Город в северной Молдове

Четверг, 24.08.2017, 09:40Hello Гость | RSS
Главная | линия жизни... - Страница 10 - ВСТРЕЧАЕМСЯ ЗДЕСЬ... | Регистрация | Вход
Форма входа
Меню сайта
Поиск
Мини-чат
[ Новые сообщения · Участники · Правила форума · Поиск · RSS ]
Страница 10 из 21«12891011122021»
ВСТРЕЧАЕМСЯ ЗДЕСЬ... » Наш город » ... и наша молодость, ушедшая давно! » линия жизни... (ДИНА РУБИНА И ДРУГИЕ)
линия жизни...
отец ФёдорДата: Среда, 21.08.2013, 04:58 | Сообщение # 136
Группа: Гости





прекрасный, интересный материал, спасибо вам!
 
ИмммигрантДата: Среда, 21.08.2013, 05:36 | Сообщение # 137
Группа: Гости





Ещё одна яркая судьба: 

http://blogs.privet.ru/community/inoctranctvia_/113669786
 
papyuraДата: Среда, 21.08.2013, 09:00 | Сообщение # 138
мон ами
Группа: Администраторы
Сообщений: 1039
Статус: Offline
отличное повествование о жизни и судьбе настоящего гения танца!
Спасибо вам!
 
дядяБоряДата: Вторник, 27.08.2013, 09:14 | Сообщение # 139
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 434
Статус: Offline


Данелия Георгий Николаевич- родился 25 августа 1930 года в Тбилиси.
 Отец — Данелия Николай Дмитриевич (1902–1981), инженер-путеец, был бригадиром, начальником шахты, главным инженером Метростроя Москвы и СССР.
Мать — Анджапаридзе Мери Ивлиановна (1905–1980), долгие годы работала на «Мосфильме» ассистентом, вторым режиссером, как режиссер-постановщик сняла несколько короткометражных фильмов.
«Кто такой Данелия? — сказал однажды о Георгии Николаевиче замечательный актер Е. Леонов. — Во-первых, это талантливый и самобытный художник, всегда разный и неожиданный даже для тех, кто его хорошо знает. И во-вторых, — это просто добрый человек: и талант его добр и фильмы его добрые. В каждом он оставляет кусочек доброты, кусочек своего сердца, кусочек своей любви к людям…»
Детство Георгия прошло в Москве, в Уланском переулке, куда семья переехала из Тбилиси в 1931 году. Здесь он учился в школе, в 1954 году окончил Московский Архитектурный институт. В 1954–1955 годах работал архитектором в Институте проектирования городов («Гипрогор»).
Увлечение архитектурой нашло отражение и в его дальнейшей режиссерской работе. «Замысел будущей картины, — признается Георгий Николаевич, — начинается для меня с визуального образа, картинки, сочетания пропорций, ритмических соотношений. По первому образования я архитектор, и это, видимо, неистребимо…»
 В 1956 году Георгий Данелия поступил на Высшие режиссерские курсы при киностудии «Мосфильм». Его учителями были Михаил Ромм, Сергей Юткевич, Леонид Трауберг, Юлий Райзман, Михаил Калатозов… Здесь, на режиссерских курсах, он снял две короткометражные картины: курсовую «Васисуалий Лоханкин» (совместно с Ш. Аббасовым) и дипломную, в двух частях, «Тоже люди» (1959) — экранизацию отрывка из романа «Война и мир» Л. Н. Толстого. Обе ленты (и каждая по-своему) заявили о своеобразии таланта и интересах начинающего кинематографиста. В первой сатирическая острота сочеталась с необычайной мягкостью и человечностью режиссера, во второй — впервые зазвучала та любовь к людям, которая лирической темой пройдет в дальнейшем через все его картины.
В 1959 году Георгий Данелия начал работать режиссером-постановщиком на «Мосфильме». После учебных работ-экранизаций, где начинающий кинематографист проявил умение блестяще работать с первоисточником, естественным и логичным был ход к картине «Сережа» (1960) — режиссерскому дебюту Г. Данелия совместно с И. Таланкиным.
«Несколько историй из жизни очень маленького мальчика» — повесть «Сережа» Веры Пановой, изданная в 1950 году, легла в основу фильма. С тех пор Георгий Данелия считает Панову своей «первой учительницей».
«Сережа» принес создателям картины режиссерам признание, славу, международные награды, начиная с «Хрустального глобуса» в Карловых Варах. После выхода в свет «Сережи» много говорили о взаимодействии кино с литературой, об оригинальной драматургии фильма, о новой мере реализма на экране. «Сережа» — это фильм исследование, фильм-наблюдение, где из поэтических подробностей происходящего, настроения и интонации рассказчика встает лирический образ солнечного, доброго мира и маленького человека, который начинает в нем жить», — писали о фильме критики.
По мнению Данелия, характер на экране выражается в непосредственном действии героя. «Главное, — считает он, — чтобы герой, лица фильма запоминались сами по себе, своей личностью, обликом, поступками». Критики писали о режиссере, что «он не боится знакомых актерских лиц, потому что умеет в чертах привычных уловить нечто совершенно неожиданное, умеет повернуть знакомый профиль, найти ракурс, выявляющий суть человека или раскрывающий ее совсем по-новому. Вот почему многие актеры столь прекрасно сыграли именно в картинах Данелия…»
Так, среди многочисленных замечательных работ В. Меркурьева, возможно, нет настолько филигранной, органически смешной миниатюры, как дядя-моряк в «Сереже». Вероятно, нет фильма, что бы был так прост, «домашен» С. Бондарчук, как в роли Коростылева.
Следующая работа Георгия Данелия — психологическая драма «Путь к причалу» вышла на экраны страны в 1962 году. Фильм подкупает зрителя жизненной прозой, тонкими по психологической разработке бытовыми сценами, где в обычных, подчеркнуто повседневных обстоятельствах проступает проблема общечеловеческих ценностей. Перед героями фильма (актеры Б. Андреев, О. Жаков, Л. Соколова, А. Метелкин, В. Никулин и др.) стоит выбор: жизнь или честь, страх или благоразумие, жестокость или мужество. И каждый из них находит свое решение...
 В 1963 году Георгий Данелия снял лирическую комедию «Я шагаю по Москве», которая органично вошла в историю отечественного кинематографа. В картине особое значение придавалось изобразительному решению, использованию музыки, тонкому раскрытию психологии героев. «Это картина о совсем молодых людях, — сказал о фильме М. Ромм. — Вспоминаешь ее — и хочется улыбаться. Картина начинается с улыбки и кончается ею. Она улыбается всеми своими кадрами… Каждый ее кадр радует веселой изобретательностью режиссера и оператора».
 Фильм снимался весело, азартно, легко. В нем сыграли тогда еще совсем молодые актеры, а теперь выдающиеся имена: Н. Михалков, А. Локтев, Г. Польских, Е. Стеблов… В эпизодах снялись В. Басов и Р. Быков. В своем следующем фильме — «Тридцать три» (1965) с Е. Леоновым в главной роли Георгий Данелия обращается к языку острой сатиры, гротеска, которые прекрасно соседствуют с добродушным юмором. После этой ленты Георгий Данелия нашел способ продолжить работу в этом жанре в качестве штатного режиссера киножурнала «Фитиль».
В 1969 году в прокате появляется его картина «Не горюй!», знаковая, фирменная работа режиссера, снятая по мотивам романа Клода Тилье «Мой дядя Бенжамен».
 «… Добрая, умная, сердечная и безукоризненная по вкусу картина», — скажет о ней К. Симонов.
В фильме собран прекрасный актерский ансамбль: С. Закариадзе, В. Кикабидзе, С. Чиаурели, А. Вертинская, В. Анджапаридзе, Е. Леонов, А. Шенгелая … «Не горюй» — один из любимых фильмов режиссера. «Если смотреть объективно, — признается он, — ближе всего к тому, что я хотел, получилось как раз в этом фильме».
В 1973 году вышел фильм Георгия Данелия «Совсем пропащий», снятый им по своему собственному сценарию по мотивам романа Марка Твена «Приключения Гекльберри Финна».
Все фильмы Георгия Данелия — это истинно «актерские фильмы». Уже начиная со своих первых картин, режиссер подбирал свою кинематографическую «труппу», не расставаясь с актерами, наиболее полно отвечающими его представлению о том, что такое хороший фильм.
Это Евгений Леонов, Вахтанг Кикабидзе, Леонид Куравлев, Фрунзе Мкртчян.
Позднее — Олег Басилашвили, Наталья Гундарева, Марина Неелова, Галина Волчек, Валентина Талызина, Юрий Яковлев, Станислав Любшин…
Комедии Данелия часто включают в себя черты драмы или мелодрамы. Таковы «Афоня» (1975), «Мимино» (1977), «Осенний марафон» (1979). По мнению драматурга Р. Габриадзе, «смех у Данелия — это всегда мысль, и грусть, и поэзия; его смех — порой легкий, порой горький, но никогда не бывает злым…» В картинах Георгия Данелия соединяются счастье и горе, трагизм и смех, но они не просто смешат и печалят, не просто увлекают зрителя остроумием мысли, прекрасной игрой актеров, они заставляют задуматься о смысле бытия.
Незадолго перед премьерой «Мимино» режиссера спросили, о чем его новый фильм. Он ответил: «…мой герой, кажется, достиг всего. Отличная работа. Москва, прекрасное положение… Но, как магнит, его тянет к себе маленькая родная деревушка, сельский аэродром…
 О чем это? Может быть, о человеке, который не успокоился, сумел вернуться к самому себе? Может быть, о чувстве родины, об этом очень конкретном осязаемом уголке родной земли?» Вышедшая на экраны следом за «Мимино» картина «Осенний марафон» была названа критиками одной из самых смешных среди печальных комедий. Внешне веселая, полная самых забавных перипетий история. «Главный герой — интеллигентен, добр, но каким-то загадочным образом эта доброта дорого обходится не только ему одному, но и тем, кто его окружает. Это — доброта от безволия.
Мир вокруг него — пестрый, переменчивый, разные люди ждут от него разного, подчас прямо противоположного, а он считает, что должен ответить тем, чего от него ждут.
Тут-то и возникает трагическая ситуация. Милый и чистый человек ищет спасения в приспособленчестве…», — это слова автора знаменитой ленты.
Данелия снял такие картины, как драма «Слезы капали» (1982), фантастическая комедия «Кин-дза-дза» (1986, специальный приз за изобразительную концепцию на Международном кинофестивале в Рио-де-Жанейро), «Паспорт» (1990), «Настя» (1993), «Орел и решка» (1995).
В 2000 году, после долгого перерыва, режиссер поставил комедийную ленту «Фортуна».
В своих фильмах режиссер всегда стремится найти гармоническое соответствие между всеми компонентами фильма: игрой актера, музыкой и изобразительным решением. Музыка для Данелия — важнейшее выразительное средство, она придает его фильмам как бы новое измерение, несет в себе то, что невозможно выразить с помощью слова, актера или изображения. Режиссер нередко сам предлагает музыкальные темы к своим будущим фильмам. Георгий Данелия является автором или соавтором сценариев большинства своих фильмов, а также соавтором сценария картин, снятых другими режиссерами, в том числе «Джентльмены удачи» (совместно с В. Токаревой), «Француз» (совместно с С. Бодровым), «Привет от Чарли Трубача» (совместно с С. Дерновым). Георгий Николаевич необыкновенно работоспособен. По наблюдению его коллег, на съемочной площадке он никогда не бывает растерян, всегда знает, что хочет, и знает, как это надо сделать. Снимая фильм, режиссер живет только его проблемами, полностью отключаясь от всего другого, внутренне проделывая работу оператора, художника, актеров, композитора.
«Надо работать даже если не получается, надо вернуться и переделать, если открылось, что именно не получилось и почему. Мне более всего дороги взволнованная тишина зала в том месте, на которое ты надеялся, или удар смеха, когда вспыхнули, грохнули все как один, — это и есть лучшая встреча со зрителем», — это кредо Мастера, его творческий почерк.


Сообщение отредактировал дядяБоря - Вторник, 27.08.2013, 09:14
 
sINNAДата: Четверг, 29.08.2013, 01:02 | Сообщение # 140
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 432
Статус: Offline
Спасибо.
 
ФантомасДата: Суббота, 07.09.2013, 07:30 | Сообщение # 141
Группа: Гости





Неистовый прыжок к свободе 

8 октября 1992 года. Дворец Гарнье. Окончилась премьера балета «Баядерка» в постановке Нуриева. На сцене - министр культуры Франции Жан Лангом. Он должен вручить Нуриеву высшую награду Франции в области культуры - звания кавалера ордена Почетного легиона. Зал стоит. Награждаемый…сидит на сцене. Глаза его блуждают, щеки ввалились. У Нуриева последняя стадия СПИДа...
Как пел его умерший от СПИДа любовник Фреди Меркури, «Show must go on!» – спектакль продолжается. Загробный мир опускает занавес над самым неординарным на сцене и в любви танцором двадцатого века.
Его называли «Чингисханом балета», «неистовым». Его девизом были слова: «Я танцую для собственного удовольствия. Если вы пытаетесь доставить удовольствие каждому, это не оригинально».

Рожденный в поезде

В его официальной биографии пишут, что Рудольф Нуриев родился в Иркутске. На самом деле настоящая фамилия Рудольфа не Нуриев, а Нуреев. Нуриевым он стал позднее, когда стал знаменит. А Иркутск возник из-за того, что нельзя же было в паспорте записать, что человек ворвался в эту жизнь стремительно и оригинально, под стук колес несущегося по просторам страны состава, да так и прожил свою жизнь в пути...

Он "вылетел на свет божий" вполне холодным утром 17 марта 1938 на стыке степей Центральной Азии и гор Монголии – в поезде, мчавшемся на Дальний Восток.
Его мать Фарида направлялась к месту службы своего мужа Хамита, политрука Советской Армии. Хамит мечтал о сыне: в семье уже было три дочки. Младшей из них, десятилетней Розе пришлось принимать роды в поезде.

Детство Нуриева прошло в Уфе.
С 7 лет танцевал в детском ансамбле, с одиннадцати брал уроки у Удальцовой, бывшей солистки Дягилевского балета. В 16 лет его зачислили в труппу Уфимского оперного театра, а через год послали в ленинградское хореографическое училище Вагановой.
Начинать занятия балетом в 16 лет – поздно. Рудольф занимался сутками напролет. Только так и никак иначе. Только так люди врываются в историю, становясь частью ее, неистово, упорно, до изнеможения, стремительно.

Проблемы с техникой его бесили. В середине репетиции мог разреветься и убежать, а часов в десять вчера возвращался в класс и в одиночестве работал. После окончания училища он был зачислен в труппу легендарного театра имени Кирова (теперь как и до революции - Мариинского театра).
Его талант искупал издержки его невыносимого характера. Ему прощали все... В возрасте двадцати лет он был солистом Кировского театра.

Прыжок к свободе

В июне 1961 года, находясь на гастролях в Париже вместе с труппой Кировского театра, Нуриев решил остаться на Западе.
В Париже он был занят только в последнем акте одного балета. Но публика шла смотреть именно на него, каждое выступление сопровождалось овацией. У него появилось множество друзей...
Обстоятельства его побега сенсационны.
Нуриев был гомосексуалистом и в Париже не смог удержать в секрете от агентов КГБ контактов с «голубыми».
Тогдашний председатель КГБ Шелепин докладывал в ЦК КПСС: «Из Парижа поступили данные о том, что Нуриев Рудольф Хамитович один уходит в город и возвращается в отель поздно ночью. Он установил близкие отношения с французскими артистами, среди которых – гомосексуалисты. Несмотря на проведенные с ним профилактические беседы, Нуриев не изменил своего поведения...».
Из Москвы пришло указание: Нуриева наказать.

В аэропорту за несколько минут до отлета труппы в Лондон, где должна была пройти вторая часть гастролей, Рудольфу вручили билет в Москву со словами: «Ты должен танцевать на правительственном приеме в Кремле». Рудольф вспоминает: «Я почувствовал, как кровь отхлынула от моего лица. Танцевать в Кремле, как же... Красивая сказочка. Я знал: навсегда лишусь заграничных поездок и звания солиста. Меня предадут забвению. Мне просто хотелось покончить с собой».

16 июня 1961 года. До отлета в Москву – два часа. Нуриев позвонил своей подруге Кларе Сенн. Через двадцать минут Клара была в аэропорту с двумя полицейскими. Заподозрив неладное, сотрудник органов хотел изолировать Нуриева.
Но тот совершил то, что позднее назовут «прыжком к свободе»...
Приземлился он прямо в руки французских полицейских . И попросил убежища. Под стражей его отвели в специальную комнату, откуда было два выхода: к трапу советского самолета и во французскую полицию.
Наедине он должен был принять решение. Когда он решил остаться, в его кармане у было всего 36 франков.
С политикой его решение не было связано – ни Хрущев, ни Брежнев его не интересовали.
В СССР Нуриев был заочно приговорен к семи годам тюрьмы с конфискацией имущества.

Она была старше его почти на двадцать лет

Общественное мнение… Да плевать он хотел на него. И имел право – на нестандартность. Любить женщину старше себя – в нашем таком мужском мире не очень-то принято.
Через два месяца Нуриев танцевал в труппе маркиза де Кюваса, а через полгода съездил в Нью-Йорк к хореографу Джоржу Баланчину. В феврале 1962-го Нуриева приняли в Лондонский королевский балет, где блистал более 15 лет.
Нуриев работал как одержимый - 300 спектаклей за год, каждый вечер на сцене, постоянные переезды. Он выдерживал, умудряясь частенько и крепко выпивать. Популярность его была феноменальна. Сдерживать натиск его поклонников помогала конная полиция. Нуриев был партнером английской балерины Марго Фонтейн, которая и ввела его в высший свет Англии...
В момент их встречи ей было 43 года, ему - 24. Их сотрудничество началось с балета «Жизель».
А в 1963 году балетмейстер Аштон поставил для них балет «Маргарет и Арман». Сам Нуриев возродил постановку балета Петипа «Баядерка».

Многие журналисты писали, что их связывала платоническая любовь. Согласно одному из западных изданий. Фонтейн родила дочь от Нуриева, но девочка вскоре умерла. Так ли это, неизвестно. Однако очевидцы вспоминают страстные взгляды, которые Марго посылала Рудольфу.

Откровенный мужской танец

Нуриев работал в труппах США, Европы, Австралии, блестяще танцевал принца в «Спящей красавице» и множество других партий, брался не только за классические, но и за современные постановки, работал с прославленными хореографами Роланом Пети, Морисом Бежаром. Именно Нуриев сделал роль партнера в балете значимой. До него в советском балете партнер воспринимался как второстепенный участник, призванный поддерживать балерину. Танец Нуриева был удивительно мощным. Он первым среди советских танцоров стал выходить на сцену в одном трико. Он хотел показать не просто драматургию танца, но красоту и силу человеческого тела в движении.

Его называли «неистовым». В XX-м веке нечто подобное делали лишь Вацлав Нижинский и Айседора Дункан.

Мужская любовь в бешеном ритме

Нуриев жил в бешенном ритме. Днем спектакль в Париже, наутро - репетиция в Лондоне, через день - представление в Монреале, через пару дней - гастроли в Токио. Оттуда – в Буэнос-Айрес, затем турне по Австралии, прерванное телевизионной съемкой в Нью-Йорке. Спал по 4-5 часов где придется: в машине, в самолете. Так он жил не год или два, а десятилетия. Он постоянно был окружен роем поклонников - пожилых дам и красивых юношей. Он шокировал тем, что прилюдно целовался взасос.
Бросая вызов обществу, он считал, что может делать это безнаказанно.
Наказание пришло позже. И было страшным.
Видя смущение окружающих, он приходил в восторг. И говорил, что это старинный русский обычай(!!!).
Доверчивые европейцы верили ему!
В России о таком "обычае" и не подозревали...

У Нуриева были романы с легендарным солистом группы «Queen» Фредди Меркьюри, с Элтоном Джоном; и по слухам даже с незабываемым Жаном Маре...
У Нуриева была слабость к собирательству красивых вещей – все его шесть домов были набиты антиквариатом.
Он любил роскошь, дорогие ткани и балетные костюмы, сшитые специально для него, облаченный в шелковый халат, он идеально вписывался в свои роскошные апартаменты. Костюмы он заказывал лучшим итальянским кутюрье. Они стоили десятки тысяч долларов. Коллекционировал живопись и скульптуру - изображения обнаженных мужских тел. Его огромная парижская квартира на набережной Вольтера была завешана нагими Аполлонами и эфебами. У него были квартиры в Нью-Йорке и Париже, дома в Лондоне и Сен-Бартельми, ранчо в США, два острова в Средиземном море, которые обошлись ему в 40 миллионов долларов...

Чингисхан балета

Вряд ли фильмы могут дать полное представление о «Чингисхане балета». Смотреть Нуриева нужно было на сцене. И все же замечательно, что он много снимался в кино и на телевидении.
В 1972 году вышел фильм-балет с его участием «Я - танцовщик», а в 1977 году Нуриев снялся в роли известного голливудского актера Валентино в фильме режиссера Рассела. Критика писала, что в фильме «Валентино» Нуриев сыграл себя. Сообщая о смерти Нуриева, многие телеканалы мира транслировали кадры из фильма, где танцовщик изображает умершего Валентино.
Нуриев был еще и режиссером балета.
В 60-х годах он поставил «Раймонду, «Дон Кихота» и «Спящаую красавицу», «Щелкунчика» и другие балеты. В 1964 году на сцене Венской оперы Нуриев поставил «Лебединое озеро», вместе с Марго они исполнили главные роли - им устроили безумную овацию, занавес подымался больше восьмидесяти раз.
В 1982 году артист получил австрийское гражданство, а последние свои годы Нуриев прожил во Франции, являясь с 1983 по 1989 год директором балетной труппы парижской Гранд-опера.
Однако большую часть времени он проводил на собственном острове в Средиземном море, где у него была роскошная вилла.

Смертельный вирус

...в конце 1984 года Нуриев пришел на прием к молодому парижскому врачу Мишелю Канези. Оказалось, что вирус СПИДа уже развивался в организме Нуриева в течение последних 4 лет. Страшную весть Нуриев воспринял спокойно, он был чрезвычайно богат и рассчитывая вылечиться с помощью денег.
С этого момента он стал выделять на свое лечение до двух миллионов долларов в год. Нуриева решили лечить новым лекарством, которое следовало ежедневно вводить внутривенно. Однако, Нуриев через четыре месяца он отказался от инъекций. После этого какое-то время СПИД не давал о себе знать. Летом 1991 года болезнь начала прогрессировать. Весной 1992 года началась ее последняя стадия. Нуриеву хотелось во что бы то ни стало осуществить постановку «Ромео и Джульетты». И судьба дала ему такой шанс. На время Нуриеву стало легче, и он поставил спектакль...

Прощание

В 1988 году Нуриеву разрешили краткий визит в Уфу, чтобы проститься с матерью перед ее кончиной. А в 1989 году он наконец выступил на сцене родного Кировского театра. Было заметно, что он серьезно болен, но держался он молодцом. Будучи смертельно больным, Нуриев вновь приехал в Россию в 1992. Он уже не мог самостоятельно спуститься по трапу самолета. Он консультировал спектакли, на которые его возили в кресле. Но держался он до последних минут мужественно.

3 сентября Нуриев вернулся в Париж, чтобы провести там последние сто дней. Ему требовалось лечение в стационаре.
«Мне конец?» - постоянно спрашивал он врача.
Тот не решался говорить ему правду. 20 ноября Нуриев лег в больницу и ничего не мог есть. Питание ему вводили через вену.
Он умер тихо и без страданий накануне православного Рождества, 6 января 1993 года.

Нуриев похоронен на знаменитом русском кладбище Сен-Женевьев де Буа под Парижем, рядом с могилой Андрея Тарковского. У его гроба читали стихи Пушкина. Танцор лежал в гробу в строгом черном костюме и в чалме.

Священник местной православной церкви рассказывает, что родственники Нуриева устраивали панихиду и по мусульманскому и по православному обрядам, поскольку незадолго до смерти он будто бы принял православие.

Спустя год я была на могиле Нуриева на русском кладбище в Париже. Сфотографировала ее. Проявила пленку и ужаснулась. На фотографии явно видно светящееся пятно, словно неугомонный дух никак не мог покинуть могилу, улететь туда, куда ему и положено – на вечный покой. А на пленке этого пятна не было. «Никакого дефекта», - сказал мне мастер.
Кроме ДЕФЕКТА НАШЕГО БЕЗУМНОГО МИРА. Не принимающего неистовую неординарность.
***

Вот ещё любопытный факт.
Вполне возможно, что и придумка!? Скорее всего, придумка, но так похоже на правду.
Известно, КПСС ничего не прощала своим крепостным холопам, к коим, на мой взгляд, относилась творческая интеллигенция СССР.
... Он никогда не забывал, что КГБ ищет его по всему миру, с тем чтобы выкрасть и вернуть на социалистическую родину. По пути в Сидней этот кошмар едва не случился.
Во время остановки самолета в каирском аэропорту пилот вдруг попросил пассажиров выйти из самолета, объясняя это какими-то техническими проблемами. Нуреев внутренне похолодел, чувствуя западню. Он не стал выходить, судорожно вжавшись в кресло. Когда к нему подошла стюардесса, чтобы его вывести, он взмолился о помощи, убеждая, что боится покинуть самолет. Тогда стюардесса, увидев в окно двух мужчин, приближающихся к самолету, быстро провела Нуреева в туалет. "Я им скажу, что он не работает", - пообещала она. Там Нуреев и находился, пока сотрудники КГБ обыскивали самолет и стучали в дверь туалета. "Я уставился в зеркало и видел, как седею", - вспоминал он впоследствии...

Виолетта Баша
© Еженедельник "Моя семья"
 
ГостьДата: Вторник, 10.09.2013, 18:16 | Сообщение # 142
Группа: Гости





о времена, о нравы!..
 
sINNAДата: Среда, 11.09.2013, 14:26 | Сообщение # 143
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 432
Статус: Offline
Спасибо, Фантомас, за эту,  очень интересную  статью.
 
ПримерчикДата: Пятница, 13.09.2013, 14:26 | Сообщение # 144
дружище
Группа: Друзья
Сообщений: 410
Статус: Offline
Несмотря на выдающиеся заслуги перед человечеством, никакими серьезными знаками внимания он так и не был отмечен.
Не случайно еще в свое время другой врач, Антон Павлович Чехов, сказал о нем: «Это самый неизвестный человек». 

Владимир Аронович Хавкин родился в семье учителя казенной еврейской школы Арона Хавкина и его жены Розалии Дувид-Айзиковны Ландсберг и, получив традиционное еврейское образование, окончил хедер...

Занимаясь в Новороссийском университете (ныне Одесский национальный университет), оказался среди учеников И. Мечникова, будущего лауреата Нобелевской премии, одного из авторов теории иммунитета.
Работы молодого ученого по зоологии простейших были настолько интересны, что уже в 1885 г., спустя всего год после окончания университета, они были опубликованы в парижском журнале «Анналы естественных наук».
У властей Хавкин все годы учебы в университете числился среди неблагонадежных: мало того, что был евреем, так еще и участником студенческих волнений, за что часто подвергался арестам и дважды даже исключался из университета...
Путь в науку ему был, естественно, закрыт, но университетское начальство не могло не обратить внимание на талантливого студента и предложило ему компромиссное решение: прощение «грехов» и допуск к занятиям наукой, а взамен – крещение. Хавкин ответил отказом.

Противостояние с властью закончилось тем, что уже в 1888 г. он перебирается вслед за своим учителем в Швейцарию и занимает место приват-доцента Лозаннского университета. По рекомендации внимательно следившего за научными успехами своего ученика И.Мечникова уже через год он становится сотрудником Пастеровского института в Париже и начинает разрабатывать теорию своего учителя, пытаясь создать эффективные вакцины и сыворотки для профилактики и лечения инфекционных заболеваний.
Его научными изысканиями руководил сам великий Луи Пастер, создатель вакцины против бешенства и сибирской язвы. Фортуна была благосклонна к молодому ученому, и уже через три года Хавкин получает вакцину против холеры.

В тот год, когда это произошло, – 1892, в России свирепствовал голод, на фоне которого вспыхнула эпидемия холеры. Она охватила семьдесят семь российских губерний. За первые три месяца погибли триста тысяч человек.
В европейских столицах – от Петербурга до Парижа – началась паника. Нужно было спешить, а новая вакцина еще не прошла клинических испытаний.
И Владимир Хавкин принимает беспрецедентное решение: он вводит себе противохолерную вакцину, а через шесть дней – смертельную дозу холерного яда. Этот день – 18 июля 1892 года – стоило запомнить мировой медицине... Ученый не заболел. Потом он повторил свой опыт еще на трех добровольцах – политических эмигрантах из России.
Так была доказана не только безопасность вакцины для человека, но и ее величайшая ценность для спасения жизней миллионов людей.

С согласия Луи Пастера Владимир немедленно предложил свои услуги русскому правительству, но неожиданно получил отказ. Среди причин отказа историки называют еврейское происхождение и политическую неблагонадежность ученого в глазах российских властей.
С недоверием отнеслись к его изобретению и правительства других стран – Франции, Германии. И тогда Хавкин обращается к британскому правительству: он просит разрешения испытать свой метод в британских владениях Индии, где холера ежегодно уносила сотни тысяч жизней.
Такое разрешение было получено, и в начале 1893 года Хавкин появляется в Калькутте в качестве государственного бактериолога.

Около двух лет понадобилось Владимиру Хавкину, чтобы наладить производство вакцины. Свыше 42 000 человек он провакцинировал лично. Среди прошедших вакцинацию заболеваемость холерой и смертность от нее сократились в десятки раз. Прививки вакцины Хавкина стали после этого массовыми и применяются, естественно, в несколько обновленном виде во всем мире до сих пор. Холера, охватывавшая некогда целые континенты, отступила.

Но насладиться славой покорителя холерного эмбриона Хавкину не пришлось. Едва вернувшись в Европу, он вынужден был отправляться назад: второй по величине город Индии Бомбей поразила эпидемия чумы – «черной смерти». Прибыв туда по просьбе властей 7 октября 1896 года, Хавкин с небольшой группой сотрудников, как говорится, «на голом месте» создал лабораторию и всего за три месяца, изготовил первые образцы противочумной вакцины.
Как и в случае с созданием противохолерной вакцины, действие новой панацеи испытал на себе...
Буквально через час у него началось лихорадочное состояние, поднялась температура и появились все известные ему симптомы чумы, но пока состояние не улучшилось, никто из персонала лаборатории ни о чем не догадывался: он продолжал работу, не говоря никому о своем состоянии...
В том же году в Бомбее с целью наблюдения за ликвидацией эпидемии чумы побывала группа русских врачей, с которыми Хавкин встречался и делился своим опытом, но гости отнеслись ко всему увиденному и услышанному весьма скептически. Но его правота была очень быстро доказана на опыте, и уже буквально в следующем, 1898 году, в Петербурге появилась первая в России лаборатория, где изготавливалась вакцина, которую называли тогда "лимфой Хавкина».
К началу ХХ века в Индии число вакцинированных по методу Хавкина достигло четырех миллионов человек, и когда было подсчитано, что привитые болели в семь раз меньше и умирали в десять раз реже, Хавкин был назначен главным бактериологом индийского правительства и директором Бомбейской противочумной лаборатории, которая позднее превратилась в крупнейший в Юго-Восточной Азии исследовательский центр по бактериологии и эпидемиологии (с 1925 г. – «Институт имени Хавкина).
В 1897 г. королева Виктория наградила его одним из высших орденов Британской империи. В его честь в Лондоне был дан прием, на котором присутствовали крупнейшие английские медики. С приветственным словом выступил старейший хирург, создатель хирургической антисептики Джозеф Листер. Поблагодарив Владимира Хавкина за все то доброе, что тот сделал для Индии и тем самым – для Великобритании, Листер заметил, что из всего гнусного, что есть в мире, самое отвратительное – антисемитизм...

В Калькутте В.Хавкин прожил еще более 15-ти лет, посвятив себя не только медицине: здесь он написал исследование, посвященное творчеству Оноре де Бальзака.

Когда началась Первая мировая война, учёного пригласили в Великобританию. Учитывая опасность применения Германией бактериологического оружия, британские войска, участвовавшие в боевых действиях, впервые в истории военной медицины получили прививку тройной вакцины по методу Хавкина – против брюшного тифа и двух основных разновидностей паратифа.

Последние годы жизни Хавкин посвятил соблюдению заповедей иудаизма, в верности которому он стал видеть единственную возможность сохранения еврейского народа. Именно в это время и появилась в печати его известная статья «Апология ортодоксального иудаизма», в которой он объясняет и свое отношение к еврейству в целом: «Всегда, что бы я ни делал, я понимал, что бремя ответственности, которую несет мой народ, постоянно лежит и на моих плечах».

После появления Декларации Бальфура он одним из первых высказал мысль о том, что Великобритания вряд ли так просто пойдет на создание в Палестине еврейского государства. Весь его опыт жизни в Индии и знакомство с колониальной политикой британских властей подсказывали ему это.
Увы, многое из его предсказаний сбылось!
Но он не сидел сложа руки: вместе с друзьями написал работу о правах евреев в Эрец-Исраэль и диаспоре. Работа была предложена вниманию участников Женевской мирной конференции.

Общественная активность привела В.Хавкина в 1920 г. в состав Всемирного еврейского союза, первой международной еврейской филантропической и просветительской организации, ровесником которой он был.

Владимир Хавкин умер 28 октября 1930 года и похоронен на еврейском кладбище Лозанны.
Сорок лет спустя Международный комитет памяти Хавкина организовал в Израиле, в районе знаменитого Леса мира имени Кеннеди торжественную посадку тысячи деревьев. Так была заложена мемориальная роща Хавкина.
А после его смерти лозанский банк сообщил руководству общества «Эзра», основанного немецкими евреями еще в 1884 г. для поощрения еврейской колонизации в Эрец-Исраэль, что выдающийся ученый Хавкин оставил более полутора миллионов швейцарских франков для материальной поддержки учащихся иешив. Фонд Хавкина существует до сих пор.

Яков Басин
 
ПинечкаДата: Воскресенье, 22.09.2013, 09:52 | Сообщение # 145
мон ами
Группа: Администраторы
Сообщений: 1095
Статус: Online

    
Дин Рид  родился  22 сентября1938 года в Денвере, штат Колорадо.
 Свою музыкальную карьеру в Штатах он начал в 20 лет, когда подписал контракт с музыкальной студией. Однако песни стали популярны не в США, а в Южной Америке.
После нескольких очень успешных гастролей по странам Латинской Америки он решил остаться в Аргентине. Там он записывал альбомы, снимался в фильмах и вёл свою собственную телевизионную программу.
За выступления против участия США в войне во Вьетнаме Рид был арестован на одной из демонстраций в Риме. Тем не менее, он не оставил своих убеждений и помогал в выборах президента Сальвадоре Альенде в Чили в 1970 году.
С 1973 года Дин Рид поселился в ГДР, где продолжал петь, сниматься в фильмах...

 
ПинечкаДата: Суббота, 28.09.2013, 08:28 | Сообщение # 146
мон ами
Группа: Администраторы
Сообщений: 1095
Статус: Online
— Парней так много холостых, а я люблю женатого, — страдала красавица Тоня в картине «Дело было в Пенькове» (1958 г.).

Помните ее запретную страсть к чужому мужу — трактористу Матвею? Актриса Майя Менглет (76) так убедительно сыграла душевные метания Тони, что многие думали: артистка и в жизни — жертва любовного треугольника. Но нет! Майе никогда не доводидось делить возлюбленного с соперницей. Она всегда была счастлива в любви! Ведь уже больше полувека актриса предана одному лишь мужчине. Своему супругу — актеру Леониду Сатановскому (80). А он предан ей. Ради этого счастья М енглет когда-то пожертвовала и славой, и возможностью стать богатой...


...Майя вспоминает, как после премьеры картины «Дело было в Пенькове» у нее объявился поклонник. «Высокий» чиновник. Эдакий хозяин жизни, который положил глаз на звезду и решил взять ее в содержанки. В награду обещал Майю озолотить, обеспечить ей лучшие роли. А актриса дала отпор:
— Я замужем с 18 лет! И мужу не изменю!

Отвергнутый воздыхатель оказался мстительным подлецом. Все свое могущество он употребил на то, чтобы в учетной карточке Менглет на «Мосфильме» появилась запись «Несоветское лицо. Для советских фильмов невостребована». Это был приговор.
Больше Майю в кино не звали. Оставался театр, где они с мужем прослужили 40 лет! Но в начале нулевых уже пожилые Менглет и Сатановский оказались не нужны и театральным чиновникам. Их вынудили уволиться...

Пара наверняка бы разделила тяжелую нищенскую долю многих актеров-пенсионеров, если б не сыновья. У супругов их двое. Оба — бизнесмены. Еще в 80-е они эмигрировали из СССР в далекую Австралию. А три года назад забрали туда и родителей, оставшихся на родине не у дел...

...Теперь Майя и Леонид, взявшись за руки, прогуливаются по пальмовым аллеям Мельбурна. Как когда-то, полвека назад, юные и влюбленные гуляли по московским бульварам. Все в их жизни изменилось. Ушла молодость, слава. Даже родина — в прошлом. И только любовь осталась неизменной. Они не предали ее, не разменяли на подачки от сильных мира сего. И потому счастливы...
 
КузинаДата: Понедельник, 07.10.2013, 09:37 | Сообщение # 147
Группа: Гости





интервью Галины Маламант
«Мобилизованная певица…»
 


“Мне не о чем жалеть, у меня была очень интересная жизнь”

Нехама Лифшицайте

- Ваше имя в бывшем Советском Союзе было вдвойне известно: как певицы, и как непримиримой сионистки…
- Я давала концерты, потому что я еврейка, и пела на еврейском языке, потому что умела.

Я родилась в 1927 году в Ковно (Каунасе) в семье еврейского учителя и детского врача Юдла (Иеуды-Цви) Лифшица, работавшего директором городской ивритской школы «Тарбут».
Дома говорили на идиш. Отец всю жизнь, даже став врачом, играл на скрипке...
И у меня была скрипочка. Под ее звуки семейство во главе с мамой Басей пело песни на идише и иврите. Первый подарок отца матери — огромный ящик с книгами, среди них были еврейские классики (Менделе Мойхер-Сфорим, Шолом-Алейхем, Бялик в переводе Жаботинского, Грец, Дубнов) и ТАНАХ.
Но были также Шиллер и Шекспир, Гейне и Гете, Толстой и Достоевский, Тургенев и Гоголь.
Я на всю жизнь запомнила, как тетя продырявила «Тараса Бульбу» во всех местах, где было слово «жид»...
Петь я начала раньше, чем говорить, но мечтала, когда вырасту, играть на скрипке, как Яша Хейфец или Миша Эльман.
Это прекратилось в 1940 году. 
Потом – война…
Уничтожили всю еврейскую культуру, вырвали нам душу – фактически война для евреев не завершилась, она длится и по сей день.
Так что 9 мая – большой праздник, но для нас он с продолжением…
Поэтому при первой возможности я давала концерты.
Позже меня стали называть «мобилизованной певицей» – я давала концерты в память о погибших в Катастрофе.
Моя семья входит в те 4% евреев Литвы, которые выжили…
Первые такие концерты были стандартными: сначала классика, потом народные песни, а потом уже и еврейские.

– Никто не возражал против песен на идиш?
- Были против, были. Но как-то в Литве это было проще.
А после конкурса артистов эстрады в 1958 году в Москве стало ещё проще.
Я принимала участие в этом конкурсе с единственной целью: получить какую-нибудь бумажку, что я пела на идише, и с ней иметь возможность проталкивать свою программу.
Авторитетное жюри – Смирнов-Сокольский, Утёсов, Ирма Яунзем – присудило мне первое место, а вместе с местом получила заветную бумажку: «Лифшицайте, Вильнюс, народные еврейские песни».
Тогда в Москве и слова нельзя было услышать на еврейском, хотя из лагерей, из ссылок стали возвращаться писатели…
– Петь на идиш в таких условиях – нужна была смелость?
- Я не знаю, потому что для меня это было естественно.
Я пела на украинском, на белорусском, на литовском, на татарском, на узбекском… Почему бы и не на идише? Оказалось, нет. Нет – на всё, что связано с еврейством.
Мои концерты филармонии не включали в план.
Одно время маршрут был Рига-Вильнюс, единожды – по великому блату! – Ленинград… Потом уже были и другие города – я настырно продолжала добиваться выступлений.
– Откуда такое упорство?
- Это – еврейская настырность.
Меня воспитывали быть честным человеком, тем, кто я есть: еврейкой.
Отец был сначала учителем в еврейской школе, потом врачом, играл на скрипке.
Мама, сирота с 14 лет, испытала погромы поляков в 1919-1920 годах.
Может, изначально сопротивление и настырность заложены в нас, в евреях?
Я верила в коммунизм, я верила в товарища Сталина, а мне – плевок…
Я не изменила партии – они мне изменили, я им не врала – они мне наврали!

- На чём зиждилась Ваша вера?
- Я с юных лет была активной девочкой.
В эвакуации окончила узбекскую школу, изучила узбекский язык.
После школы работала в райкоме комсомола… Разъезжала верхом на лошади – членские взносы собирала… Что мы застали по возвращению в Литву – не расскажешь…
Неважно, что я не была в гетто, это гетто сидит во мне!..
После войны в Вильнюсе и Каунасе были еврейские детские дома.
Евреи, оставшиеся в живых, объединялись – вокруг этих домов, ближе к учителям, ученикам.
Там же выступал приехавший на гастроли «ГОСЕТ» – меня пригласили заниматься в его студии.
Судьба меня оберегла – через год с театром случились известные печальные события… Я поступила в Вильнюсскую консерваторию, стала петь.
– Когда Вы пели в Москве, зал имени Чайковского всегда был полон…
- Везде, на любых еврейских концертах бывало переполнено.
– Известно и то, что известный составитель иврит-русского словаря доктор Шапиро после концертов всегда одаривал Вас цветами… Чьи ещё букеты памятны?
- О-ой! Это было очарование! Шапиро – особенная, известная личность, – жаль, что быстро ушёл…
Мне посчастливилось узнать весь цвет еврейской интеллигенции:
Гофштейн, Шифра Холоденко, Хава Эйдельман, Самуил Галкин, Овсей Дриз, Гордонов, доктор Бланк…
Сами люди были букетами!
– Кому Вы отдали предпочтение, за кого замуж вышли?
- Евреи Литвы объединялись вокруг детских домов, как я уже сказала – нас было так мало!
И вдруг на горизонте появился парень из нашей прежней жизни.
Мы потянулись друг к другу…
– То есть, Вы не пением его очаровали?
- Его – нет. А когда я была уже «с голосом», бывала осторожной, а часто и неосторожной, потому что не знала, кем очарованы: той, что поёт на сцене? Той, что сидит, усталая, за кулисами? Или той, которой достаётся со всех сторон – за те же песни?!
– Какую «неосторожность» Вы подразумеваете?
- Интерес ко мне проявляли разные люди, и в этом был элемент опасности.
Я постоянно боролась с цензурой. Сколько раз и сколько песен убирали из репертуара!
К сожалению, на концертах бывали доносчики, – есть такие среди евреев…

А моя личная жизнь не удалась.
Мы с мужем прожили 11 лет.
Но у нас есть самое удачное совместное произведение – это наша дочь.
А сейчас у меня ещё и два внука.
О личной жизни могу сказать так: падала не с того коня.
Честно говоря, люди, которые меня действительно любили, не смели до меня даже дотронуться, я была для них чем-то святым.
А те, которые смели дотрагиваться, а я проявляла слабость, – это были не те люди… Но мне не о чём жалеть, у меня была очень интересная жизнь. Тяжёлая… Вообще у артистов нелёгкая жизнь…

- Вы посвящали свои песни кому-то персонально?
- Нет, посвящала нашему народу. Я бы назвала это отношение не сионизмом, а национальной гордостью, национальной памятью…
В 1959 году в Киеве – наконец-то Киев соизволил дать мне сцену! – должно было пройти 8 концертов.
На первом же я исполнила «Колыбельную Бабьему Яру». Это было через 18 лет после ужасов Бабьего Яра, неподалёку от него…
Тогда о его трагедии не было широко известно.
И я спела о матери, которая стоит над Яром и ищет кости своих детей. (Это песня киевлян Шики (Овсея) Дриза и Ривки Боярской).
И зал замолк…
И вдруг одна женщина воскликнула: «Что же вы сидите, вставайте!» – и все встали – без аплодисментов…
Как-то в Иерусалиме я повстречала женщину – она родственница той, что зал подняла. Бывают же такие встречи!
Когда зал стоял в тихом молчании, мы дали занавес.
У меня и сейчас дрожь по коже – долго не могла тогда начать второе отделение.
А как эта песня действовала на публику!
Я с трудом пробиралась через людскую толпу, и все хотели меня хотя бы за пальто потрогать… Был ноябрь, холод, я простыла, но была готова и больная петь.
Однако в театре оперетты, где должна была выступать, вдруг начала «протекать крыша».
Я спорила с комиссией, которая обвинила меня в национализме.
Тогда победили они: был издан приказ за подписью Михайлова, министра культуры СССР, и меня на год отстранили от концертов.
В Киеве я ещё пела Лакме, Брусиловского «Две ласточки»… Но после приказа я пришла к выводу: люди хотят еврейскую песню, жаль тратить концертное время на Лакме!
И тогда я стала подбирать новый репертуар – без классики.
Появились стихи Маркиша, Гофштейна, Квитко, – и тогда я стала «мобилизованная» – никто меня не мобилизовал, сама партизанила!
Где только не пела! Дважды удалось побывать в Париже. Там я повстречалась с израильтянами, там же закрепилась связь с Израильским посольством.
После встреч хотелось как угодно помочь Израилю, я была готова на всё!
– И Вы репатриировались в Израиль?
- Да, это произошло в 1969 году

Я уехала из Вильнюса, а там оставались дочь, родители, друзья.
Тогда было неизвестно, приедут – не приедут… Но я их дождалась!
– Как почувствовали здесь свою востребованность?
- Вначале был колоссальный ажиотаж. Я много ездила, выступала – благодаря менеджеру.
Все мои подтексты хороши были только для начала.
Я должна была полным текстом объяснять всё – через песню это не проходило!
Было невероятно сложно перестроиться.
А тут ещё обанкротился мой менеджер, человек с невероятным вкусом – Гиора Годик. Я не видела себя больше на сцене.
– Вы с детства знали иврит, почему не сделали программу на этом языке?
- Я стала делать, но мне было трудно.
Здесь другой стиль песен, другой стиль пения. Я попала в другой мир музыкальной литературы.
Перейти только на классику – с этого не проживёшь. Я – человек, которому нужна зарплата.
Решила пойти учиться. Когда поступила в Бар-Илан, мне было 43 года.
За два года окончила библиотечный курс с уклоном в архив, и попала в музыкальную библиотеку Тель-Авива.
Оттуда вышла на пенсию. Потом был ряд обстоятельств, связанный с родителями – я не пела, меня вообще никто не видел – я исчезла!..
Году в 92-93 новая Петербургская музыкальная группа, которая устраивает «клезмерские» семинары, неожиданно пригласила меня поработать на одном из семинаров.
Там были хорошие певцы со всех стран СНГ. Но что за 6 дней сделаешь?
По возвращении рассказала в родной библиотеке о курсах в Санкт-Петербурге, и мне посоветовали открыть подобные при музыкальном центре.
– В своё время Ваши песни на идише не нужны были в Израиле, но Вы взялись за них. Что изменилось?
- В своё время, я помню это со школы, была борьба с идишем, нас заставляли говорить на иврите, и это было очень непросто для многих.
На переменках всё равно звучал идиш…
В Израиле в этом плане было ещё хуже – идишу не давали ходу.
Сегодня идиш не может быть конкурентом ивриту.
К сожалению, даже интеллигенция не знает имён Гофштейна, Бергельсона – не по своей вине, это исторически так сложилось.

Но идиш начинает возвращаться. Его изучают в университетах, снова есть еврейские театры…
Теперь каждый солист считает за честь спеть «Тум-балалайку»… А песен – тысячи. Их собирали в начале века такие замечательные люди, как Анский, Энгель, Саминский…
– Может ли сегодня родиться песня на идиш, способная приобрести популярность своих предшественниц?
- Я думаю, что да. Люди хотят петь. Новые песни? Есть в Израиле композиторы, способные сделать это.
Я надеюсь, что из Петербурга появятся новые еврейские песни, потому что там над этим работают.
– Как считаете – Вы проникли в израильскую культуру?
- Для меня что иврит, что идиш – еврейский язык.
– Из Ваших слов можно составить такую формулу культуры Израиля: иврит + идиш = еврейская культура…
- В своё время был музыковед Идельсон.
Он искал корни песнопения Храмов, но они нигде не были зафиксированы. И тогда он стал записывать, как поют йеменские, марокканские, тунисские, европейские евреи.
Издал 11 томов – со сравнениями. Человеческой жизни не хватает, чтобы довести до конца такой колоссальный труд. Он собирался найти всё то общее, что есть во всех песнях, особенно в канторской, синагогальной песне, чтобы добраться до корней.
Не успел.
Я думаю, что у нас есть еврейско-израильская культура, несомненно.
Но просто мы так разбросаны, что каждый живёт в своём мирке, и ему кажется, что ничего нет.
Так, новые репатрианты противятся признать культуру Израиля… Бог мой! А филармонические и камерные оркестры, масса театров, в каждой деревне – оркестр! Что может маленькая страна ещё дать?!

- Уйдя со сцены, Вы даже в кругу друзей не пели?
- Нет. Вообще не пела. Я читала – из того, что исполняла: пела, как читала. Это не речитатив, а интерпретация текста, что очень важно для меня. Я очень много работала над текстами, к каждой песне писала подтексты, писала свои версии текстов – потом лишь выносила песню на аудиторию, и она способна была заполнить все паузы!
Так что мне легко было читать, и я читала еврейскую поэзию.
Особенно прочувственно это делала ежегодно 12 августа, когда отмечается день гибели антифашистского комитета.
– К сожалению, приходит время, когда певец говорит себе: «Стоп»…
- Если он умный!
Моя учительница перед моим первым большим концертом напутствовала так:
«Это – начало. Но сойди лучше годом раньше, чем часом позже».

– О Вас говорят, как о тонком ценителе юмора…
- Еврейские анекдоты – все хорошие, с хорошим еврейским юмором.
У нас всегда смеются над всем.
Вот анекдот, характерный для каждой новой алии:
Идёт еврей – одно плечо выше, другое ниже. Испуганный друг спрашивает: «Что с тобой?» – «По этому плечу, – отвечает еврей, – меня все подбадривают и похлопывают: «Савланут! Савланут!» (“Терпение! Терпение!”
– Что Вас сегодня особенно волнует?

- Чтобы у нас дома, в нашей стране, было всё хорошо.
Чтобы у нас было своё место – «Еврейша» (смеётся).
Моя дочь, будучи маленькой, спрашивала, почему есть Польша и нет Еврейши?..

Когда я приехала сюда, обстановка тоже была удручающей. Потом всё отрегулировалось. Видимо, так это происходит: всякий раз мы должны что-то преодолевать.
Не зря в пасхальной Агаде говорится, что каждое поколение осуществляет свой исход из Египта.
Каждый раз нас кто-то хочет прикончить! И каждый раз мы возрождаемся, как птица Феникс…

Нехама Лифшиц, 2007
 
ПримерчикДата: Пятница, 08.11.2013, 06:28 | Сообщение # 148
дружище
Группа: Друзья
Сообщений: 410
Статус: Offline
хочу добавить:

РАССКАЗ АРТИСТКИ НЕХАМЫ ЛИФШИЦ О ПЕСНЕ ШИКИ ДРИЗА "КОЛЫБЕЛЬНАЯ БАБЬЕМУ ЯРУ"
из сборника "Бабий Яр", 1981год, Израиль.

Я пела в Киеве 13 ноября 1959 года. В первый и в последний раз.
Больше я не получила разрешения выйти на киевскую сцену, и в этом не было ничего необычного после того, как в 1948 и 1953 годах разгромили всю еврейскую культуру, да и вообще и до меня мало кого из еврейских исполнителей допускали в "священный Киев-град".
Даже таким известнейшим артистам, как Райкин и Утёсов, перед допуском в Киев требовалось пройти унизительную процедуру прослушивания киевским начальством, так что они туда вообще не выезжали с гастролями.

Но коль Меир Браудо, мой добрый приятель и "импрессарио", поставил перед собой цель "взять" Киев, сомнений не могло быть, что и в этом деле он преуспеет. История этого "взятия" требует отдельного описания, столько в ней фантастики и приключений. Короче: я впервые в Киеве, меня захватывает красота вольного Днепра среди зелёных холмов, и это чувство не способны испортить кренделеобразные безвкусные здания "новой советской архитектуры" на Крещатике. Только вот у Софиевского собора летящий с шашкой наголо Хмельницкий наводит на меня, вероятнее всего уже засевший в генах, ужас гибели.

Я встречала киевских евреев, по южному подвижных и приветливых, но было у меня такое ощущение, что на них всех лежит уже навечно гибельная тень шашки Хмельницкого и Бабьего Яра. Ведь он всегда тут рядом, неподалёку, Яр у Днепра, эта вечная кровавая рана нашего народа.

И я уже знала, что буду им петь.

Ведь и намёка на памятник не было в этом Яру. И я думаю, единственным памятником в те дни была "Колыбельная Бабьему Яру" композитора Ривки Боярской и поэта Шики (Овсея) Дриза.

Я не знаю точной даты, когда создали они эту песню. Думаю, май 1958 года, когда я впервые выступила в Москве, особенно стал для меня вехой в жизни, ибо я встретила поэта Шику Дриза. Он и повёз меня к Боярской послушать "Колыбельную".

Ривка Боярская уже тогда была прикована к постели. Без надрыва, но с невыносимой глубиной, от которой окаменевают на месте, она "провыла" этот Плач. Я сидела, окаменев, в её убогой квартирке в запущенном доме, что напротив Московской консерватории, где она жила с мужем, театральным критиком Любомирским. Я не могла подняться с места. Дриз почти вынес меня на улицу.

Я унесла с собой этот Плач. Пианистка Надежда Дукятульскайте, которая тогда была со мной в Москве, сама потерявшая единственного ребёнка в гетто Каунаса, нашла к песне строгие аккорды, и вместе с ней мы искали пути к исполнению, ведь это нельзя назвать ни песней, ни плачем, весь художественный и литературный опыт кажется фальшью. Это невозможно назвать ни звуком, ни словом, это как сплошная боль, которая ещё усиливается от прикосновения. Как же было прикоснуться к ней, тянущейся в монотонной мелодии с неожиданно прерывающимися вскрикиваниями и затем каждый раз мёртво замирающей и слабеющей в этом ужасном "Люленьки-лю-лю"?

"Кина" - вот как это называют в нашем народе - "Плач над Погибшим и Разрушенным"...

Повесила б колыбель на отвесе
и качала б, качала сыночка моего Янкеле.
Но дом исчез в пламени и огне...
Где же мне укачать моего дорогого?
Люленьки-лю-лю...

Повесила б колыбель на деревце
и качала б, качала сыночка Шлоймо,
Но не осталось у меня шнурка от ботинка,
Не осталось и нитки от наволки...
Люленьки-лю-лю...

Отрезала б косы мои длинные
И на них бы повесила колыбель,
Но не знаю, где искать кости,
Косточки обоих детей моих,
Люленьки-лю-лю...

И вырывается из горла, когда оно зажато в последнем вздохе:

Помогите, матери, помогите
Выкричать, выплакать мой напев!..
Помогите, помогите
Убаюкать, укачать Бабий Яр...
Люленьки-лю-лю...

И затем просто голос, просто высокие рвущиеся к равнодушному небу звуки, все слабеющие, умирающие в "Люленьки-лю-лю..."

Только память десятков тысяч погибших, как наказ - "Помнить! Помнить! Не забывать!" - дала мне силы и право вынести этот Плач к слушателям. Я и сегодня, и в этот миг не могу отыскать слов, чтобы передать, что я тогда вынесла, что я чувствую сейчас, когда притрагиваюсь к этой Святыне.

Я была одержима какой-то Силой, и она приказывала:
- Стой, умри и пой!
И я пела...
 
FireflyДата: Пятница, 15.11.2013, 16:48 | Сообщение # 149
Группа: Гости





Музей Гуггенхейма ( 1071 Fifth Avenue ) занимает второе место по посещаемости после Метрополитен Музея...

О династии Гуггенхеймов

Одна из богатейших в мире династий — семейство Гуггенхеймов — обязана своим несметным состоянием конфузу, приключившемуся в 1881 году с основателем империи Мейером Гуггенхеймом: тогда Мейер купил за $5000 у своего приятеля принадлежавшую тому треть доли в серебряном руднике, расположенном в Колорадо.
Приехав через пару недель посмотреть на свое приобретение, Гуггенхейм обнаружил, что все рудничные шахты затоплены.
Мейера, который сам мог обхитрить кого угодно, обвели вокруг пальца. Однако уже вскоре нечестный продавец кусал локти, а нищие некогда Гуггенхеймы стали мультимиллионерами...
Гуггенхеймы перебрались в Америку из Швейцарии за 34 года до этого памятного события. Для 56-летнего вдовца Саймона Гуггенхейма, в одиночку воспитывавшего сына Мейера и пять дочерей, решение об эмиграции было очень нелегким, но дальнейшее существование в небольшом швейцарском городке Ленгнау сулило Гуггенхеймам безотрадные перспективы, ибо согласно принятому в 1760 году закону, регламентировавшему жизнь еврейской общины в Швейцарии, иудеям запрещалось «вступать в брак с малообеспеченными гражданами».
Каждой невесте полагалось иметь «приданое в размере не менее 500 гульденов», и, хотя Саймон Гуггенхейм владел небольшим магазином, обеспечить таким приданым пять девиц он никак не мог. Более того, из-за отсутствия необходимого количества денег он и сам не мог повторно жениться — на неоднократные просьбы разрешить ему брак с 41-летней вдовой Рэчел Майер власти отвечали отказом «ввиду несоответствия цензу».
Тогда Саймон и Рэчел продали все свое имущество и отправились на поиски лучшей жизни в Новый Свет: в конце 1847 года семейство из 15 человек (у Рэчел было семь детей) без гроша в кармане прибыло в Филадельфию.

Бродячий торговец
Мейеру Гуггенхейму в ту пору исполнилось 20 лет. Чтобы прокормить огромное семейство, он вместе с отцом от рассвета до заката, не зная выходных, обходил одну за другой улицы Филадельфии, предлагая домохозяйкам нитки, иголки, тесьму, шнурки и прочую галантерейную мелочь.
Позже Гуггенхеймы разделили «сферы влияния», и Мейера командировали «окучивать» близлежащие шахтерские поселки Пенсильвании. Неожиданно выяснилось, что у Гуггенхейма-младшего есть важное преимущество перед остальными коммивояжерами: он в совершенстве владел немецким, а потому воспринимался как свой выходцами из Голландии, составлявшими основное население шахтерских поселков. Буквально за пару месяцев у Мейера образовался довольно обширный круг постоянных клиентов, у которых особым спросом пользовалось средство для чистки кухонных плит, топившихся углем, — новейшей для тех времен бытовой техники. На каждой банке Мейер зарабатывал по одному центу — за месяц набегало до $20, а это были уже неплохие деньги.Однако простенькие арифметические расчеты, произведенные Мейером, весьма его огорчили: ради этих $20 ему приходилось обслуживать две тысячи покупателей, в то время как производитель чистящего средства зарабатывал на одном Гуггенхейме почти в десять раз больше. Недолго думая Мейер попросил одного из своих клиентов, немца-химика, определить состав чистящего средства, после чего сам наладил его выпуск. Гуггенхейм-старший перестал обивать пороги филадельфийцев, встав у «станка» — списанного аппарата для набивки колбас, который приспособили для производства чистящей пасты, а Мейер торговал, получая теперь с каждой проданной банки по восемь центов. Заработанные деньги Мейер решил вкладывать в еще одну новинку — кофейный порошок. В 1848 году кофе был напитком богачей, и Гуггенхейм решил сыграть на шахтерском тщеславии — ну какому горняку не захочется почувствовать себя богачом?!
Мейер покупал самые дешевые кофейные зерна, размалывал их и смешивал с цикорием и другими ароматизаторами. Стоило залить порошок кипятком, и получался довольно крепкий суррогат, вкус которого, кстати, прекрасно знаком и советским ценителям легендарного продукта эпохи застоя — кофейного напитка «Летний»...
Стоит ли говорить о том, какой бешеной популярностью пользовался этот божественный нектар веком раньше?! Короче, к 1852 году торговля чистящим средством и кофейным порошком стала приносить такие деньги, что Мейер наконец смог жениться на своей возлюбленной Барбаре.

Отец семейства
Молодые переехали в пригород Грин Лейн, где Мейер открыл бакалейный магазин, которым и управлял на протяжении двадцати лет. В годы Гражданской войны Гуггенхейм существенно поправил свои дела, поставляя северянам обмундирование и продовольствие. Одним словом, к 1873 году Мейер был процветающим оптовым торговцем бакалеей, у которого не было бы причин заниматься каким-либо другим бизнесом, не будь у него еще одной пламенной страсти: он «плодился и размножался» с таким усердием, что к означенному сроку стал отцом трех дочерей и восьмерых сыновей, старшему из которых, Айзеку, шел уже девятнадцатый год. Подрастающему поколению Мейер твердо намеревался обеспечить хорошую жизнь, а для этого нужно было расширять бизнес.
Тщательно изучив конъюнктуру рынка, Мейер решил заняться производством щелока, игравшего в домашнем хозяйстве роль нынешнего мыла. Купив патент, Гуггенхейм приобрел небольшой завод, и вскоре возглавляемая Мейером American Concentrated Lye Company стала теснить на рынке моющих средств прежнего лидера - Pennsylvania Salt Company.
Всполошившиеся конкуренты сначала вчинили Гуггенхейму иск, обвинив его в нарушении патентного права, однако суд иск не удовлетворил. Тогда Pennsylvania предложила Гуггенхейму купить у него завод. Выторговав после долгих переговоров $150 тыс., Гуггенхейм продал завод и никогда больше мыловарением не занимался.

Железнодорожная афера
Вырученные от продажи завода средства могли обеспечить вполне безбедное существование младшему поколению Гуггенхеймов, но Мейером уже овладел азарт. Мультимиллионер Джей Гулд в это время создавал гигантскую железнодорожную систему Missouri Pacific, скупая мелкие железные дороги. Гуггенхейм, проанализировав ситуацию, пришел к выводу, что одним из звеньев Missouri Pacific может стать небольшая канзасская железная дорога Hannibal & St. Joseph , которая несла постоянные убытки. Конечно, риск ошибиться в расчетах был велик, но Гугенхейм пошел на него, купив за $40 тыс. две тысячи акций Hannibal & St. Joseph. Расчет оправдался полностью: Джей Гулд действительно начал скупать акции Hannibal & St. Joseph, их стоимость резко подскочила, и Гуггенхейм, продав свой пакет акций, получил в итоге прибыль в $300 тыс...

Галантерейщик
Верный себе, Гуггенхейм вложил вырученные средства в очередное дело — импорт кружев из Швейцарии. Современному обывателю этот бизнес кажется экзотическим, но во второй половине XIX века кружева были обязательным элементом одежды представительниц слабого пола всех возрастов — от девочек до почтенных матрон. Подвигнул Гуггенхейма на новое занятие один из швейцарских родственников жены, который наладил машинное производство кружев. Присланные им образцы галантереи разлетелись в Филадельфии в мгновение ока, и, увидев это, Мейер без раздумий отправил в Швейцарию четырех старших сыновей, чтобы те учились кружевному делу надлежащим образом, а сам, взяв в партнеры некоего Мориса Пулавски, организовал фирму, которая продавала кружева на американском рынке. Дела пошли столь успешно, что в 1877 году Гуггенхейм выкупил долю Пулавски и, вызвав из Швейцарии сыновей, преобразовал компанию в семейное предприятие M.Guggenheim's Sons, в котором каждому из семи сыновей досталась одинаковая доля. (Восьмой сын, Роберт, трагически погиб в 11-летнем возрасте, упав с лошади.)
К началу 80-х годов импортеры кружев, у которых практически не было конкурентов на американском рынке, стали процветающими бизнесменами. Состояние самого Мейера достигло $800 тыс. О большем Гуггенхейм не смел и мечтать, но тут с ним и приключился конфуз, о котором мы упоминали в самом начале.

Колорадский клад
Обнаружив затопленные шахты, Гуггенхейм повел себя, по мнению сыновей, неадекватно: он выкупил долю у одного из двух оставшихся партнеров и, таким образом, взял под контроль два колорадских рудника — A.Y и Minnie. Затем купил четыре нефтенасоса и принялся откачивать из затопленных шахт воду.
На это ушло $25 тыс. На восстановление крепи и прочие ремонтные работы Гуггенхейм потратил еще $20 тыс. Тем не менее на шахтах добывалось лишь 50 тонн породы против 200 ежедневных тонн до затопления. Управляющий шахтами бомбардировал Гуггенхейма телеграммами, требуя дополнительных средств на модернизацию. Израсходовав на злополучные шахты более $70 тыс. и не получив практически никакой отдачи, Гуггенхейм уже всерьез подумывал о том, чтобы продать дело, когда из Колорадо пришла очередная депеша. Управляющий сообщал, что обнаружены сереброносная жила и залежи свинца...
На Гуггенхейма свалилось неслыханное богатство — A.Y и Minnie приносили ему ежегодно по $750 тыс. К 1888 году на рудниках добыли 9 млн унций серебра и 86 тыс. т свинца.
Но тут в голову ему пришла очередная идея. Он решил построить собственный плавильный завод, поскольку тарифы денверской плавильни, где перерабатывалось руда, были, по мнению Гуггенхейма, грабительскими.
Собственная плавильня в Пуэбло обошлась Гуггенхейму $500 тыс. Ровно такую же сумму составили в первый год работы ее убытки — рабочие завода бастовали против 12-часового рабочего дня, не хватало квалифицированных специалистов, никуда не годилось управление. Мейер объявил аврал, собрал семейный совет и предложил своим партнерам-сыновьям свернуть «кружевной» бизнес и целиком сосредоточиться на горнорудном деле.
Сыновья подняли бунт: по их мнению, новое начинание грозило им полным разорением. Старый Гуггенхейм, заявив сыновьям, что, торгуя галантереей, мировой известности не добьешься, настоял на своем и, как всегда, оказался прав, потому что два года спустя конгресс разрешил казначейству покупать ежемесячно 4 млн унций серебра. Стоимость серебра подскочила с 90 центов за унцию до $1,25, и плавильный завод Гуггенхейма стал давать ежемесячно $60 тыс. прибыли.Теперь уж Гуггенхеймы выжимали из своих предприятий все до цента. Если шахтеры бастовали, то тут же нанимались штрейкбрехеры, которые работали под присмотром организованной Гуггенхеймами милиции. Судиться с Гуггенхеймами было бесполезно — у них все было схвачено, и ни один иск против них никому не удалось выиграть...

Поверженный Голиаф
В начале 90-х Мейер поставил перед сыновьями новую задачу — M.Guggenheim's Sons должны стать ведущей горнорудной компанией на всем Американском континенте. Первым этапом в достижении этой цели должно была стать экспансия в Мексику. На переговоры с президентом страны Порфирио Диасом отправили Дэниэла Гуггенхейма. История умалчивает о том, как именно уговаривал Дэниэл Диаса, но результаты переговоров были просто фантастическими: согласно подписанному 12 декабря 1890 года договору между правительством Мексики и M.Guggenheim's Sons Гуггенхеймы не только получали в концессию два плавильных завода в Монтеррее и Агваскальентес (зачем, собственно, и отправляли Дэниела), но и имели «право на эксплуатацию любого мексиканского месторождения, которое они разведают, возьмут в аренду или купят». Кроме того, Гуггенхеймы по договору могли ввозить в Мексику беспошлинно любое оборудование для своих предприятий, а все их капиталовложения освобождались от налогов.
В итоге к 1895 году плавильные заводы в Пуэбло, Монтеррее и Агваскальентес приносили Гугенхеймам более $1 млн чистой прибыли ежегодно. Значительная часть вырученных средств выкладывалась в разведку месторождений серебра, меди и свинца по всему миру. Для этого была организована акционерная компания Guggenex, во главе которой стал Дэниэл Гуггенхейм. Компания разведала несколько богатых месторождений в Анголе, Чили и Малайзии, в результате чего среди акционеров компании появились влиятельнейшие бизнесмены и даже венценосные особы, например король Англии Эдуард VII...
Однако у каждого успеха есть и свои негативные последствия. На компанию Гуггенхеймов обратил внимание всемогущий рокфеллеровский трест The American Smelting and Refining Company (ASARCO), обладавший капиталом $65 млн. Гуггенхеймов пригласили присоединиться к трастовому соглашению. Отец и сыновья ответили отказом. Тогда рокфеллеровский монстр решил Гуггенхеймов раздавить. Они еще не знали, с кем имеет дело!
В 1900 году на предприятиях ASARCO разразилась двухмесячная стачка, и Дэниэл Гуггенхейм понял, что настало время для контратаки. Ему удалось убедить владельцев горнорудных компаний Миссури и Канзаса отправлять добытую руду на переработку не на предприятия охваченного забастовками треста, а в Пуэбло и Мексику. Резко повысив объемы производства, Гуггенхеймы наводнили рынок дешевым серебром и свинцом. В результате к концу 1900 года прибыль Гуггенхеймов составила $3,6 млн — против $3,5 млн у ASARCO. При этом во владении Гуггенхеймов находилось в четыре раза меньше рудников и заводов, чем у треста. Акции ASARCO начали стремительно дешеветь, и Дэниэл принялся их скупать. Вскоре у Гуггенхемов был пакет акций, достаточный для созыва собрания акционеров, чем они и не преминули воспользоваться. Дэниэл согласился уступить семейное дело тресту за $45 млн — но при этом оставлял за Гуггенхеймами право на разработку потенциальных мексиканских месторождений. Впрочем, трест мог получить и мексиканские месторождения, и Guggenex, но для этого в совет директоров должны были быть включены все братья Гуггенхеймы.
Начались жаркие баталии в тресте, а когда дым рассеялся, ASARCO уже была в руках у Гуггенхеймов: Дэниэл Гуггенхейм стал президентом и председателем совета директоров, Соломон Гуггенхейм — главным казначеем, Айзек, Марри и Саймон — членами совета директоров. В общей сложности Гуггенхеймам принадлежало 51% акций ASARCO...

Семь подземных королей
В 1905 году Мейер Гуггенхейм уходил в лучший мир умиротворенным. Все его сыновья стали мультимиллионерами — их общий капитал составлял $75 млн, то есть на брата приходилось более $10 млн. Семеро Гуггенхеймов в начале XX века носили неофициальный титул «королей подземного мира» — и вели образ жизни, соответствующий этому титулу: устраивали светские рауты, коллекционировали картины, создавали многочисленные фонды. Именно они и принесли наибольшую известность Гуггенхеймам в XX веке. Фонд Соломона Гуггенхейма финансировал строительство знаменитейшего музея Гуггенхейма в Нью-Йорке; Марри Гуггенхейм организовал фонд, который спонсировал медицинские исследования и финансировал строительство крупнейшего госпиталя в Нью-Йорке; Дэниэла Гуггенхейма называют крестным отцом американской космонавтики — исследования в этой области его фонд аэронавтики финансировал еще в 20-е годы.
Коллекции нью-йоркского музея современного искусства, организованного Саймоном Гуггенхеймом, и собрание картин художников XX века в венецианском дворце Venier Dei Leoni, принадлежащем внучке Бенджамина Гуггенхейма — Пегги, считаются ценнейшими в мире.
А все началось с того, что в 1881 году с Мейером Гуггенхеймом случился конфуз...
 
ПилигримДата: Суббота, 16.11.2013, 08:06 | Сообщение # 150
Группа: Гости





славная династия, талантливые люди.
 
ВСТРЕЧАЕМСЯ ЗДЕСЬ... » Наш город » ... и наша молодость, ушедшая давно! » линия жизни... (ДИНА РУБИНА И ДРУГИЕ)
Страница 10 из 21«12891011122021»
Поиск:

Copyright MyCorp © 2017
Сделать бесплатный сайт с uCoz