Город в северной Молдове

Суббота, 21.10.2017, 13:10Hello Гость | RSS
Главная | Поговорим за жизнь... - Страница 20 - ВСТРЕЧАЕМСЯ ЗДЕСЬ... | Регистрация | Вход
Форма входа
Меню сайта
Поиск
Мини-чат
[ Новые сообщения · Участники · Правила форума · Поиск · RSS ]
Страница 20 из 24«1218192021222324»
ВСТРЕЧАЕМСЯ ЗДЕСЬ... » Наш город » ЗЕМЛЯКИ - БЕЛЬЧАНЕ, ИХ ЖИЗНЬ И ТВОРЧЕСТВО » Поговорим за жизнь... (истории, притчи, басни и стихи , найденные на просторах сети)
Поговорим за жизнь...
sINNAДата: Вторник, 06.01.2015, 07:49 | Сообщение # 286
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 432
Статус: Offline
ЗАПАХ ХВОИ

Приближался  очередной  Новый  год.  Мы, как всегда,  собиралась   нарядить  нашу  искусственную ёлочку.  Я прикупила  несколько  новых  игрушек, новогодние  дождики, блёстки…  Елка  у  нас получается красивая.  На  верхушке  её    горит  звезда (правда, уже  с  отколотым уголком), привезённая  из той  нашей  жизни –  с зимами  и  морозом…                                                                                     Новогодние  праздники проходят   всегда  традиционно  весело. С праздничным  новогодним концертом по  телевизору, с шампанским, подарками, пожеланиями…  На  столе  - оливье, холодец...  короче,  всё  как  положено. Не  хватает   только  мелькающих  за  окном  снежинок и новогоднего  запаха   хвои…  Но с  этим  мы  уже  как-то  смирились .                                                                                              И вдруг из  разговора  с приятельницей я  узнала, что  есть, оказывается, где-то в продаже   распылитель  с  запахом  хвои.  Побрызгаешь   им  искусственную  ёлочку -  и она    будет  долгое  время  пахнуть,  как  живая…   Ах,  как  здорово!   А мы  как раз ждём  в гости   семью  сына, с  внуком,  рождённым  уже  здесь.  Значит,  ребёнок   сможет ощутить запах  настоящей  хвои!И я  ринулась  в   магазины. Обошла всё, что  можно  было. Большинство  местных  продавцов  вообще  не  понимали, что  мне  нужно. Но  все  проникались и  давали  советы, в  какой  ещё магазин   пойти.  Русскоязычные продавцы, выяснив, что  я  ищу,  с сомнением  качали  головами и говорили,  что слышат  об этом  в  первый  раз.Новый год  неумолимо  приближался, а никакого хвойного  распылителя   даже  не  предполагалось…   Я  была  в  отчаянье.   И неважно,  что  все  предыдущие новогодние  праздники  мы  прекрасно  проводили  без   запаха  хвои  -  сейчас,  на  этот  Новый  год,  он  был  мне  необходим.  Я  знала,  что  теперь  без  этого   запаха не  наступит  никакой  праздник  и  не  придёт   никакое счастье…   Понуро  я  бродила  по  улицам,автоматически  выполняла нужные  дела. Готовила  холодец…   Но  предновогоднее   состояние и  ожидание  чуда - померкло.Как-то я  зашла  в хозяйственный  магазин    за  понадобившейся  мне  вещью.   Взгляд  мой  блуждал  по  полкам и  вдруг    остановился  на  освежителях воздуха.  Я  подошла  поближе  и,   среди разных  наклеек  с  картинками, изображающих цветок  или  фрукт, запах  которого принадлежал  жидкости,  содержащейся  во флаконе,  вдруг  увидела  изображение  еловой  лапы.  Ещё  до  конца  не  веря  в  своё  счастье, я  слегка  нажала  на головку и  ощутила  аромат.  О- о-о….  Это  был чуть-чуть  странноватый  запах, но хвоя отчётливо ощущалась   в  нём!  Прихватив  два  флакона и  забыв о  нужной  мне  покупке,  я  помчалась  домой.   Дома я  проводила  эксперименты  над   мужем, свекровью и  дочерью.  Я  разбрызгивала  немного  жидкости  по   комнате и  с  пристрастием  допрашивала  их.  Мне  нужно  было  точно  знать, что именно  они ощущают.  Через  какое-то   время,  поняв,  что  от  них  требуется,  они    с  готовностью  восклицали,  что  очень  пахнет  хвоей  и вообще  новогодней  ёлкой.Всё  спорилось  теперь  в  моих  руках!    Квартира  была  увешана  новогодними  гирляндами, в углу мерцала  нарядная  ёлка, лучилась  звезда.  Были  приготовлены  подарки  для  всех  и  угощения…  И, наконец,  наступил праздник.  Вот-вот  должны  прийти  гости.  Ёлка  побрызгана (и не  раз!)  прекрасным  хвойным  распылителем.  Под ней,  как  принято, лежат  подарки  от  Деда Мороза. А я с  нетерпением  ожидаю   своих  гостей,  предвкушая  их  восхищение.
-  Идут! -   говорит  дочка,  увидев в  окно  гостей.  Я   вскакиваю,  хватаю  флакон,  разбрызгиваю  его  содержимое  в  прихожей -  пусть  сразу  ощутят!   И  жду...
Наконец  звонок  в  дверь.  Объятья,  поздравления, подарки…  Переливаются  огнями  гирлянды…
-  Вы  чувствуете  запах?! –  не выдерживаю я.
-  Да, конечно.
-Ну,  и  чем, чем  пахнет???
-  Туалетным  освежителем,  – улыбнулась невестка.


Сообщение отредактировал sINNA - Среда, 07.01.2015, 09:42
 
REALISTДата: Вторник, 06.01.2015, 08:31 | Сообщение # 287
добрый друг
Группа: Пользователи
Сообщений: 160
Статус: Offline
да уж!..
вот вы и попались... а написано хорошо и просто.
Спасибо и с наступающим Новым - Старым - годом!
Запахи детства ничем заменить нельзя, ибо они в памяти..
 
sINNAДата: Вторник, 06.01.2015, 16:02 | Сообщение # 288
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 432
Статус: Offline
Спасибо!  
И  Вас   с  праздником!  
И   всего  Вам  самого-самого  доброго!


Сообщение отредактировал sINNA - Вторник, 06.01.2015, 16:03
 
АфродитаДата: Среда, 07.01.2015, 08:30 | Сообщение # 289
Группа: Гости





и меня запахи детства преследуют и ёлочку новогоднюю в нашем доме вспоминаю частенько.
спасибо вам, Инна!
 
sINNAДата: Среда, 07.01.2015, 09:38 | Сообщение # 290
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 432
Статус: Offline
Cпасибо  большое,  Афродита!
Очень  приятно,  что у  Вас  мой  рассказ вызвал воспоминания...
А вообще, не  пора  ли  нам  всем  познакомиться?  Может быть,   мы знакомы   друг с другом,  а из-за  логинов  не  предполагаем даже,  с  кем  общаемся...
С теплом.
 
sINNAДата: Четверг, 08.01.2015, 17:33 | Сообщение # 291
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 432
Статус: Offline
ОЖЕРЕЛЬЕ

Вновь приходят наши дни рожденья,

Обещая жизни много лет.
Как каменья в дивном ожерелье,
Создают своих цветов букет.

Самый первый, он - хрусталик нежный -
Так прозрачно-светел и искрист.
И мерцающая в нём надежда
Долго согревает нашу жизнь.

Изумруд, гранаты, аметисты –
Каждый год утяжеляют нить –
Беспристрастный отсвет их и чистый
Иногда так помогает жить.

Мудрые, печальные опалы
Украшают ожерелья цвет…
И пускай на нём камней немало –
Место есть ещё на нити лет!

Только прочным было б ожерелье,
Собранное из бесценных  дней,
Только бы его прикосновенья
Были ощутимей и теплей…


Сообщение отредактировал sINNA - Четверг, 15.01.2015, 07:04
 
KiwaДата: Воскресенье, 08.02.2015, 12:19 | Сообщение # 292
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 348
Статус: Offline
Юлии Друниной

Ты знаешь, Юлия, - и впрямь не стоит жить!
Ты, уходя, предугадала это время:
Страна торжественно твоя провозгласит
Поэтом - автора в строку стихотворенья.

Он в позе пушкинской, вздымая руку вверх,
Прочтёт строку, - и зал взорвётся от оваций.
И многотомные собрания успех
Добудут - в строчку на странице; не иначе.

Одна строка. Ну, много - две. И - точек ряд.
За ним - ума! ну как за чёрным тем квадратом,
За пресловутым, о котором говорят
Уж век. Он нашего героя создан братом.

Одна строка. Одна извилина в мозгу.
Прочёл - гы-гы! Рефлекс прямой, как у собаки.
Страна поэтом величает мелюзгу,
Где от поэта - шевелюра или баки.

Твой юный подвиг, Юлия, твои стихи,
Что родились в войне, в окопах, в медсанбате,
Погребены пластом печатной чепухи:
Разврата, пошлости и - да! - и даже мата.

Погребена и та страна, жизнь положить
За жизнь которой не жалело поколенье.
Ты знаешь, Юлия, - и впрямь не стоит жить!
Ты, уходя, предугадала это время.

Виктор Пицман, Бельцы 16 марта 2007


Сообщение отредактировал Kiwa - Воскресенье, 08.02.2015, 12:20
 
старый занудаДата: Среда, 11.02.2015, 09:43 | Сообщение # 293
Группа: Гости





МЕСТЕЧКО, УШЕДШЕЕ В ЗАКАТ

Местечко, как местечко . Каменные дома, выходили узкими фасадами в сторону улицы, тесно прижимаясь друг к другу . Вдоль выложенных из местного ракушечника заборов бродили бородатые козочки, щипали чахлую травку - так называемые еврейские "коровки" .
А над всем этим бескрайнее небо, теряющиеся где-то вдали и утопающие в синей дымке холмы. Среди них местечко, затаившееся словно кокон .
С южной стороны в Капрешты вгрызался овраг. Он убегал куда-то вниз, теряясь вдали. Уходя по склону холма, в сторону Реута, небольшой речушки, это чудо природы скорей всего напоминало большую рваную рану земли . Во всяком случае овраг не красил местечко . Что может быть прозаичнее широкой канавы, пусть и достаточно глубокой, в которую жители близлежащих домов сбрасывают всевозможный бытовой мусор.
И однажды, в этих местах появились мы с тётей Розой. Куда мы шли и зачем я запамятовал, но отлично помню ощущение странной встречи. Мне показалось, что овраг взглянул на меня одним своим страшным глазом, именно такое сравнение приходит теперь в голову, когда вспоминается момент той встречи.
... Я не мог оторвать оцепеневшего взгляда. Может уже тогда во мне зрело предчувствие чего-то страшного, неотвратимо надвигающегося на нас.
А может объяснялось всё гораздо проще - я просто напросто испугался глубины...
И невольно остановились мы на краю оврага, и я смотрел в его глубину. А овраг смотрел на меня, словно гипнотизируя. И мне как будто послышались слова: "А ну, смельчак, прыгни в меня!" Наверное, я так бы и сделал. Но к счастью меня за руку крепко держала тётя Роза.
Тогда я как бы принадлежал не только своим родителям, но и взрослым тётям и дядям, которые опекая меня, всячески баловали...
Тётя Роза выйдя замуж почти одновременно с моей матерью, так до сих пор не имела детей.
Получив в приданное определённую сумму денег, муж тёти Розы решил открыть своё дело. Связался с агентом какой-то немецкой фирмы, производящей оборудование для изготовления мыла. Дело, однако, не пошло. Дядино мыловаренное производство, как шутили окружающие лопнуло, словно мыльный пузырь.
Железки от мыловаренной машины грустно валялись на заднем дворе за домом, и я находил, что с ними интересно играться.
В Капрештах был сторож. Он ходил по ночам и бил колотушкой в маленький, окованный железом бочонок: бум-бум-бум.
Где-то в в жуткой темноте притаились молдавские села: Чутулешты и Штефанешты, где-то недалёко располагалось цыганское село.
Насколько жители этих деревень станут враждебными к капрештянам, выяснилось уже до войны.
В те славные времена грядущая война была ещё далеко за горизонтом, о ней мало кто думал и уж тем более, представлял. И местечко жило мирной жизнью.
Люди жили тогда большими семьями. Вместе с бабушками, дедушками, тётями, дядьями, племянниками и племянницами. Пять-шесть человек не считались большой семьёй.
Из местечка уезжали обычно недалеко: в близлежащие городки и деревеньки. Кое кто из бедняков ездил на заработки в только что построенный на Дунае порт Галац.
А некий пожилой мужчина, по фамилии Вольман, уехал к сыну в Америку - в Бруклин, но вскоре вернулся обратно, утверждая, что там плохая вода...
Куда-то делись те большие семьи, патриархальность людей живущих в них - исчезла местечковая жизнь...
Может причиной тому - война, а может другие, и не менее важные причины.
Когда-то дедушка Шая, отец моей будущей тёти, торговал лесом, арендуя лесной склад.
Наверное дети были тогда более самостоятельней, а люди окружающие их были честней и добрей, чтобы те дети могли самостоятельно проделать путь в 60 километров по железной дороге, приехать в комерческий банк, находившийся в Бельцах, привезти туда деньги, которые передал отец...
Кто-то из клиентов, бывших в это время в банке, приподнимает восьмилетнюю девочку, чтобы она могла достать до окошечка кассира и вручить ему сумму, что послал с ней её отец.
В конце тридцатых годов прошлого столетия среди магазинов и лавочек, своими фасадами выходящих на центральную улицу Капрешт, можно было видеть и лесной склад Шаи Файнбойма. То был один из пяти лесных складов, находившихся в Капрештах, и меж ними шла постоянная борьба за выживание.
Дядя Гриша, унаследовавший склад от своего покойного отца, опять засиделся с приятелями в буфете Мотла Абрамовича за кружкой холодного пива. Он будто чувствовал, что грядущая война, которая была уже не за горами, отнимет у него молодость и здоровье, а потому старался черпать радости из того нехитрого набора времяпровождений, что могла предоставить ему местечковая жизнь.
Из книги "Капрешты - наш городок", я узнал, что моя мама, Соня, ещё до моего рождения, как и двое братьев её, Исаак и Гриша, участвовали в сионистском движении. Я увидел их на групповом снимке 30-х годов.
Кое-кто из молодёжи уехал заселять тогда бывшую подмандатную Палестину. Кто - то возвратился, говоря об очень тяжёлых условиях существования там: о невыносимой жаре, болезнях, царящих на ещё не освоенных землях, неустроенном быте, арабах, скачущих на лошадях и отстреливающих евреев - поселенцев.
В таком сравнительно небольшом местечке, как Капрешты, имелись разные политические партии. Были молодые коммунисты, анархисты, сионисты различного толка.
Жизнь в местечке бурлила, кипела, принимая самые разнообразные формы, как положительные, так и отрицательные.
В местечке Капрешты одно время имелся своеобразный печатный орган, газета "Цигнэ Трумейстер", печатавшийся на ксерографе. Она создавалась руками двух весёлых шутников местечка - Шимона Гайсинера и Янкеля Гольденберга и имела оглушительный успех среди капрештян, пока к авторам газеты не пришли двое местных жлобов, над которыми не однажды потешался печатный орган и сказали так: "Вы что себе думаете? Вы будете смеяться, а кто-то будет плакать?" И пообещали переломать им кости...
Пять синагог в таком сравнительно небольшом местечке, как Капрешты. У каждого сословия, как бы своя.
Дедушка Шая посещал к примеру, "Дайче" синагогу(немецкую синагогу), в которую ходили наиболее просвещённые, интеллигентные прихожане. Ещё была синагога ремесленников, в которую направляла свои стопы бабушка, потому что эта синагога была ближе к нашему дому.
А созданная на общественных началах библиотека? Конечно дедушка мой, сам один из первых читателей её, приобщил к чтению и своих детей. Библиотека играла большую роль в формировании подрастающего поколения. Может быть с неё и начинались будущие сионисты, каковых немало было в местечке, и коммунисты - среди них и его младшая дочь, Сарра.
Имелся в Капрештах и самодеятельный театр. Зрителям особенно нравился спектакль: "Бааль агала"(Хозяин подводы). На скрипучем шарабане Ильюши-"балагулы", самодеятельные актёры ездили в близлежащие местечки - Теленешты, Распопены, Маркулешты и другие, давая там свои представления. Тётя Роза, тогда ещё молодая девушка, тоже участвовала в тех спектаклях.
Это было уже не "шолом - алейхемовское" местечко, каковое описывал он в своих произведениях. 20-ый век настойчиво приоткрыл сюда дверцу, хотя шолом-алейхемовский дух по-прежнему витал в домах и на его улицах и никак не желал выветриться.
Детство пахнет свежей зеленью. Детство ловит ласковый ветерок, прилетающий из окружающих его, степей.
О чём может поведать пустая, каменистая улица, десяток гусей, важно шествующих посредине её? Может быть, то были потомки тех гусей, спасших когда-то Рим? О, если бы потом они смогли спасти и наше местечко!
Я запомнил, как на этой улице, окаймлённой двумя рядами домов, стояли возы с лошадьми. А возле них суетились их хозяева. За ними ещё лошади, и так до самого горизонта, казалось стояли одни лошади, а возле них - люди. Они о чём-то говорили. О чём я, маленький мальчик, не понимал. Но сердцем чувствовал, что они говорят о чём-то враждебном против нас. И тогда сжималось моё сердечко: что плохого сделали мы им, бабушка Сима, мама Соня, я и братик Мендик? За что к нам такая ненависть?..
Помню угол комнаты и зеркало висящее на стене. В овальном зеркале отражаются два лица: моё и мамы Сони. Мы оплакиваем судьбу нашего дорого Шарика. Мама Соня плачет серьёзно-от всей души. Я же плачу, потому что плачет мать, из солидарности с ней.
Злой "гицель"( собачник ) поймал несчастного Шарика и посадил в клетку, чтоб тот не видел божьего света. Злодею было обещано вознаграждение, в качестве выкупа за собачку, но было уже поздно...
В той пустой комнате, вдруг открыл для себя, что мир за окном, может быть жесток и враждебен. Моё маленькое сердце сжалось от недоумения: почему так? Почему жизнь устроена так несправедливо?
Но вот я уже слышу, как что-то булькает и булькает в котле, над которым склонилась бабушка, я вижу её согбенную фигуру, чувствую сладковатый, неповторимый запах, исходящий от содержимого котла и который заходит мне прямо в душу. На дворе конец лета и бабушка Сима, в большом чугунном казане, варит сливовое повидло, беспрерывно помешивая его деревянной лопаточкой.
То были краски последнего предвоенного лета.
Какими же они были? И чего в них было больше: светлого или тёмного? Я взял из них только те, что сохранила особая память, которая называется памятью души...
По вечерам перед домом зажигали фонарь. Керосиновую лампу выносили и ставили в маленький стеклянный домик, укреплённый на столбе, и лампа горела там всю ночь, отбрасывая десять - пятнадцать метров дрожащего, неверного света.
Кому нужен был тот свет далёкой, уже забытой лампы, отбрасывающей вокруг себя загадочные тени?
В осенние вечера он указывал дорогу одинокрму путнику, бредущему по непролазной капрештской грязи. В зимние вечера он нёс вахту, напоминая усталому человеку о близости дома, где его ждут и примут с радостью. Даже в дрожащие от истомы, летние вечера служил он ориентиром молодому человеку, возращающемуся со свидания. Такие же фонари зажигали и перед другими домами...
Длинные скучные вечера небогатой развлечениями местечковой жизни, часто коротались за игрой в покер при свете керосиновых ламп, подвешенных к потолку. Хозяйка ставила перед каждым из игроков стакан холодной воды или горячего чая, в зависимости от времени года. Тётя Роза, например, которую, её отец, дедушка Шая, научил играть в шахматы, почти всегда находила партнеров для шахматных баталий...
Красные линии на чёрной стеклянной панели горели колдовским светом и глухой голос что-то говорил по румынски. Программа называлась "Радиожурнал". Ради него и включался радиоприёмник.
- Ну, что ты там наслушал, Герш? - спрашивали дядю.
- Плохие новости - отвечал юный заядлый "политик".
Вращая колёсики радиоприёмника дядя Гриша наверняка слышал и лающие выкрики бесноватого фюрера, и то, как подвывали ему румынские фашисты, вроде маршала Антонеску, и небезызвестного домну Куза.
Надо сказать, что это была дорогая по тем временам вещица. Дядя Гриша решил купить её, потому что уже чувствовалось приближение больших событий. Стоял приёмник в большой комнате, которая называлась у нас столовой.
Радиоприёмник "Телефункен" потом конфискуют, в 1940 году, когда в Бессарабию войдёт Красная армия. Советская власть беспокоилась и не безосновательно, что зёрна враждебной ей пропаганды упадут на благодатную почву.
В 1937 году у власти в Румынии оказался Октавиан Гога - фашист и антисемит. Правил недолго. Но зёрна, которые он посеял, дали потом кровавые всходы.
Одним из тех, кто чаще чем кто либо другой, посещал наш дом в Капрештах, был приятель дяди Гриши Малинский. Про Малинского можно сказать, что он стоял у истоков послевоенного здравоохранения в Капрештах.
Вернувшись после войны в местечко и будучи всего - навсего фельдшером, Малинский возглавил местную больницу. Более того, он её, можно сказать, создал.
Однажды, когда для возглавляемой им больницы понадобился строительный материал, он приказал разобрать дом, в котором жили мы до войны. Трудно сказать, что двигало им в тот момент. То ли он считал, что дом пустовал и хозяева не предъявят на него претензии, а следовательно не вернутся в него и он может распоряжаться им как посчитает нужным. То ли есть другие причины ...
Так или иначе жилище его друзей, в котором он провёл до войны не один из приятных и светлых дней, теперь было обречено им самим на снос, его разобрали по кирпичику для нужд других людей...
Почему-то вспоминается из довоенной жизни смерть Бобки. Все бегают, суетятся, то и дело в дом забегают соседи:
- Вы слышали, Бобка умерла... Умерла Бобка...
Это была очень толстая женщина - наша соседка. Настолько толстая, что даже спала сидя. А ведь была чья-то бабушка, чья-то мама.
В общем, жила - была на свете женщина по прозвищу Бобка. Бобкой она стала наверное на старости лет. А до того была в своё время девочкой. Девочка выросла, вышла замуж, превратилась в маму, родила детей. Её дети родили других детей. И так было бы и дальше, если б не война. И жили бы потомки Бобки до сих пор в Капрештах. Но жизнь рассудила по другому. Я всё думаю, есть ли ещё кто-нибудь из них на этом свете?..
Предчувствуя лихие времена, бабушка Сима вызвала старшую дочь Розу из румынского городка Васлуй, где та держала зубоврачебный кабинет. Тётя Роза подчинилась, приехав в находящуюся уже под Советами, Бессарабию, начала работать зубным врачом. Сначала в местечке Котюжаны - в 12-ти километрах от Капрешт. Потом она с мужем перебралась в Бельцы. Там для дяди Израиля нашлась работа.
Незадолго до этого, тётю Розу мобилизовали на строительство каких-то оборонительных сооружений. С тех сооружений она вернулась почерневшей и сильно похудевшей.
Бабушка Сима, увидев дочь в таком виде, всплеснула руками и воскликнула:
- Боже! Что они с тобой сделали?
Тётя Роза запомнила именно этот жест и много лет после войны показывала, как мать её, своими сухонькими ручками вытирала стёкла на веранде, и вдруг увидела дочь, и всплеснула этими ручками, в которых была тряпочка. В стёклах веранды отражалось летнее солнце грозного 41-го года...
Это было так давно, что могло даже не быть совсем. Но отлично помню, как стою на подоконнике и смотрю на улицу, где не переставая идёт дождь за стеклами. В комнате сыро и пасмурно. Холмы дальние и ближние скрыты за густой пеленой дождя и мне почему-то кажется, что наступил конец света. А в доме бегают с тазиками и вёдрами. Вода залила погреб, что был под полом и оттуда, из глубины, где находился погреб, поднималась наверх и её вычерпывали чем только могли.
Лишь я не участвовал в той отчаянной суете, наблюдая за происходящим с высоты подоконника. Однако всем сердцем я переживал за происходящее вокруг.
Местечковая улица превратилась в одну большую реку, которая пузырилась от хлеставшего дождя и куда-то быстро и торопливо бежала, растворяясь в пространстве.
Бежала туда, где холмы переходят один в другой и спорят, какой из них краше, а меж скалистых берегов пробивается река Реут, где просторы наполнены запахом чабреца и других степных трав, и где уютно проходили последние дни мирной жизни. Те дурманящие запахи я ощущаю и по сей день...
Бывая после войны в Капрештах, я не мог отделаться от ощущения, что местечко, в котором начиналась когда-то моя жизнь, ушло навсегда в закат, чтобы уже никогда не вернуться. Лишь память никак не хочет примириться с этим...

САША СОЙФЕР
 
sINNAДата: Пятница, 13.02.2015, 00:09 | Сообщение # 294
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 432
Статус: Offline
Прекрасная вещь. Спасибо.
Саша был моим  другом.
 
sINNAДата: Среда, 25.02.2015, 17:15 | Сообщение # 295
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 432
Статус: Offline
Не всё  на  свете...

Не  всё  на  свете   -  ложь и  фальшь.
И правду,  поднапрягшись,   сыщешь...

Но мир непостоянен наш...
То нужен  ты, а то  вдруг   лишний.


Сообщение отредактировал sINNA - Среда, 25.02.2015, 17:17
 
KiwaДата: Вторник, 24.03.2015, 11:34 | Сообщение # 296
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 348
Статус: Offline
Лия ван Лир (Лия Семеновна Гринберг)  - легендарная женщина, благодаря которой в Израиле появились киноклубы или синематеки...

Она родилась 8 августа 1924 года в бессарабском городке Бельцы в семье зерноторговца Шимена Гринберга и активистки Международной женской сионистской организации (Вицо) Голды (Ольги) Гринберг (отец был расстрелян немцами в Бельцах вскоре после оккупации в начале войны, мать погибла в гетто Транснистрии).
В 1940 году родители послали ее в Палестину проведать уехавшую туда сестру. Но Лия так полюбила Эрец-Исраэль, что решила остаться на новой родине навсегда. Это и спасло её...

В 1945 году во время учебы в Еврейском университете красивая студентка встретила голландского летчика-добровольца и будущего драматурга Вима ван Лира, который - влюбившись в Лию - тоже решил остаться в Израиле.
Они поженились в 1952 году и переехали в Хайфу.
Ван Лир обожал кино и они с Лией купив несколько заграничных лент на 16-миллиметровой пленке стали крутить дома кино...
На эти домашние сеансы собиралось множество гостей и вскоре супруги ... открыли в Хайфе "Клуб любителей хорошего кино", в который мгновенно вступили 250 человек.
Позже основанные Лией аналогичные клубы появились в Хайфе, Тель-Авиве, Иерусалиме..
В 1984 году, при поддержке филантропического фонда ван Лир, Лия организовала ежегодный Иерусалимский международный кинофестиваль, который возглавляла до 2008 года.
Ее последний выход на люди тоже был связан с кино: она представляла Израиль в качестве мэтра киноиндустрии на Берлинском фестивале. Там ей стало плохо, ее госпитализировали и перевезли в Израиль..
"Королева израильского кино", основательница и директор Иерусалимского международного кинофестиваля Лия ван Лир, умерла в пятницу, 13 марта, в больнице "Шаарей Цедек" в Иерусалиме, в возрасте 90 лет.
Удостоенная государственной премиии Израиля в 2004 году, она также является кавалером ордена Почетного легиона Франции...


Словно в кино, Лия перелетела через всю Европу в любимую страну, чтобы навечно упокоиться в земле, на которой стоят ее киноклубы...
 
ПримерчикДата: Пятница, 27.03.2015, 08:11 | Сообщение # 297
дружище
Группа: Друзья
Сообщений: 419
Статус: Offline
как плохо знаем мы истории жизней своих земляков!...
 
shutnikДата: Понедельник, 30.03.2015, 04:22 | Сообщение # 298
дружище
Группа: Друзья
Сообщений: 391
Статус: Offline
Черная тарелка
Она висела на стене у нас на кухне, под самым потолком, похожая на пасхальный поднос, только поглубже, и целый день – с шести часов утра до полуночи – из неё что-то доносилось: то трескучая речь, то музыка, то песня. Черная тарелка стала как бы частью нашего семейства и, подобно каждому члену нашей семьи, всегда говорила, но не слушала, что ей говорят. Во всяком случае, так думали у нас все, кроме дедушки.
В доме у каждого из нас было свое отношение к черной тарелке. Дед, старейшина в семье, благочестивый еврей, проживший все годы до войны в местечке, уверял, что эта черная штуковина ничего общего с истинным благочестием не имеет, ума не добавит, потому что все ее словеса – из казенного источника. Больше того, дед полагал, что тарелка висит не просто так, они ее специально внедрили, желая знать, что каждый говорит у себя дома. При этих словах дедушка своим длинным костлявым пальцем протыкал воздух над головой, и если бы потолок не мешал, проткнул бы небо. «Поэтому надо остерегаться с каждым словом, не болтать лишнего».

А бабушка, в отличие от деда, выросла в Бельцах, в городе, где семья поселилась после войны, вернувшись из эвакуации. Она окончила русскую женскую гимназию еще в царское время, читала книги графа Толстого, играла на мандолине и (трудно поверить!) танцевала полонез. Она была совсем юной, когда ее родители устроили сватовство с родителями дедушки, и жених увез ее в свое местечко. Там постепенно обнаружилось, что бабушка вдобавок ко всему еще знает иностранные языки, иногда вдруг произносила «Финита ля комедиа».

Бабушка целыми днями хлопотала на кухне и как раз была довольна трещёткой, как она называла репродуктор. С ним хоть можно услышать слово, песню, иначе рискуешь совсем оскотиниться.

Родители мои целыми днями были на работе, так что к черной тарелке папа только вечером слегка прислушивался, после ужина, когда передавали последние известия. Сделав громче звук, слушал новости из Москвы, заглядывая в газету «Правда», словно сопоставляя в мыслях услышанное и прочитанное. Мой отец был школьным учителем математики. Наверное, потому привык всё перепроверять, уточнять, в том числе и последние известия из Москвы. И порой в самом деле случалось так, что он находил у них расхождения, нестыковки, особенно когда дело касалось подсчетов.

- Забавно получается, - удивлялся папа, - здесь пишут одно число, а там называют совсем другое!?
- Смех и грех, куда ни глянь, - раздавался в ответ голос деда, словно он только и ждал замечания папы, готовый тут же оседлать любимого коня.
- Сразу после их вступления в наше местечко, в 1940-м, все обитатели были на седьмом небе. Шутка сказать, сам усатый мессия пожаловал к нам собственной персоной! На другой же день прошли выборы за новую власть, и банщик Лэйбалэ сразу выбился в начальство, стал таким «я-тебе-дам!». Председателем местечкового совета. На третий день спохватились, что во всех магазинах и лавочках исчезли товары На четвертый день, нет, накануне ночью, арестовали и выслали всех состоятельных людей местечка, а с ними и главного раввина. На пятый день закрыли все синагоги, а в главной синагоге устроили клуб…

Тут мама обычно перебивала рассказ деда из книги советского бытия, кивнув головой в сторону черной тарелки, точно напоминая старику его же собственные слова, что не надо болтать лишнего. Он сразу умолкал, будто одним поворотом отключили струю, текущую из крана. В тот вечер все шло как-то не так. Может быть, дед стал бы рассказывать, что произошло в их местечке в шестой и седьмой день после прихода освободителей, но тут вдруг послышался зычный голос Мотла, племянника нашего деда.
- Что-то я не пойму, - каждым своим словом он будто забивал стальные гвозди в наш кухонный стол, - тебе, дядя, не нравится наша власть?

Недели две тому назад Мотл демобилизовался и стал, по определению моей мамы, достойно отслужившим «парнем на выданье». Она взялась пристроить его, найти ему достойную пару. А пока суд да дело, Мотл жил у нас, спал в одной комнате со мной на матрасе, лежавшем на полу.
Точно в шесть часов утра черная тарелка подавала голос. Тишину оглашал протяжный, словно с неба докатившийся аккорд, возвещавший мажорным тоном населению советской державы, что новый день, приближающий каждого её гражданина к коммунизму, наступил. Этих нескольких мгновений, пока аккорд наполнял все уголки нашего дома, было достаточно, чтобы Мотл вскочил со своего ложа и, покачиваясь, словно он стоял на кораблике, подносил правую руку ко лбу, отдавая честь. Глаза он не спешил открывать, опасаясь, видимо, расплескать ночные сновидения. И как только небесный аккорд умолкал, Мотл тут же валился на жесткий матрас и, как ни в чем не бывало, продолжал дрыхнуть.

В тот вечер, когда Мотл вмешался в рассуждения дедушки о советских освободителях и резко оборвал его речь, голос его звучал так, будто весомые слова произносил не лишь бы кто, а собственной персоной Юрий Левитан. Каждый раз, когда из черной тарелки вдруг раздавались эти два слова «Говорит Москва!», произнесенные известным диктором, у каждого из наших замирало сердце. Сам я, понятное дело, этого не чувствовал, но бабушка мне рассказывала, что во время войны Юрий Левитан передавал все основные новости с фронта, которые далеко не всегда были радостными. И каждый слушал их, затаив дыхание.

- …Не нравится тебе, дядя, наша власть?..
- Мотл… - отозвался мой отец, - думай, что ты мелешь!
- Не Мотл я, - прогремел его голос, - а Матвей!

Нависла тягостная тишина. Молчала и черная тарелка, будто прислушиваясь и пытаясь узнать, что в этом доме произойдет дальше. Заговорила моя мама:
- Ладно, пусть будет Матвей, - произнесла она и добавила в рифму: - но все равно еврей…

Сразу после ее слов тарелка объявила: «Театр у микрофона. Передаем инсценировку романа Достоевского «Идиот»…

Мотл обитал у нас еще недели две, после чего перебрался в общежитие мехового комбината, где его приняли на работу. Он был первым из всех наших родственников, кто уехал в Израиль.

А в нашем доме, оглушенном последними известиями с полей, строек, из фабрик и заводов, продолжалась будничная каждодневная жизнь. Дедушка после того, как закрыли в нашем городе единственную синагогу в ходе борьбы с религией, стал молиться дома. Бабушка хлопотала у плиты, продолжая нести свою вахту, каждое утро готовила маме и папе (каждому в отдельности) обеденные пакетики с едой, которые они брали с собой на работу. Меня же небесные аккорды не будили, под говор тарелки я научился спать, просто любопытно было смотреть, как Мотл отдавал честь. Оставшись один, я не спешил с подъемом, лежал на спине, подложив руки под голову, - позволял себе понежиться, слушая черную тарелку.

Может, в такие минуты ребяческой задумчивости я ломал голову, никак не мог взять в толк, как это получается, что у стены, на которой висит черная тарелка, ничего нет, никакого аппарата, а из нее слышны живые голоса, песни и даже целые оркестры. Мотл, в армии служивший радистом, пробовал мне растолковать, что радиостанция посылает особые сигналы по проводам, ведущим к черной тарелке. К репродуктору. Вообще-то Мотл мне не соврал, я своими глазами видел провод, о котором он говорил. Но как по какой-то проволоке могут доноситься звуки и вылетать из тарелки, как птички из клетки? Что-то не то болтает этот Мотл, думал я тогда. Я же слышал, как дедушка однажды сказал ему: «За три года службы в армии тебе там хорошо вправили мозги».

Моей любимой радиопередачей тогда была «Пионерская зорька», которую слушал в ту пору почти каждое утро. Она обычно начиналась протяжным пением горна. И хотя до дня, когда стану пионером и начну носить красный галстук, было еще далеко, при звонком звучании горна мне хотелось вскочить с постели и петь вместе с теми мальчиками и девочками из черной тарелки:

Взвейтесь кострами, синие ночи,
Мы – пионеры, дети рабочих.
Близится эра светлых годов.
Клич пионера «Всегда будь готов!»


Я мечтал стать летчиком и летать на реактивном истребителе. На таком, какие можно увидеть из нашего двора. Он проносится в небе с оглушительным шумом, как внезапный гром в солнечный день. А за ним тянется белая полоса, которая постепенно расплывается, и самолет тает в густой синеве. Никак не мог я тогда уразуметь одну вещь: как в такой маленький, как игрушечный, самолет может поместиться летчик? Выходит, все летчики должны быть лилипутами?

По воскресеньям, в девять пятнадцать утра все наше семейство, кроме деда, слушало передачу «С добрым утром!». Усаживались за столом на кухне, как на праздничном обеде, и прислушивались к тому, что лилось из черной тарелки. Можно было сэкономить, не ходить на концерт, потому что концерт с участием лучших артистов сам приходил к тебе прямо в дом. Единственным местом, где в нашем небольшом городе можно было увидеть живого артиста, был Дом культуры в центре, на улице Ленина, старое двухэтажное здание с четырьмя обшарпанными колоннами вдоль фасада. Как я слышал однажды от моей бабушки, в этом доме до войны помещался кинотеатр Шапиро – синема «Иллюзион», а сама улица называлась именем румынского короля Карола.

Летними вечерами и по воскресеньям лучшим местом для прогулок был пятачок в центре, который почему-то называли «Плэцл». Там можно было встретить знакомых или родственников, живущих в разных местах, видеться с которыми посреди недели возможности не было. «Плэцл», называвшийся так еще до войны, головой касался Дома культуры, а ногами упирался в парк. На «Коржике» можно было услышать разные семейные новости, городские сплетни, которые циркулировали в городе от одного воскресенья до следующего. Перед Домом культуры висели большие афиши, украшенные именами заезжих артистов, певцов, чьи голоса уже слышали по черной тарелке, особенно в передаче «С добрым утром». Мне это казалось чудом. Вот в наш город по заржавленным проводам поступает сигнал с их голосом, мы не видим их лиц, не можем прикоснуться к этим людям. А вот к нам пожаловали и сами эти знаменитости – собственной персоной, чтобы выступить перед публикой.

Моим родителям особенно пришлись по душе несколько артистов – Аркадий Райкин, а также веселая пара с забавными именами – Штепсель и Тарапунька. Райкин в своих выступлениях каждый раз менял свой голос: вот он только что гундосил, клянчил и жаловался, а вот он уже кричит на кого-то, как наш сосед орет на свою жену.

Штепсель с Тарапунькой тоже очень смешные: Штепсель говорит по-русски ясно и понятно, а Тарапунька тараторит на такой смеси русского с украинским, что я с трудом понимаю его разговор. За столом у нас все очень смеялись, покатывались от хохота, так и мне пришлось смеяться вместе с ними.

О том, что Райкин еврей, на «Плэцл» знал каждый встречный-поперечный, хотя по радио об этом никогда не сообщалось. Поговаривали также, что один из двух потешных комиков, Штепсель, - еврей, а Тарапунька – украинец. Штепсель – мелковат и с хитрецой, а Тарапунька – долговязый простак. И эта информация тоже проистекала не из черной тарелки. Но были очевидцы, которым посчастливилось видеть этих артистов в натуре на сцене нашего Дома культуры. Кстати сказать, «Плэцл» сам по себе являлся чем-то вроде огромной черной тарелки, где можно было услышать и обсудить (причем без всяких проводов) то, о чем обычная черная тарелка умалчивала.

Среди других радиопрограмм, чьи звуки заполняли нашу кухню, выделялась передача, носившая название «Концерт по заявкам радиослушателей». Дедушка, конечно, очень даже сомневался, что люди из разных городов и сел, якобы присылавшие заявки в радиокомитет, - доподлинные. Он настаивал на своем: «Врут! Всё у них враньё. Кто станет посылать им свое настоящее имя и адрес?» Так он утверждал, пока не случилось то, что случилось.

Мама, очень любившая петь и очень редко предававшаяся этому занятию, разве что во время вышивания своих картин разноцветными нитками мулине, получала огромное удовольствие от концертов по заявкам. Из них она узнавала о новых песнях, тут же сразу запоминала их – и мелодию, и слова. Много лет спустя я нашел среди старых вещей несколько тетрадей с пожелтевшими страницами и выцветшими чернильными записями, - тексты десятков песен, впервые услышанных мамой в концертах по заявкам слушателей.

Одно обстоятельство всегда вызывало у нее недоумение и печаль: почему никогда в этих концертах не передают ни одной еврейской песни? И вот бабушка однажды сказала ей то ли всерьез, то ли шутя: «Почему ты им никогда не напишешь?»

Похоже, мама приняла всерьез бабушкину подсказку и написала письмо по московскому адресу, который диктор постоянно озвучивал в конце передачи. Каково же было наше удивление и восторг, когда как-то вечером во время передачи концерта по заявкам вдруг услышали, как из черной тарелки назвали имя мамы и город, откуда они получили письмо. Сразу после этого зазвучала песня «Ицик уже женился».

Тот вечер я помню поныне. Мамы как раз в кухне не оказалось, хотя ее любимая передача уже началась. Раздался бабушкин крик, она звала маму. На ее зов в кухню уже поспешили зайти папа и дедушка. (Дедушка ей, между прочим, сказал: «От такого крика могло показаться, что у тебя начинаются роды»). Ни слова в ответ не сорвалось с бабушкиных губ, она как бы оцепенела, замерла с таким непроницаемым выражением лица, на котором блуждала то ли еле заметная улыбка, то ли гримаса боли. Молча подняв руку, она пальцем указала на черную тарелку.

Песню эту исполнил знаменитый московский кантор и певец Миша Александрович. Я не уверен, что кто-то из моей родни до этого случая слышал когда-то это имя. Оно однако запечатлелось в моей памяти вместе со звуками веселой и незамысловатой народной песни о горемыке Ицике. Песню эту можно было бы обратить и к нашему родственнику Мотлу-Матвею. Тогда я впервые ощутил, глядя на маму, что слёзы из глаз могут течь по щекам и от радости.

В ближайшее воскресенье после этого концерта по заявкам «Плэцл» бурлил. Нечего сказать, событие! Кто мог представить себе такое: из черной тарелки – песня звучит на идише, на еврейском языке. Разумеется, у нас знали, что в нашей мелихе, в нашей стране случайно ничего не происходит, особенно когда дело касается евреев. Новый хозяин Кремля, известный у нас на «Плэцл» как Плешивый, вероятно, передает через Ицика сигнал, что надо ждать перемен. К добру ли, к недобру – это уже покажет жизнь. Некоторые умники пошучивали, что добром мы уже сыты по горло, как бы не стало еще лучше. Дедушку моего эти разговорчики на «Плэцл» не задевали; он, наученный советским опытом в своем сгоревшем местечке, твердо придерживался мнения: «Этим бандитам верить нельзя!». А бабушка обычно обрывала его: «Верь, не верь, кутерьма всё равно останется».

Другое дело – моя мама. К ней стали подходить, расспрашивать, как ей это удалось. И, может быть, раз ее уже знают в Москве, стоит попробовать заказать другие еврейские песни. Ей даже подсказывали, какие именно. Например, «Бельцы, мой городок», или «Варнички», или «Мама не виновата». Один человек даже передал через нашу соседку записку с просьбой заказать по радио библейское песнопение «Овину-Малкейну». Устно его посредница добавила, что, если понадобится, он готов внести плату наличными.

Я никогда не спрашивал маму, обращалась ли она когда-нибудь еще в радиопрограмму по заявкам, но с того вечера по черной тарелке я больше не слышал еврейских песен. Уже в Израиле, прожив там пятнадцать лет, мама как-то позвала меня на кухню, прикрыла дверь и рассказала, что через недели две после того памятного концерта ее вызвали в отдел кадров предприятия, где она работала бухгалтером, и оставили ее наедине с человеком в штатском. Он обратился к ней вежливо, представился, кто он есть и откуда пришел. Долгой беседы с ней не завел, но посоветовал – больше таких заявок в Москву не посылать. Есть люди, способные использовать искренние национальные чувства в неприглядных целях...

- Об этом я никогда никому не говорила, даже твоему папе, светлая ему память… Не хотела, чтобы он переживал…

Страх тех далеких, давно минувших лет еще трепетал в ее зрачках. И мне кажется, после той встречи в отделе кадров мама тоже начала думать, как дедушка, что черная тарелка неспроста висела на стене в каждом доме и что сигналы по проводам работали в двух направлениях…

В те 50-е годы, о которых я здесь вспоминаю, случилось еще одно происшествие, потрясшее мир и, как много других новшеств, не просто удивило и вызвало восторг, но также нагнало страху, даже ужаса.

В обычный осенний день 1957 года черная тарелка вдруг резко оборвала свою передачу. Стало слышно, как на сковородке шипят котлеты, которые бабушка жарила. Внезапная тишина обострила чуткий бабушкин слух. Она вытерла руки передником и подошла поближе к стене, где висела «трещотка».

- Что-то не нравится мне ее молчание, - произнесла бабушка, поглядывая вверх, точно ожидая оттуда ответ. Ответ быстро поступил. Он прозвучал голосом Юрия Левитана. Торжественно и протяжно, как он умел, несколько раз подряд он повторил те же два слова: «Говорит Москва!»

Бабушка вздрогнула и тоже неторопливо, чёткими шагами подошла ко мне, обняла мою голову и прижала к себе. Я почуял запах её фартука, вобравший в себя запахи всех приготовленных ею лакомств. Одним ухом упирался я в ее живот, другое ухо она мне прикрыла своей ладонью, как нарочно, чтобы я не мог услышать, что говорит Левитан. Я еле вырвался из ее рук и услышал незнакомое слово – «спутник»…

В эту минуту в кухню вбежала соседка. Глаза ее были полны слёз. Она хлопала себя ладонями по бокам и непрерывно повторяла: «Скажите мне, пожалуйста, что это такое – спутник, космос?..».

Бабушка, о которой вся наша улица знала, что она окончила русскую гимназию, читала графа Толстого, играла на мандолине и танцевала полонез, под градом вопросов перевела дух, поправила платок на голове и уверенным голосом стала проявлять свои глубокие познания в русском языке:
- Спутник – это кто идет рядом, попутчик. А космос…

Она, видимо, спохватилась, что в русской гимназии царских времен про космос не проходили. На помощь ей подоспел дедушка, которого голос Левитана тоже заставил прислушаться к черной тарелке.

- Космос, шмосмос, - сказал он, - хорошее дело они не придумают!
- Только бы войны не было, - вздохнула соседка. – А то я сразу пугаюсь, когда слышу голос этого диктора. С тех страшных лет он меня преследует…

Ещё не один год черная тарелка доставляла сигналы из Москвы в наш дом, вовлекая наше семейство в сеть общественной жизни, которой тогда жили все. Другой голос, даже голоса послышались в нашем доме, когда папа купил радиоприемник «Белорусь-57», - дорогую, красивую вещь, ставшую частью скромного мебельного гарнитура в спальне родителей. Для радиоприемника прикупили низкий столик, и оба эти предмета задвинули в угол между шкафом и широким диваном, который бабушка с гордостью называла тахтой...

На стеклянной шкале приемника, который иносказательно стали именовать ящиком, были обозначены все крупные города мира, как на карте. Но папа искал одну единственную полоску, тонкую, как волос, где никакой город не был обозначен и в помине, но сквозь гул и треск помех можно было расслышать: «Кол Исраел», «Голос Израиля»…

Уже поздно. Из черной тарелки льётся тихая классическая музыка, словно провожая в вечность еще один завершившийся день. Дедушка после вечерней молитвы все еще сидит за кухонным столом, заглядывая в свой молитвенник - Сидур. Почти все дни своей жизни довелось ему провести в двух разных мирах: в трудном и суетном мире, окружавшем его, и в мире его святынь, где он стремился найти правду. Нашел ли он её?

Бабушка сидит напротив него на узком диванчике, натруженные руки уронив на колени и прикрыв их фартуком. Её короткие ноги не достают до пола. Они медленно покачиваются на весу, как бы соскучившись по фигурам полонеза. Перед тем, как отойти ко сну, она ставит на плиту чайник, полный свежей воды, чтобы закипел. Она заботится обо всем. На ночь должна быть припасена кипяченая вода, - мало ли для чего понадобится?

Папа уже заканчивает проверку школьных тетрадей своих учеников. Уверен, он не пропустил ни одной ошибки. Он всегда был начеку, когда речь шла о чужих ошибках. В начале семидесятых, когда появилась возможность выезда в Израиль, Мотл предложил осуществить это вместе с ним. Что же ответил ему мой папа? «Матвей, ты делаешь крупную ошибку».

Мама откладывает вышивку двух красивых роз на канве, натянутой на пяльцы, - два тонких деревянных кружочка. Еще пара вечеров – и на тахте появится новая вышитая подушечка.

А я в тот час уже лежал в своей постели, едва прислушиваясь к тихим звукам музыки, убаюкивавших меня и постепенно сливавшихся с моими первыми сновидениями.

Борис Сандлер
, бельчанин, ныне проживающий в Нью-Йорке

Новый рассказ нашего земляка для сайта newswe.com перевел с языка идиш Михаил Хазин, Бостон
 
МарципанчикДата: Понедельник, 30.03.2015, 09:43 | Сообщение # 299
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 370
Статус: Offline
как будто в городе родном побывал...
 
papyuraДата: Воскресенье, 28.06.2015, 14:33 | Сообщение # 300
мон ами
Группа: Администраторы
Сообщений: 1043
Статус: Offline
...глянул утречком на лист календаря и, увидев дату, вспомнил, что была когда-то в нашем городе улица с таким названием - 28 ИЮНЯ... правда переименовали её немного - всего на месяц вперёд, до 31 августа! - но, кажется мне, немногое изменилось на ней после столь "удачного" изменения в названии...

и решил - пробегусь-ка я ... мысленно по этой старой, давно нехоженой, улице и ... вот что получилось

...итак, отхожу от западного вокзала(хотя так далеко в детстве не забирался, только до улицы Ворошилова добегал, где росло огромное дерево, за бордового цвета воротами, там - третий дом от угла - находились ясли-сад № 3, где всю свою жизнь проработала мама...) и, не глядя на невзрачный продовольственный магазинчик, что расположился на другой стороне небольшой площади перед вокзалом, где разворачиваются автомобили (много ранее - так говорят - и автобусы тут  разворачивались, те, что привозили к поезду пассажиров...) иду вниз по улице...слева от меня каменный забор завода им. Ленина с высокими корпусами - крыши тех, что поближе к забору видны мне...
С правой стороны улицы, сразу после полуразвалившейся хибарки, виден опрятный двор за металлическим забором и красивое здание то ли клуба, то ли дворца культуры маслозавода, где часто занимался со своими танцорами Зальцман Александр Моисеевич, или как все его звали за глаза - Шурик.
Этого беззаветно любящего танцы человека можно было встретить и в клубе управления торговли, что над рестораном "Нистру" и в клубе по ул. Мира...
Многие из его танцевального коллектива - два Толика - Буга и Гайнудинов, Валька Уткина, Лариска Кондратенко, Вайс Лёва и Бэла, Балабанова Люда(с ней позже работал на ЭОА) - стали моими друзьями на долгие годы...
Чуть ниже по улице, напротив маслозавода, тёмное и как бы заброшенное здание в глубине двора - стекольный цех, затем несколько жилых домиков и на другой стороне оканчивающейся здесь улицы Николаева вижу двухэтажное здание химчистки комбината бытового обслуживания города, где работала  мама Галки Юзяк, подруги детства и соседки по двору..
Напротив химчистки расположен был с давних времён военный госпиталь, а там, где ныне стоят две высотки банков, находилась городская спортплощадка, за коей виднелся Дом офицеров... меж ним и спортплощадкой был небольшой  домишко с громким названием фотоателье, куда я частенько заходил уже в школьные годы к настоящему волшебнику и большому мастеру своего дела  дяде Мише Филеру,  обучившему меня премудростям своей профессии.
Может потому и получались у меня такие удачные фото детей (и не только моих!), что научил он меня как приготовить раствор проявителя или закрепитель, как печатать и ретушировать фотографии...
Напротив, вижу как сейчас, здание детсада № 14, позади коего, скрытый за густыми кронами деревьев, находился двор яслей-сада № 3 - самый зелёный и красивый двор среди всех дошкольных учреждений нашего города ... теперь - так говорят - там стоят безликие коробки 9-тиэтажек и, кажись даже заправка...
Рядом со зданием сада №14 маленький приземистый домик, во всю длину которого узкий балкончик, в нём жила моя учительница географии Эльвира Самойловна, чья мама пекла очень вкусные пирожки...
Стоявших рядом домиков уж нет давно и, как говорят, на их месте возникло трёхэтажное здание, что прочили в мини-гостиницу, но пару лет назад выставлено оно было на продажу...
А на самом углу и посейчас стоит
 афишная тумба, одна из последних, сохранившихся в Бельцах (вторая находится на пересечении улиц Богдана Хмельницкого и Московской, напротив  фельдшерско-акушерской школы, что для краткости именовали просто ФАШ)...

Жёлтый забор, что тянется метров на сто по Ленинградской вправо, огораживает воинскую часть, им же она  "прикрыта" и с ул. 28 ИЮНЯ,  вплотную до тёмно-серых пятиэтажек под прозванием "Пентагон", где жили военнослужащие с семьями.
У ворот воинской части грязно-зелёного цвета авто, установленное здесь по указке второго президента страны и первого жулика, бывшего когда-то секретарём горкома комсомола ( видать спать не давали лавры ленинского броневика...).
Рядом с "Пентагоном" - бельцкая типография, где печаталась газета "Коммунист" (вспоминаю шутливые строки бельцкого автора: хочешь быть морально чист - читай газету "Коммунист")
Напротив типографии несколько жилых пятиэтажек, на первом этаже одной из них находится продмаг, а рядом, за забором больница( говорят ныне там солидные "домики" местных нуворишей с двух-трёхметровыми заборами), и - через ул. Ленина, на углу бывший собор - краеведческий музей и вновь собор... напротив коего, тоже на углу,  находился известный ВСЕМ в городе кинотеатр "Пионер". Интересно, что там теперь...
Красивый чугунный забор собора переходил ниже по улице в менее красивый, огораживающий некое продолговатое строение, бывшее когда-то детсадом, рядом с которым и построена была в далёкие 60-е городская баня о трёх этажах, ныне превратившаяся в ещё один корпус пединститута, с обсерваторией на крыше...
Тут, напротив бани, по той же улице Фрунзе, небольшой и чистый магазинчик "сороцкого", куда часто забегал по пути из школы...
Три дома левее и сейчас, кажись, виднеется серое и запыленное строение с благоустроенным когда-то двором, бывшее в старопрежние времена детсадом № 3 санаторного типа, куда ходил я до школы. Помню воспитателей - Иду Семёновну, которая много позже стала завгорОНО, и Тамару Владимировну, с которой пели иногда песни из кинофильмов тех лет...не забыл и по сию пору заведующую Марию Марковну Аврашкову с её знаменитой фразой: старость - не радость, а большая гадость!
Сегодня понимаю как она верна, увы...
Ниже магазина - по 28 ИЮНЯ - было несколько двухэтажных жилых домов, а далее - два больших детсада, в один из которых, что на углу Пионерской, ходила моя дочь.
На противоположной стороне улицы небольшая парикмахерская, напротив которой видны здания завода "Сельмаш" до самого пивзавода по ул. Пионерской и забор с корпусами до самого переулка по 28ИЮНЯ (значит завод занимал территорию не меньше квартала), где как-то странно, под углом, стоял симпатичный домик, типа котеджа...
Аккурат напротив проходной завода жили мои одноклассники Вовка Руссу и  Зайдманы, брат с сестрой. Чуть дальше проживала семья Энглер, известных в Бельцах преподавателей...
Ниже завода по улице находилось вспомогательное производство городского общества слепых, которое поставляло на ЭОА провода с эл. вилками и переключатели, т.е. комплектующие для торшеров, бра и разного рода светильников, что там выпускались...

Вот и добрался до улицы Московской - здесь стоял угловой домик, где мы с мамой прожили полжизни. Во дворе, в похожем на вытянутый вагон строении, проживали наши соседи Костяевы, Юзяк и Прозоровы.
За калиткой - водопроводная колонка и неподалёку, за низким заборчиком, коий вовсе даже не разделял нас, в красивом финском домике с аккуратным крыльцом - ещё одна семья - Бондаренко
.
Ах как дружно мы жили!..

Вниз до самой улицы Мира - по обе стороны улицы сплошь жилые домики и домишки...и небольшой магазин молочных продуктов по Мира.
За перекрёстком - ещё более унылые и пыльные домики, в угловом жил преподаватель ДОСААФ и мой тёзка Юрий Резник, а далее... обретался мой друг, водитель АК-1, Вовка Розенберг( с ним мы много поездили по разухабистым дорогам Союза, когда я институт окончил и уже работал в БТЭ)...
Тут же был боковой въезд на территорию горвоенкомата и далее до самой ул. Калинина только дома, домики и домишки, правда один - под № 111 здорово выделялся, там, по-моему, жил работник бензозаправки...
На углу улиц Калинина и 28 ИЮНЯ - автобаза "Качанова", забор которой заканчивался почти у самой ул. Щусева, а за нею  виден магазин "1000 мелочей"...  за углом уже по Кишинёвской  расположены почта и чуть далее - ДОСААФ.
Напротив магазина - остановка автобуса, ларьки, вдали кишинёвский мост и дорога на столицу, по улице Гагарина вверх...
 
ВСТРЕЧАЕМСЯ ЗДЕСЬ... » Наш город » ЗЕМЛЯКИ - БЕЛЬЧАНЕ, ИХ ЖИЗНЬ И ТВОРЧЕСТВО » Поговорим за жизнь... (истории, притчи, басни и стихи , найденные на просторах сети)
Страница 20 из 24«1218192021222324»
Поиск:

Copyright MyCorp © 2017
Сделать бесплатный сайт с uCoz