемнеет, папа, — утешил пританцовывающий вокруг новорождённой Яник. — Чёрный цвет доминантен. Правда, дедушка?
«Неправда, — не сказал я. — В нашем с тобой случае это неправда. Она не потемнеет».
— Это прадедушка, — представляла меня одноклассницам восьмилетняя Машенька, — Аарон Менделевич Эйхенбаум. Он мог стать выдающимся скрипачом, но ушёл добровольцем на фронт и пропал там. Прадедушка на этой фотографии как живой. Мы с ним очень похожи. Мама с папой говорят, что одно лицо.
— Одно лицо, — подтверждала притихшая и присмиревшая после родов Сонечка. — Дедушкины гены возродились в третьем поколении. Так бывает.
Так бывает. Машенька была не просто похожа на меня внешне. Она оказалась ещё и талантливой. Талантливой, как никто больше. В пятнадцать лет она вышла на сцену Оперного театра с первым своим сольным концертом. Она играла Мендельсона, Моцарта и Брамса, а когда раскланялась, профессура консерватории по классу скрипки вынесла единогласный вердикт: «Восходящая звезда. Виртуоз».
Я был счастлив. Так, как только может быть счастлив покойник, семьдесят лет назад расстрелянный у просёлочной дороги под Тихвином. Моя третья правнучка подарила мне ещё одну жизнь. Она стала моим воплощением, моим вторым «я» на нашей, извиняюсь за слова, яростно прекрасной и отчаянно грешной Земле.
К восемнадцати Машенька объездила с концертами всю Европу, за два следующих года — весь мир. В день своего двадцатилетия она давала концерт для скрипки с оркестром на сцене санкт-петербургской Капеллы. А вечером у нас ожидался семейный ужин. В тесном кругу, для своих.
Сонечкиными стараниями праздничный стол ломился от блюд, а неотличимые друг от дружки Това и Двойра таскали с кухни всё новые и новые.
Успевшие в ожидании именинницы ополовинить бутылку сорокоградусной Вася и Яник пели вразнобой «Не кочегары мы, не плотники». Старенький Ося скрипучим голоском подтягивал. Наводила последний марафет располневшая Яночка. А потом… Потом отворилась входная дверь, и в гостиную впорхнула Машенька. Светловолосая и голубоглазая, с ямочками на щеках. Но я не смотрел на неё, не смотрел на своё новое воплощение на Земле. Потому что в дверях застыл рослый плечистый красавец с вороными волосами до плеч. Он был в смокинге, и красная бабочка кровавым росчерком перерезала белоснежную рубаху.
— Знакомьтесь, — зазвенел Машенькин голос. — Это мой папа, Ян Иосифович Эйхенбаум. Мама, Софья Борисовна. Дедушка…
Она перечисляла родню, но я не слышал — у меня разрывалось от боли отсутствующее сердце, потому что я уже понимал, знал уже, что…
— А это Тарас Попов, — пробились сквозь стекло новые слова, — мой друг. Он дирижировал оркестром сегодня. Он очень талантливый, но это не главное. Час назад Тарас сделал мне предложение.
Наступила пауза. Сквозь стекло я смотрел на застывшую на сервантной полке Тову в траурной рамке, и мне казалось, что Това плачет.
— А это прадедушка, — представила меня Машенька. — Аарон Менделевич Эйхенбаум. Взгляни: он на фотографии как живой. Я пошла в него, прадедушкины гены возродились в третьем поколении.
— Я тоже похож на покойного прадеда, — пробасил рослый красавец Тарас Попов. — Меня и назвали в его честь. У нас есть семейная реликвия — менора, которую подарил прадеду на фронте его смертельно раненный еврейский друг.
В ней не хватает одной свечи, там, куда угодила пуля. Мой дед носил её, потом отец, теперь я. Менора дарит нашему роду счастье. Сегодня оно досталось мне.
В этот миг сердце, которого у меня не было, расшиблось о стекло. Я рванулся с гвоздей, выдрал их из стены и обрушился вниз. Багетная рама, приложившись о край стола, раскололась. Я упал на пол плашмя, разбрызгав по сторонам осколки. Опрокинувшийся графин томатным соком залил мне грудь и кровавым языком лизнул лицо.
— Не бывать, — услышал я последние в своей второй, уходящей жизни слова. — Не бывать! Дедушка против.


этот рассказ Майка Гелприна опубликован в журнале "Русский пионер" №55.
 
KiwaДата: Вторник, 14.02.2017, 10:38 | Сообщение # 390
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 328
Статус: Offline
отлично написано и легко читается, но ... "послевкусие"... ... печально как-то и неспокойно на душе.
сначала на Васю подумал(ведь чувствовал, что случиться должно что-то с Тарасом связанное!), но такой финал неожиданный...
вот и думаю, а если б уехали?!.....
видимо так предначертано было.


Сообщение отредактировал Kiwa - Вторник, 14.02.2017, 10:43
 
ВСТРЕЧАЕМСЯ ЗДЕСЬ... » С МИРУ ПО НИТКЕ » УГОЛОК ИНТЕРЕСНОГО РАССКАЗА » кому что нравится или житейские истории...
Страница 26 из 27«1224252627»
Поиск:

Copyright MyCorp © 2017
Сделать бесплатный сайт с uCoz