Город в северной Молдове

Понедельник, 12.11.2018, 23:54Hello Гость | RSS
Главная | линия жизни... - Страница 22 - ВСТРЕЧАЕМСЯ ЗДЕСЬ... | Регистрация | Вход
Форма входа
Меню сайта
Поиск
Мини-чат
[ Новые сообщения · Участники · Правила форума · Поиск · RSS ]
ВСТРЕЧАЕМСЯ ЗДЕСЬ... » Наш город » ... и наша молодость, ушедшая давно! » линия жизни... (ДИНА РУБИНА И ДРУГИЕ)
линия жизни...
KiwaДата: Суббота, 16.09.2017, 09:23 | Сообщение # 316
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 408
Статус: Offline
 Кровавая река Красного Берега

http://narzur.ru/article/18338


Сообщение отредактировал Kiwa - Суббота, 16.09.2017, 09:24
 
REALISTДата: Воскресенье, 17.09.2017, 12:42 | Сообщение # 317
добрый друг
Группа: Пользователи
Сообщений: 208
Статус: Offline
просто нет слов...
 
ПинечкаДата: Пятница, 29.09.2017, 12:03 | Сообщение # 318
неповторимый
Группа: Администраторы
Сообщений: 1201
Статус: Offline
Пару лет назад в журнале ”Совершенно секретно” были опубликованы отрывки из дневника народного артиста СССР Михаила Ивановича Жарова, а передача “Большие родители”, позволила зрителям и слушателям познакомиться с воспоминаниями актрисы Малого Академического театра Анны Михайловны Жаровой.
Она дочь Михаила Жарова и Майи Гельштейн. Эти источники и воспоминания друзей Михаила Жарова дали возможность немного приподнять покров над личной жизнью поистине народного артиста бывшего Советского Союза, о которой он кроме дневника ни с кем предпочитал не делиться.

В семье известных советских врачей Элиазара Марковича Гельштейна и Гинды Хаймовны Быховской росли две девочки Виктория и Майя, которых все считали близнецами. Но о том, что это не так они узнали только в возрасте 22 лет, что никак не изменило их отношения друг к другу.
На самом деле родной дочерью была Виктория, а Майя дочерью брата Гинды Хаимовны.
Родители Майи были зверски убиты при проведении коллективизации. Разъярённые крестьяне убили отца и мать Майи, но не тронули малютку. И она, как близнец родной дочери росла в семье Гельштейнов.
В 1948 году обе девочки окончили школу. Виктория пошла по стопам родителей и поступила в медицинский институт, а Майя в художественное училище.
Как вспоминают её знакомые, Майя Гельштейн была очень красивой девушкой.
Летом 1949 года она отдыхала вместе с родителями в одном из подмосковных санаториев. И однажды на прогулке лицом к лицу встретилась с Михаилом Жаровым.
Жаров, как утверждают некоторые его друзья, в это время находился в подавленном состоянии. От него ушла Людмила Целиковская.
Кстати сказать, ни Жаров, ни Целиковская никогда при жизни не говорили и ни с кем и не обсуждали причины, заставившие их расстаться.. Это подчёркивается и в недавно изданной книге о Людмиле Целиковской, которая вышла в свет в серии ЖЗЛ.
Огорчённый и растроенный Михаил Жаров идёт по узкой санаторной дорожке и видит перед собой небольшого роста идеально сложённую девушку. Его поразили в самое сердце её огромные серые глаза. Взаимная любовь вспыхнула с первого взгляда...
По воспоминаниям сестры Виктории, которая нынче живет в США, однажды осенним вечером 1949 года раздался звонок в дверь. Она открыла дверь и не поверила своим глазам — перед ней стоял сам Михаил Жаров. Нет надобности говорить какой популярностью пользовался этот артист.
Назвав её по домашнему имени Вита он попросил провести его к Элиазару Марковичу. Жаров прошёл в кабинет будущего тестя, дверь прочно закрылась и Виктория, сгорая от любопытства, осталась за ней...
Уже потом отец рассказал ей, что Жаров, войдя в кабинет, встал на колени и попросил у Элиазара Марковича руки его дочери Майи. Уверял, что они любят друг друга и он не мыслит никакой жизни без неё. Гельштейн был так удивлён, что не смог сказать ничего вразумительного.
Ведь он был примерно одного возраста с Жаровым ( как впоследствии выяснилось, Михаил Жаров был всего лишь на год младше Элиазара Гельштейна ).
Мать и отец Гельштейны растерялись до такой степени, что не смогли тогда сказать ничего определённого. Затем состоялся разговор с Майей. Она также заявила, что любит Жарова и не мыслит дальнейшей жизни без него.
Все разговоры о такой большой ( 30 лет!) разнице в возрасте и о том, что она у Жарова будет четвёртой женой ни к чему не привели.
Гельштейны поняли, будет ли их согласие или нет, Майя всё равно уйдёт к Жарову.
Состоялась скромная свадьба, Майя переехала к Жарову.
Но вскоре отношения Гельштейнов со своим первым зятем от неприятия перешли в любовь и взаимное уважение. Как показали дальнейшие события они не ошиблись в этом не только талантливом артисте, но и глубоко порядочном человеке. Особенно сблизились они, когда родилась их первая внучка — старшая дочь Михаила и Майи Жаровых.
А в это время в СССР началась ожесточённая борьба с безродными космополитами.
Под этим эфмеизмом, впоследствии заменённым словом сионисты, подразумевались евреи.
Недаром в то время родился афоризм:
“Чтоб не прослыть антисемитом, зови жида космополитом”.
Началось с врачей.
Зав. кафедрой Московского медицинского института профессору Гельштейну, известному учёному и педагогу, а в годы Великой Отечественной войны главному терапевту Ленинградского фронта, предложили очистить кафедру от евреев. Он скромно заявил, что в этом случае надо начать с него.
И начали.
Придирки и инсинуаци следовали одна за другой и в конце 1952 году под сильным давлением Элиазар Гельштейн был вынужден написать заявление об уходе.
В феврале 1953 года Гольштейна и его жену арестовали.
Вот тогда-то и проявилось истинное лицо Михаила Жарова. Виктория перепуганная арестом родителей поехала к Жаровым и Михаил Иванович сразу же сказал ей, что их дверь для неё всегда открыта. Он предложил пожить некоторое время у них, помогал Виктории советами, поддерживал её морально, так как в материальной помощи она не нуждалась: незадолго до ареста её мать Гинда Хаймовна, как бы предчувствуя неизбежное, перевела на её счёт приличную сумму денег.
Майя в эти тяжелые времена была беременна второй дочерью. Беременность протекала тяжело. Жарова это очень беспокоило.
Через несколько дней после ареста родителей его жены, Жарову срочно предложили собрать партбюро. Он был тогда секретарем парторганизации Малого театра. На бюро была сообщена информация об аресте Гельштейнов.
Все ждали, что скажет Жаров. Он молчал.
Тогда сказали, что при создавшихся обстоятельствах он не может быть секретарем. Жаров опять промолчал.
Представитель райкома партии тщетно ждал, что артист начнет каяться, как это частенько бывало, что де просмотрел, потерял бдительность и т.п., но ... Жаров молча покинул комнату заседания.
Об этом стало широко известно в театре.
Как и большинство российских театров  Малый был - по меткому выражению неизвестного автора -  террариумом единомышленников. Многие коллеги Михаила Ивановича перестали с ним здороваться, новых ролей ему не давали. Дома его частенько стал посещать один из коллег, клялся в вечной дружбе и всё пытался выведать, как Жаров относится к событиям. Но хозяин дома сворачивал разговор на другие темы.
Домашним же Михаил Иванович объяснил, что этот лезущий в друзья никто иной, как секретный агент КГБ.
Хулиганы изводили Жарова ругательными звонками.
Как вспоминает сестра Майи — Виктория, третьего апреля 1953 года Михаил Иванович позвонил ей и сказал, что у Майи начались схватки. Виктория помчалась к ним и вместе с Жаровым они отвезли сестру в роддом.
Как известно, в СССР присуствие мужа при родах категорически было запрещено. Не помогли и гигантская популярность Михаила Жарова.
Ему с Викторией пришлось вернуться домой и Михаил Иванович, каждые 15 минут звонил в родильный дом. Наконец он вбежал в комнату с радостным известием, что Майя благополучно родила девочку.

На радостях распили бутылку шампанского и уговорили Михаила Ивановича идти поспать. Вскоре снова зазвонил телефон. Трубку сняла домработница Жаровых и радостно закричала на весь дом — Михаил Иванович, возьмите телефон.
Сонный Жаров взял трубку, бормоча что он сейчас выдаст этим хулиганам. Но услышав голос Гельштейнов бросил Виктории— жди гостей— и кинулся одеваться.
Раздался звонок, Виктория открыла дверь и увидела своих измождённых родителей. Радости не было конца.
Наутро Жаров позвонил одному из своих близких приятелей и попросил его пойти вместе с ним в театр сразу же. Тот возразил, что зачем в такую рань. Жаров ответил: " Увидишь".
Там они вдвоем стали у лифта и Михаил Иванович попросил приятеля разговаривать с ним на любые темы.
Утром радио передало, что так называемое дело врачей лопнуло, все они признаны невиновными и освобождены. К лифту подходили один за другим многие из коллег Жарова, которые ещё вчера делали вид, что не знакомы с ним. Они протягивали ему руку пытаясь поздравить, но Михаил Иванович, продолжая разговор с приятелем, упорно не замечал протянутых рук и не отвечал на приветствия.


Это было большим чем публичная пощечина...Лишь для немногих, которые не отвернулись от него в тяжёлые минуты, Жаров делал исключение, радостно здоровался и с удовольствием принимал их поздравления.
Закончилось тяжёлое для Гельштейнов и Жаровых время.
Мало сказать, что они дружили домами. Даже на отдыхе они были вместе. Их дачи в пригороде Москвы Валентиновке находились рядом.
Сестра Майи Виктория вышла замуж за своего однокурсника Ефима Килинского. Гельштейнам ещё посчастливилось увидеть их сына и своего внука Владимира.
Частенько их навещали Жаровы, приводя с собой прелестных Анютку и Лизочку.




Все праздники, все дни рождения они проводили вместе.
Но два месяца в застенках Лубянки окончательно подорвали здоровье Элиазара Гельштейна и в 1955 он скончался. Через 10 лет умерла Гинда Хаймовна..
Михаилу Ивановичу выпала тяжёлая обязанность хоронить родителей своей любимой жены. Похоронены они на Ваганьковском кладбище недалеко от могилы Есенина...

Шло время, подрастали дети. Подошло и семидесятипятилетие Михаила Жарова, которое с необычайным торжеством отмечали в Малом театре, том самом, которому Михаил Жаров отдал большую часть своей жизни.
Вскоре ему было присвоено звание Героя Социалистического труда, несмотря на упорное сопротивление руководства Малого театра.
Михаил Жаров продолжал играть, сниматься в кино. А в фильме “Анискин и Фантомас”, был не только исполнителем главной роли, но и одним из постановщиков.
В начале семидесятых семья Килинских, не видя перспектив дальнейшей жизни в СССР решила эмигрировать в Америку. Виктория не стала скрывать это от своей сестры, но Майя попросила не говорить пока ничего Михаилу Ивановичу. Он плохо себя чувствовал и она не хотела волновать его. Однако через некоторое время после их отъезда Михаил Иванович спросил у Майи, что-то давненько не видел Килинских и Майе пришлось рассказать правду. Вначале он расстроился, а затем сказал, что они правильно сделали...
Старшая дочь Жаровых Анна пошла по пути отца. Она окончила театральный институт и была принята в Малый театр.
Ещё при жизни Михаила Ивановича она снялась в двух фильмах: “Анискин и Фантомас” и “Чудо с косичками”. У младшей дочери Жаровых Елизаветы более сильными оказались гены матери и она стала художницей.
В начале восьмидесятых Михаил Иванович стал частенько болеть и 15 декабря 1981 года скончался.
А через пять лет вдове Михаила Жарова Майе одной из первых разрешили навестить свою сестру в Бостоне. Встреча сестёр после разлуки оказалась и радостной, и печальной.
Ещё из писем они знали, что после смерти Михаила Ивановича Майя утратила всякий интерес к жизни. Как вспоминает Виктория, вместо прежней искромётной, весёлой Майи перед ними предстала старая, располневшая, совершенно седая женщина. Только её глаза остались такими же прекрасными, как в юности.
Прошло ещё пять лет и Килинские узнают, что Майя тяжело заболела. У неё обнаружили рак кишечника.
Килинские сразу же помчались в Москву.
Был уже 1991 год, разваливался Советский Союз и бывшим гражданам разрешали  посещать страну. Майю они застали в тяжёлом состоянии. Она уже не вставала с постели, говорить могла очень тихо и медленно и больше всего о скорой встрече с Михаилом Ивановичем.
Она умерла, пережив своего любимого мужа на десять лет и похоронена рядом с ним на Новодевичьем кладбище...
 
СонечкаДата: Среда, 11.10.2017, 16:31 | Сообщение # 319
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 279
Статус: Offline
ПАМЯТНИК

Как вы полагаете - кому человечество давно должно поставить памятник? В первую очередь?
Нет, ни Богу, ни царю, ни полководцу, ни писателю, ни художнику, хотя каждый из них безусловно заслуживает памяти.
Это будет памятник обыкновенному пожилому человеку.
"В возрасте дожития", как это чудесно называет наша медицина.

В определённый момент этот человек замечает, что его родное, единственное и ещё вчера такое послушное тело больше не такое послушное. Человек понимает, какое счастье было его не замечать, и ещё понимает что счастье это покинуло его навсегда.
Отныне он внутри машины, которая с каждым днём все настойчивее требует капремонта, на ближайших станциях техобслуживания очереди, причем бессмысленные, так как запчастей нет и не будет, да и мастера поразбежались.
За кордоном есть и мастера и некоторые детали, но цены такие, что в случае с машиной вы бы уже плюнули и купили новую...
С телом это, увы, не проходит. Вы читаете про революцию в науке, про выращенные из стволовых клеток органы, суставы и целые конечности и отчетливо сознаете, что эти чудо-технологии станут достоянием широких масс аккурат на следующий день после ваших поминок.
Загибающийся автомобиль сообщает вам о своих проблемах стуками, хрипами, мигающими лампочками. Тело беседует с вами с помощью боли. Оно становится в этом плане таким изобретательным и разнообразным, что порой вызывает искреннее восхищение.
И вы с этой сволочью один на один.
Жаловаться бессмысленно - у детей вы будете вызывать раздражение: они просто не поймут, о чём вы, у них сейчас совсем другие проблемы.
Если вы поддерживаете детей деньгами, раздражение они постараются спрятать. На время.
Не все это умеют.
Жаловаться товарищу своего возраста тоже глупо - у него-то как раз те же проблемы и вы в одинаковом положении. К тому же товарищей этих вокруг вас становится меньше и меньше.
И не дай бог пожаловаться человеку старше тебя: он тут же намекнет на разницу в возрасте и мягко объяснит что по сравнению с ним вы ещё в самом начале этого интересного пути.
Можно жаловаться врачам, но мы выяснили, что это как минимум дорого.
А голова? Этот твой домик, внутри которого ты, как тебе казалось, не стареешь и привычно командуешь телом?
Долгое время действительно так и было, и вот кончилось: ты по привычке приказываешь себе легко выпорхнуть из машины (она у тебя всё ещё молодёжная, спортивная), а тело нескладно выкарабкивается, медленно перенося вес на ногу, которая, естественно болит.
И это ещё не основные сюрпризы: то, что ты стал хуже видеть, ладно, бог с ним: ты купил красивые очки и они тебе даже идут.
Со слухом сложнее: красивых как очки слуховых аппаратов почему-то нет и тебе кажется, что все окружающие с брезгливым любопытством заглядывают тебе в уши, которые заткнуты чем-то вроде кусочков пластилина. А без этих затычек ты либо просишь повторить каждую обращённую к тебе фразу дважды либо сидишь в компании, глупо улыбаясь и делая вид, что слушаешь собеседника, пока не замечаешь, что он уже давно задает тебе какой-то вопрос, а ты продолжаешь благожелательно кивать..
Память начинает вытворять чудеса: услужливо вынимая из прошлого совершенно не нужные тебе фрагменты (причём украшенные микроскопическими деталями) она наотрез отказывается работать в коротком бытовом диапазоне, и скоро твой ежедневный выход из дома разбивается на несколько фаз: вышел - вернулся за очками - вышел - вернулся за телефоном - искал телефон пока он не зазвонил - вышел - вернулся за ключами от машины.
Самое ужасное то, что ты начинаешь к этому привыкать.
Человек быстро привыкает к хорошему.
Ты перестаешь наряжаться. Потому что дизайнеры всего мира шьют для молодых. И на молодых.
И ты понимаешь (хорошо если понимаешь) что узенькие джинсики с нечеловечески низким поясом будут отлично сидеть вот на том длинном худом, молодом настолько, что он ещё и с ориентацией-то не до конца определился, а твое брюшко повисает над этими джинсиками на манер второго подбородка, с которым у тебя, кстати, тоже проблемы.
Можно, конечно, поискать одежду более взрослую, но она подаст тебя именно тем, кем ты стал так недавно - пожилым слегка склонным к полноте человеком, и тебе отчаянно не захочется выглядеть самим собой.
Результаты этих мучений известны: либо плюем на всё, донашиваем старое (если влезаем), либо последний отчаянный рывок в мир иллюзий - подкрашенные волосы, совершенно бессмысленные походы в спортзал, диеты, начинающиеся каждое утро и заканчивающиеся каждый вечер, посильное втягивание живота при приближении объекта женского пола (памяти и тут хватает минуты на полторы - потом следует неконтролируемый выдох.)
В общем жизнь ваша наполняется совершенно новыми смыслами.
И если вы держите эту безостановочную серию ударов, отлично понимая, что победы не будет и задача в том, чтобы красиво проиграть, если вы не потеряли способности улыбаться, шутить и иногда даже нравиться женщинам - вы настоящий герой.
И заслуживаете поклонения и памятника.
Вы думаете, я это все о себе? Да прям. Я только приближаюсь к старту.
И иногда наряжаюсь. Как идиот.


Андрей Макаревич


Сообщение отредактировал Сонечка - Среда, 11.10.2017, 16:36
 
KiwaДата: Четверг, 12.10.2017, 09:13 | Сообщение # 320
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 408
Статус: Offline
«Летят журавли», без сомнения, — наиболее внимательно изученный и вместе с тем наиболее неразгаданный из фильмов периода «оттепели».
Он кажется чужим в кино второй половины 50-х. И всё же нам не найти другого фильма, который смог лучше представлять ту кинематографическую эпоху. И это лишь одно из противоречий, о которые до сих пор спотыкаются все размышления о нём.
Сразу по выходе картины, да и позднее разные авторы повторяли один и тот же странный приговор: это, конечно, шедевр, но у него слабая, неудачная драматургия.
Кажется, никого из писавших не удовлетворила главная сюжетная коллизия — неожиданная, психологически не объяснённая и не оправданная измена героини фильма своему жениху, ушедшему на фронт.

Мир фильма неоднороден, расколот и совершенно нелогичен. Утверждается, что Вероника — жертва войны, но ведь в равной степени справедливо и обратное: война, даже убив Бориса, не смогла уничтожить их чувство друг к другу. Парадоксально, но без этой измены мы б не поверили в ту абсолютную любовь, которую читаем в глазах Вероники в финале. В фильме отсутствует прямая связь между внутренним и внешним.
У реальности и у чувства — свои отдельные пути.

…Известно об особых свойствах пространства в картине. Постоянные возвращения в одни и те же места и даже точки съёмки (Крымский мост, лестница в доме, где жила Вероника) делает его принадлежащим не столько внешнему, сколько внутреннему миру героини.
В конечном итоге эта интервенция субъективности охватывает все клеточки, все молекулы фильма, переполняя их.
Вот почему именно фильму «Летят журавли» удалось с недоступными другим фильмам глубиной и бесстрашием выразить одну из самых заветных «оттепельных» идей, связывающую эту эпоху с другими временами: душа больше мира, ей предназначенного.

В. Трояновский

СЕГОДНЯ ИСПОЛНИЛОСЬ 60 лет фильму "Летят журавли"

Фильм стал первым в длинной череде изгоев, потрясших мир, но оставивших равнодушной нацию. Франция отдала ему «Золотую пальму» 11-го Каннского фестиваля и 83-е место за всю историю национального проката.
«Журавли» стали единственной русской картиной в первой сотне кассовых чемпионов республики, опередив даже таких бесспорных лидеров, как «Фантомас», «Бабетта», «Звёздные войны» и «Последнее танго в Париже».
В советской табели о прокате фильм, на десятилетия ставший эмблемой поколения «оттепели», занял почетное 366-е место, уступив даже такой серятине, как «Стряпуха» и «Тайны мадам Вонг» ...

Общая неумелость в речах помешала оппонентам картины сформулировать свою тихую и злую позицию: когда родина в опасности - идите вы к чёрту со своим внутренним миром и всеми его изгибами!
Как говорили 14 лет спустя в «Белорусском вокзале»: вот враг, рядом свои, и наше дело правое. Сомненья прочь, уходит в ночь отдельный...
Война возвращает общество к первобытным кострам, возле которых правы именно эти прозаические люди с общих кухонь - и бабка, ворчащая, что «мечтать после войны будешь», и раненый, орущий, что курвы тыловые страшнее фашиста: в самое сердце бьют. «Мужик воюет - баба ждет» - вот универсальная философия чёрных времен, отступление от которой перестает быть личным делом двоих.
Сторонники картины возражали: Запад впервые увидел способность Востока на современном киноязыке говорить о безыдейных вещах, концентрации на собственных изгибах психики, а не на заданной поведенческой колее.
С точки зрения традиционной логики картина имела массу огрехов, но эти нестыковки и работали на общий результат: картину любили именно за немотивированность, и поэтический надрыв в ущерб жизненным реалиям.
В том и был грех Вероники перед Борисом, что сдалась она не силе, а мрачному изяществу ситуации - с бомбёжкой, бурей и осколками плоского семейного счастья.
Право человека на такие движения души были столь внове, что никто не задавал вопросов, насколько оно уместно посреди великой войны...
Но война была - возложив на неё самозваную пожизненную вину.
Со своим мелодраматизмом, романической позой и мильоном терзаний Вероника оказалась по ту сторону своей просто и хмуро, по-толстовски воюющей страны.
В конце она признала это сама - раздавая цветы не фронтовикам, а всем встречным: и назойливому деду-буквоеду, и девушке с орденами, и новорождённой внучке какого-то старшины. Чужому для неё народу, выигравшему эту войну...
 
МарципанчикДата: Суббота, 28.10.2017, 16:17 | Сообщение # 321
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 414
Статус: Offline
Владимир Фридман – израильский актёр, обладатель многих театральных наград, лауреат премии "Человек года" в области театра и кино. На его счету более 60 ролей на телевидении и в кино.

Фильмы, в которых он снимался, получали главные призы фестивалей, в Каннах, Токио, Торонто, Иерусалиме. А кроме того, он ещё замечательный певец - тонкий, ироничный.
 

Владимир Фридман ответил на вопросы "Вестей".

– Ты окончил ГИТИС (Государственный институт театрального искусства) в Москве. Что привело тебя, любителя футбола, в театральный вуз? И не мешала ли поступлению пятая графа?

– Ну что ж, вопрос обширный, я бы сказал – еврейский… Значит так. Я был не просто любителем футбола, а активно им занимался. Что же касается театра, то к нему я относился совсем равнодушно, пока случайно не посмотрел один любительский спектакль. Это был какой-то другой мир, очень тонкий, эмоциональный. Мне очень захотелось стать его частью. А самое главное, мне очень понравилась там одна актриса, и чтобы с ней познакомиться, я присоединился  к закулисному процессу. Стал получать небольшие роли. Потом побольше. С девушкой всё сложилось хорошо. На сегодняшний день она моя жена, мы уже 35 лет вместе.
Что касается ГИТИСа… Об актёрской профессии кто-то сказал, что актёр – это не профессия, а диагноз. К счастью, я этой профессией заболел. Я понял, что не смогу без этого жить. Родители были в легком шоке от моего решения, всё-таки старший брат – нормальный человек, компьютерщик, а актёр – ну, что это за профессия? Тем более для мужчины. Но они всю жизнь были за меня, за что я им очень благодарен. При поступлении на курс Быстрицкой пятая графа мне никак не мешала, тем более что у самой Элины Авраамовны в этой графе было написано то же, что и у меня.


– Дружишь ли со своими сокурсниками по ГИТИСу? Работают ли они по специальности? Как сложились их судьбы?

– К сожалению, связи ни с кем не поддерживаю, да и ребята между собой не очень. Лихие 90-е очень сильно проехались по всем. Я, слава Богу, прожил их в Израиле. Некоторых, к сожалению, уже нет в живых. Один – миллионер. Один работает в администрации президента. Двое – народные артисты России. Двое – режиссеры театра и кино. Просто артистом работаю только я.

– Когда в 1991 году ты принял решение переехать в Израиль, представлял ли всю сложность устройства на новом месте?

– Инициатором переезда был я, жена моя поехала за мной, как декабристка. Дочке было шесть лет, её я, разумеется, не спрашивал. Да и что я ей мог объяснить? На моё счастье, её интересовало только одно – мы поедем на поезде или на самолёте.
На иврите я знал, как и многие, два слова – тов и ло тов. Как сложится жизнь, не думал, ехал с ощущением, что делаю правильный шаг, а там… будь что будет.


– Мешает ли профессиональной деятельности в Израиле русский акцент?

– Про акцент думаю так: во всём есть свои минусы и плюсы. Если у Лаймы Вайкуле, Вахтанга Кикабидзе или Ивара Калныньша отнять их акцент, они потеряют огромную часть своей индивидуальности. Один израильский актер как-то сказал мне: "Хорошо, что ты "русский"!" Я спросил: "Чем же хорошо?" – "Не такой, как все, зрителям на тебя смотреть интересно! Я такой же, как они, из того же теста, а ты – загадочный". Так что во всём, я думаю, можно найти плюсы. Я очень рад, что людей с таким же акцентом, как у меня, ещё миллион человек.
Кстати, несколько раз получал комплимент, что мой акцент звучит очень "шарманти".


– Ты лауреат премии "Актёр года" в категории "За лучшую мужскую роль". А почему ты не сотрудничаешь на постоянной основе с каким-либо израильским театром?

– Сотрудничать на постоянной основе с каким-либо театром в Израиле я не хочу по двум причинам. Во-первых, потому что в израильских театрах нет постоянных трупп. Актёры набираются по контрактному принципу на каждый спектакль разные.
А во-вторых, театр накладывает слишком много обязательств, которые мне, человеку, работающему и в кино, и на ТВ, и на эстраде, сложно исполнять.


– Как ты оцениваешь уровень профессиональной подготовки в театральных вузах Израиля? Есть ли в них преподаватели русской школы?

– В целом не могу оценить уровень молодых актёров-выпускников. Есть очень много талантливых ребят, а есть и другие. Преподаватели там русскоязычные, конечно, есть, куда же без них.

– Ты много снимаешься в кино. Как ты открыл для себя этот мир в Израиле и помог ли тебе кто-либо в этом?

– Кино пришло в мою жизнь случайно в 1997 году. До этого были работы на телевидении. Я уже играл в различных антрепризах и пел песни на русском языке. И даже не знал по неопытности, что у каждого актёра должен быть киноагент, который посылает его на показы в кино.
Поэтому на пробы фильма "Друзья Яны" (мой первый полнометражный фильм) меня порекомендовала актриса Женя Додина, с которой я до этого снимался на телевидении. У меня ведь тогда не было агента, и никто в киноиндустрии не знал о моём существовании. Пробы я прошёл сам. Когда фильм вышел, у меня уже появился свой агент, потом я получил ещё одну роль в кино, потом ещё, и завертелось.


– Ты снимаешься в израильских, российских и американских фильмах. Есть ли разница в отношениях, складывающихся на съёмочной площадке?

– На израильских и российских площадках много бардака и крика вокруг, в Америке же всё тихо и слаженно, как в операционной. Но суть одна – после команды "Экшен" (начали) происходит одно и то же – актёры играют, операторы снимают и так далее.

– Кроме того, что ты артист, ты ещё и исполнитель песен, композитор. Какой текст вдохновляет тебя на рождение песни и не пробовал ли ты сам писать стихи?

– Композитор – это громко сказано. Я даже нот не знаю, и единственная тройка в институте у меня была именно по теории музыки. Что да – сочиняю мелодии на стихи, которые меня трогают.
Писать стихи никогда не пробовал. Бывает, что могу придумать сюжет или историю, о чем бы хотелось спеть. Тогда прошу кого-то зарифмовать. Песня появляется, когда меня что-то цепляет в стихотворении – история, сюжет, созвучная настроению рифма… Сложно определить.


– Сколько дисков ты уже записал и как определяешь жанр, в котором поёшь?

– У меня вышло пять альбомов – 75 песен. Жанр… Хороший вопрос. Никогда не мог определить. Это скорее всего стихи, положенные на музыку, в актерском исполнении. Песни с сюжетом, песни-монологи, песни-истории, песни-пародии.
В общем, такой театр песни одного актёра. Ух, красиво сказал! Может, так программу назову.


– Ты выступал в Америке и Канаде, Австралии и Новой Зеландии, во многих странах Европы. Как встречает тебя зритель?

– Встречают, тьфу-тьфу, замечательно. Много наших за рубежом. Но что объединяет публику, приходящую на мои концерты в любой стране, - это то, что все очень горячо любят Израиль. Причём чем дальше от него живут, тем сильнее любят!
А самое главное, что всюду складывается ощущение, что все свои - нет разделения между артистом и зрителем.


– Какие качества ценишь в людях и каким бы хотел видеть израильское общество?

– Честность, профессионализм и чувство юмора. Каким бы хотел видеть израильское общество? Да вот таким, какое оно сейчас и есть. Со всеми плюсами и минусами. Очень живым и интересным.

– Поделись своими творческими планами – чем порадуешь в ближайшее время своих поклонников и поклонниц?

– Готовлю серию больших сольных концертов по всей стране. Я очень давно не выступал в Израиле с концертами на русском языке. И к этим гастролям надеюсь успеть издать книгу. Я её потихонечку пишу, собирая в неё невыдуманные истории, которые случились со мной в Израиле и которые я часто рассказываю во время концертов со сцены. Меня уже много раз просили их записать.
Книжка будет называться "Театр жизни одного актёра". А концерт, может, будет называться так, как придумалось, когда я отвечал на ваши вопросы: "Театр песни одного актёра".
Кроме того, в феврале и марте буду сниматься в главной роли нового израильского кинофильма. Сценарий замечательный, и роль очень интересная. Это из того, что я знаю точно. Остальное – боюсь сглазить.


– Что бы ты хотел пожелать нашим читателям?

– Желаю всем, кто дочитал это интервью до конца, того же, чего желаю и самому себе, – здоровья, близких людей рядом, интереса к жизни, удачи и, конечно, любви!
 
СонечкаДата: Четверг, 09.11.2017, 06:47 | Сообщение # 322
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 279
Статус: Offline
Истину надолго покрыла пелена пропаганды...

Бытует лживое мнение, распространённое советской пропагандой, что Павлов, якобы, отказался от приглашения Шведской Академии наук переехать в Швецию и ответил, что из России он никуда не уедет.
Это неправда.
Уехать он хотел, но не мог - не выпускали. Выезда из России Павлов пытался добиться не только для себя, но и для своих сотрудников.
В 20-30-х г. неоднократно выступал (в письмах к руководству страны) против произвола, насилия и подавления свободы мысли.
21 декабря 1934 года он направил в адрес СНК письмо, в котором были такие строки:

Вы напрасно верите в мировую пролетарскую революцию. Я не могу без улыбки смотреть на плакаты: «да здравствует мировая социалистическая революция, да здравствует мировой октябрь». Вы сеете по культурному миру не революцию, а с огромным успехом фашизм. До Вашей революции фашизма не было.
Разве это не видно всякому зрячему!
Сколько раз в Ваших газетах о других странах писалось: «час настал, час пробил», а дело постоянно кончалось лишь новым фашизмом то там, то сям.
Да, под Вашим косвенным влиянием фашизм постепенно охватит весь культурный мир, исключая могучий англо-саксонский отдел (Англию наверное, американские Соединенные Штаты, вероятно), который воплотит-таки в жизнь ядро социализма: лозунг – труд как первую обязанность и стадное достоинство человека и как основу человеческих отношений, обеспечивающую соответствующее существование каждого – и достигнет этого с сохранением всех дорогих, стоивших больших жертв и большого времени, приобретений культурного человечества.
Но мне тяжело не оттого, что мировой фашизм попридержит на известный срок темп естественного человеческого прогресса, а оттого, что делается у нас и что, по моему мнению, грозит серьезною опасностью моей родине.
Во-первых то, что Вы делаете есть, конечно, только эксперимент и пусть даже грандиозный по отваге, как я уже и сказал, но не осуществление бесспорной насквозь жизненной правды – и, как всякий эксперимент, с неизвестным пока окончательным результатом.
Во-вторых, эксперимент страшно дорогой (и в этом суть дела), с уничтожением всего культурного покоя и всей культурной красоты жизни.
Мы жили и живём под неослабевающим режимом террора и насилия.
Если бы нашу обывательскую действительность воспроизвести целиком, без пропусков, со всеми ежедневными подробностями – это была бы ужасающая картина, потрясающее впечатление от которой на настоящих людей едва ли бы значительно смягчилось, если рядом с ней поставить и другую нашу картину с чудесно как бы вновь вырастающими городами, днепростроями, гигантами-заводами и безчисленными учёными и учебными заведениями. Когда первая картина заполняет моё внимание, я всего более вижу сходства нашей жизни с жизнию древних азиатских деспотий.
А у нас это называется республиками. Как это понимать?
Пусть, может быть, это временно. Но надо помнить, что человеку, происшедшему из зверя, легко падать, но трудно подниматься. Тем, которые злобно приговаривают к смерти массы себе подобных и с удовлетворением приводят это в исполнение, как и тем, насильственно приучаемым учавствовать в этом, едва ли возможно остаться существами, чувствующими и думающими человечно.
И с другой стороны.. Тем, которые превращены в забитых животных, едва ли возможно сделаться существами с чувством собственного человеческого достоинства.
Когда я встречаюсь с новыми случаями из отрицательной полосы нашей жизни (а их легион), я терзаюсь ядовитым укором, что оставался и остаюсь среди нея. Не один же я так чувствую и думаю?! Пощадите же родину и нас.

То есть, Павлов не видел разницы между фашизмом и коммунизмом и определял их как два варианта одного процесса, где один способен перетекать в другой, но оба варианта питаются одним - съедением человеческого общества.

После смерти Павлов был превращён в символ советской науки, его научный подвиг рассматривался и как подвиг идеологический.
Мало кому было известно, что эта самая идеология находилась в резком противоречии с собственными взглядами Павлова.
Мнение академика Павлова о советской системе было очень негативным, он её не принимал изначально и много раз пытался выехать из России, но безуспешно.
Советской власти для международного имиджа требовались заложники от науки, культуры, которых бы они представляли как идейных сторонников и они удерживали академика от эмиграции, пресекая его попытки...


Эхо России
 
ПримерчикДата: Пятница, 24.11.2017, 13:33 | Сообщение # 323
дружище
Группа: Друзья
Сообщений: 477
Статус: Offline
грустная и простая история влюблённой женщины:

https://www.7days.ru/caravan....iya.htm
 
REALISTДата: Среда, 29.11.2017, 15:03 | Сообщение # 324
добрый друг
Группа: Пользователи
Сообщений: 208
Статус: Offline
если кричат «ура!», значит ещё терпят...

https://www.golos-ameriki.ru/a/shenderovich-interview/4136545.html
 
papyuraДата: Воскресенье, 03.12.2017, 11:19 | Сообщение # 325
мон ами
Группа: Администраторы
Сообщений: 1119
Статус: Offline
Удивительная история любви двух людей, лишённых детства

Их жизни переплелись настолько, что невозможно понять, где проходит граница творчества его, а где – её. Он снимает фильмы, она – придумывает книги.
Александр Митта и Лилия Майорова не любят говорить о чувствах. Они говорят о жизни, творчестве, работе и настоящей дружбе.
Детство Александра Наумовича закончилось с арестом мамы в 1937, когда ему было всего 4 года. Лишь через 10 лет они с отцом получили записку о том, что вины никакой за ней не было.
Сначала была жизнь без мамы, в войну Александр оказался в детском доме, после жил с отцом.
Лилия Моисеевна в 10 лет стала главной добытчицей в семье.
Когда родители заболели, она не только ухаживала за обоими, но ещё и зарабатывала деньги. Бежала в больницу к маме, после летела домой лечить отца, делать ему примочки, кормить.
А ещё она устроила себе торговую точку на рынке, где продавала собственноручно сшитые юбки. Швейной машинки у неё не было, шила она вручную.
Но юбки разлетались, как горячие пирожки, ведь на всё был жесточайший дефицит.
А ещё Лилия Моисеевна делала расписные платки из марли. Она вырисовывала на обычной марле дивные цветы и узоры простыми акварельными красками, но всех покупателей предупреждала, что стирать эти чудные шарфы нельзя...
Она выходила родителей, но сама заболела тифом. И после потери сознания её отправили ... в морг. 
К счастью, случайно заглянувший медик увидел, как она пошевелилась, и её вернули в мир живых.

Александр Наумович настолько был впечатлен этой недетской историей, что позже отразил её в своей картине «Затерянный в Сибири».
Она всегда обладала совершенно потрясающим жизнелюбием и тягой к радости. Ей хотелось создавать и дарить людям красоту.

Лилия Майорова «Марионетка «Петрушка».

В театр Сергея Образцова юная Лилия Майорова явилась с целым чемоданом своих кукол. Но её приняли только на должность уборщицы, другой штатной единицы просто не было.
Она с утра мыла коридоры и театральные туалеты, а потом садилась и шила своих удивительных кукол.
Поэже она пришла в издательство, чтобы рисовать яркие иллюстрации к детским книгам. Она является автором совершенно необыкновенных книг-игрушек.
Это – тоже из детства, от желания дарить радость.
И так случилось, что два человека, лишённых детства, познакомились в издательстве «Малыш», где Лилия Моисеевна работала художником, а Александр Наумович приносил туда тексты.
На неё нельзя было не обратить внимания.
 Она была очень яркой. 
Законодательницей мод.. 
В эпоху совершенного дефицита она придумывала и шила для себя необычные шарфы с рукавами и капюшонами, носила шляпки и платья с кринолином.
На станции метро, где она переходила на другую ветку, специально собирались модницы, чтоб увидеть, во что она одета...


Удивительные книги, сконструированные Лилией Майоровой.

При этом Лилия Моисеевна в период их знакомства с Александром Наумовичем была замужем.
Но всё издательство искренне болело за Александра - муж Лилии, настоящий московский денди, почему-то никому не нравился. 
Сам Александр Наумович с удивлением отмечал, что ему не пришлось как-то особенно её добиваться, совершая подвиги и доставая звёзды с неба.


Они сблизились и подружились на фоне работы. Оба если уж увлеклись чем-то, то могли заниматься творчеством несколько дней без сна и отдыха.

Александр Митта снимает удивительно пронзительные картины, будто в каждой из них он сам проживает судьбы своих героев. 
Он увлечённый, известный, талантливый. И очень скромный. 
Он готов гордиться работой жены, её уникальными книгами и невероятной трудоспособностью и застенчиво говорит о собственных успехах..
Александр Митта и Лилия Майорова умеют дружить. В их доме всегда собиралось множество друзей. Владимир Высоцкий очень быстро стал больше другом Лилии, чем Александра. Это с ней он делился своими чувствами и переживаниями. Его давно нет с нами, а она до сих пор хранит его секреты, отказываясь выносить на суд общественности чужую личную жизнь.

В их доме в течение 20 лет каждый вечер проходили своеобразные творческие встречи.
Лилия целый день рисовала дома, а к вечеру притаскивала с рынка большущую телячью или баранью ногу, запекала её в духовке, а потом потчевала своих гостей.
После спектакля к ним приходили актёры, музыканты, режиссёры.
И всем было тепло и уютно. Она стала каким-то символом свободного творчества.
Кухня Митты - это был и клуб литераторов, и дом кино, и кабинет психолога, и место, где каждый чувствует себя нужным.

Она никогда не ходила на съёмки мужа, не ездила с ним в экспедиции. Изначально во время экспедиций всегда были какие-то тяжелые условия, было тяжело в бытовом плане. А эмоциональное напряжение во время съёмок, невероятные муки творчества, в которых рождались гениальные картины Александра Митты, мало были похожи на праздник.
И она видела, как быстро распадаются те браки, в которых жена всё время рядом с мужем в экспедициях.
Александр Наумович и Лилия Майорова страстно желали, чтобы их семейное счастье было долгим.

Когда у него бывали периоды застоя, она брала на себя функции добытчика, рисовала книги, создавала уникальный дизайн для мебели, детских игрушек и это всегда позволяло их семье держаться на плаву, а ему – творить. Она для него - центр вселенной.
В каждой его картине есть она, его Лилия. Иногда она выведена цельным образом, иногда - намёком, полутоном.
Лилия Моисеевна всегда подчеркивает: её Саша добрый и любит сказки.
Они вместе написали самую удивительную историю, в которой счастливы всю свою жизнь.


В их жизни ничего нет дороже семьи
 
ПинечкаДата: Четверг, 14.12.2017, 06:36 | Сообщение # 326
неповторимый
Группа: Администраторы
Сообщений: 1201
Статус: Offline


Родись Мики Гурдус на два‑три десятка лет позже, он мог бы стать совершенно обычным человеком средних лет, не отрывающимся от смартфона, просматривающим бесконечные потоки эфемерной информации в соцсетях.


Но Гурдус, скончавшийся в Израиле 28 ноября в возрасте 73 лет, родился в эпоху радио. И очень рано понял, что оно изменит всю его жизнь.
Его первый транзисторный радиоприёмник — маленький и пластмассовый — был такого плохого качества, что часто бил током, когда юный Гурдус пытался ловить УКВ‑радиопередачи со всех концов света. Но мальчик не обращал на это внимания: он рос в Израиле 1950‑х, неизменно чувствуя себя в осаде в маленькой стране, окружённой врагами, и радио служило для него обещанием большого мира за её пределами. Он слушал его не переставая, пока в однажды приёмник не загорелся от перегрева...
Большинство мальчишек вырастают из увлечений детских лет, но с Гурдусом этого не произошло. Сразу по окончании службы в армии он подал заявление на работу в государственное Управление по телерадиовещанию. Его квалификация, как он утверждал, заключалась в прослушивании новостей со всего мира. Он получил работу, а изумлённый начальник дал ему кличку «кашавену», что на иврите означает «наш слухач».
И он действительно слушал весь мир. 
Свободно владея шестью языками — ивритом, английским, арабским, французским, русским и польским — и пользуясь бесчисленными УКВ‑приемниками и 11-ю телевизорами, он не только прослушивал новостные передачи со всех концов света, но зачастую перехватывал частные переговоры, военные радиопередачи и другие сообщения, не предназначенные для широкой публики. 
Так, в конце июня 1976 года он прервал радиопередачу для того, чтобы объявить о только что перехваченном им разговоре палестинских террористов с ливийским авиадиспетчером: они как раз захватили самолет авиакомпании Air France и собирались посадить его в Бенгази перед тем, как лететь дальше, в аэропорт Энтеббе в Уганде.
 И это было не единственным его сообщением подобной важности: в 1990 году, когда Саддам Хусейн ввёл войска в Кувейт, израильская военная разведка узнала эту новость именно от Гурдуса, перехватившего радиопереговоры иракской армии...
Направляя свои усилия в основном на горячие новости, Гурдус в то же время часто оказывался незаменим при спасении жизни как израильских граждан, так и иностранных высокопоставленных лиц. После Войны Судного дня египетское телевидение передавало изображения сбитых и захваченных в плен израильских лётчиков‑истребителей. Гурдус передал информацию израильской армии, военные фотографы тут же приехали сделать снимки с его телеэкранов, и это дало возможность установить, кто из пропавших без вести военных ещё жив. А год спустя, в 1974‑м, Гурдус уловил сигнал бедствия от президента Республики Кипр Макария III, считавшегося погибшим в результате покушения, положившего начало государственному перевороту.
«Он звал на помощь, — вспоминал Гурдус во время интервью. — Я услышал его». Гурдус известил разведку израильской армии, которая, в свою очередь, передала сообщение властям Великобритании, и жизнь Макария была спасена.
Слава Гурдуса росла с каждым десятилетием. 


Репортёр, бравший у него интервью в 2003 году, описал его рабочий кабинет как «наполовину пещеру Алладина, наполовину вышку управления полётами, лабиринт телеэкранов, радиоприёмников, пультов дистанционного управления, электропроводов, динамиков, моделей самолётов и фотографий на стенах». А в центре всего этого — Гурдус в тапочках в шотландскую клетку и тёмных очках, защищающих глаза от ослепительного света десятка экранов. Даже когда израильские средства массовой информации переживали бурный расцвет и возникали всё новые и новые коммерческие каналы радиовещания и телевидения, открывая путь для нового поколения репортёров, ведущих и знаменитостей, Гурдус по‑прежнему оставался национальным достоянием, и имя его было известно даже тем, кто не вполне ясно представлял себе, в чём именно заключалась деятельность «нашего слухача».
А затем появился интернет...
Гурдус в типичной для себя уверенной манере не придал этому значения, называя всемирную сеть очередным оружием, пополнившим его арсенал. «Интернет для меня — всего лишь еще один дополнительный инструмент, — заметил он в одном из интервью. — И при этом не основной, потому что конкурировать со спутниковым вещанием невозможно. Кроме того, ни интернет, ни что‑либо другое не заставит меня перестать работать и не лишит меня актуальности. Я буду по‑прежнему передавать новости, слушать и стараться сообщать сенсации. Я буду заниматься этим, пока дышу».
И он действительно продолжал работать, хотя технология оказалась более серьезным противником, чем он представлял. Теперь, когда каждый получил возможность слушать любые передачи в любое время, «наш слухач» уже не был столь незаменимым. Его компетентность, эрудиция и репортёрские способности более не ценились в мире шума и ярости. 
Его по‑прежнему почитали, но при упоминании его имени ни у кого больше не ёкало сердце в предвкушении горячей новости, которую не услышать больше нигде. Он стал просто одним из многих голосов крикливого хора.
 Гурдус скончался в своем доме в городе Йехуд  две недели назад...
Его смерть — большая потеря, и не только для израильтян.
 Мы располагаем непрекращающимся потоком информации, доступным в любое время, но нам очень недостаёт умения, которое Гурдус превратил в искусство: способности прилежно и терпеливо сидеть возле радиоприёмника, телевизора или компьютера и просто слушать.
  

Лайел Лейбовиц
 
ВиночерпийДата: Воскресенье, 24.12.2017, 06:58 | Сообщение # 327
Группа: Гости





«Хочется давать советы, ужасно!»

Автор знаменитых «гариков» Игорь Губерман – о том, что нужно и чего не следует делать в старости...

Однажды утром поэт и писатель Игорь Губерман, как всегда, стал искать очки. Но как только нашёл, начисто позабыл, для чего они ему понадобились.
Он задумался, не старость ли это. Пришёл к неутешительным выводам. Поразмыслив ещё какое-то время, пришёл к тем же выводам, но к утешительным.
А именно:  старость – это такое время, когда притязания к жизни сужаются, за счёт чего резко обостряются оставшиеся удовольствия.


Заметно повеселевший, он сел и очень быстро написал книгу «Искусство стареть», которую посвятил своим ровесникам – с душевным сочувствием.
И не счесть, сколько новых гариков родилось на эту благодатную, всех волнующую ...

Игорь Миронович, почему вы свои стихи называете не стихами, ни тем более стихотворениями, а как-то пренебрежительно – стишками?

– Ну, вы знаете, они короткие, маленькие. Мысли у меня такие... куцые, видите, укладываются всего в четыре строки. Конечно, стишки. Стихи – это что-то большое, серьёзное. Продолжительное.

Да ну! Мысль уложить гораздо проще в двадцать строчек. Или в сто. В четыре же – гораздо труднее.

– Конечно, здесь есть некая хитрость, и грех её скрывать. Но пусть лучше мои стишки называю стишками я, чем кто-то ещё.

На мой взгляд, гарики – лучшее название ваших четверостиший. Они продолжают сочиняться?

– Сочиняются, да.

И на злобу дня тоже?

– На злобу дня? Практически нет. Я пишу слишком общо. Про политику, с именами вождей или известных людей абсолютно ничего не появляется.
Вы будете смеяться, но уже много лет я пишу почти исключительно о старости.
Мне хочется зафиксировать разные проявления старости, мельчайшие её детали. Пытаюсь описать свои внутренние ощущения. И прихожу к выводу, что старость – ужасно интересный период, проживать её очень увлекательно.

Не все старики в России с вами согласились бы.

– Да, знаю. Многие из них живут в чудовищных условиях, просто волосы шевелятся, когда об этом думаешь. Хотя я давно уже гражданин другой страны, я люблю Россию, и мне хотелось бы не испытывать за неё боль и стыд, а гордиться этой страной.
Но не получается пока что. Так что не будем о грустном.

Да, давайте говорить о весёлом. О старости, например.

«Дряхлеет мой дружеский круг, любовных не слышится арий, а пышный розарий подруг уже не цветник, а гербарий».

Оптимистично.

– Вот ещё более оптимистичное: «Состарясь, не валяюсь я ничком, а радость я несу себе и людям. Вот сядем со знакомым старичком – и свежие анализы обсудим».

Получается, что в жизни всегда есть место смеху?

– Всегда. Смешного в жизни больше. Даже там, где, казалось бы...
Один пожилой человек, бывший артист, – в своё время он был очень известен в СССР – переехал в дом престарелых.
В американский дом престарелых – он не совсем такой, как в России.
Артист вышел к завтраку и с обострённым чувством собственного достоинства спросил у своей соседки по столу, знает ли она, как его зовут. Женщина подняла на него свои добрые глаза и ответила: «Нет, я не знаю. Но вы спросите у дежурной сестры, она вам напомнит...»

Прекрасно! В то время как все, кто переступил через какой-то определённый порог, озабочены «искусством не стареть», вы позволяете себе утверждать, что стареть – это здорово.

«Полон жизни мой жизненный вечер, я живу, ни о чём не скорбя; здравствуй, старость, я рад нашей встрече, а ведь мог и не встретить тебя!»

Вот моя подруга, которая любит вкусно поесть, определяет этот период в жизни так: старость начинается, как только ты начинаешь есть не вкусное, а полезное. Пророщенные семена, траву, кашку овсяную без соли и сахара...

– Ой! Это рано ещё. Это ещё не старость. Это такая... поздняя молодость. Настоящая старость – это когда, пройдя этот период, ты опять начинаешь есть всё вкусное.

Потому что уже всё равно?

– Потому что всё вкусное идёт прямо в душу. Ещё один источник удовольствия.
«Зачем вам, мадам, так сурово страдать на диете учёной? Не будет худая корова смотреться газелью точёной».
А вообще, старость – это когда сужается кругозор и существенно снижается любопытство к миру. Вот что главное. Становится всё понятно. И неинтересно.

Вам сейчас всё понятно?

– Мне? Абсолютно ничего не понятно. Поэтому до сих пор на свете мне очень интересно.

Старость – это время, когда ворчишь по поводу и без повода и всё время тянет давать советы.

– Да, да! Хочется давать советы, ужасно! Кажется, что мир идёт не туда, молодёжь поступает не так, как надо, система ценностей изменилась. Детей всё время хочется воспитывать, до последнего дня.
Всё они делают неправильно, всё не так.
По счастью, они нас не слушают.

Но они точно так же будут воспитывать своих детей. И я всегда не без злорадства повторяю: внуки вам за нас отомстят... А ваши дети чем занимаются?

– Сын программист, дочка работает в детском саду воспитательницей. Она когда-то занималась кибернетикой, потом приехала сюда, в Израиль, нарожала деток, очень счастлива. У меня восемь внуков. Шесть девок, а мужиков всего двое...

Так вот, как научиться не давать советов?

– В своей книжке про старость я рассказываю такую историю.
Около заглохшей машины возится взмокший от бессилия водитель. То копается в моторе, то с надеждой пробует завестись – напрасно. Вокруг стоят несколько советчиков.
Самый активный – старикан, который помимо всяческих рекомендаций всё время выражает сомнение в успехе. Наконец, молодой шофёр, аккуратно отерев со лба пот, изысканно говорит ему, не выдержав: «Папа, идите на ***!»
Вот эту фразу нужно всякий раз вспоминать, когда хочется кому-то что-то посоветовать.
Наш житейский опыт, как бы ни был он незауряден, абсолютно ни к чему всем тем, кто нас не спрашивает.

Чего ещё следует избегать?

– Поменьше фантазировать. Старики много врут, рассказывая о своём прошлом, в основном преувеличивая свои заслуги.
«Вчера заговорили про французов – была какой-то крупной битвы дата. И я вдруг вспомнил, как Кутузов держал со мной совет в Филях когда-то...»
В старости надо обязательно заглядывать в энциклопедию, чтобы сверять даты крупных событий с годом своего рождения. У вас есть энциклопедия?

Нет, но под рукой интернет, там все даты есть. А год своего рождения если забуду, то в паспорте посмотрю.

– Я вспомнил, как мою тёщу, а ей было под восемьдесят, одна девчушка спросила, помнит ли она, как происходило освобождение от крепостного права...

Вот двоечница! Вообще молодёжь, она...

– Ворчать нельзя! При этом вырабатываются плохие химические вещества в организме. Ворчание, недовольство, гнев – всё это отравляет нас изнутри.
Дольше всех живут благодушные старички.

Кто-то из писателей сказал, что Бог намеренно устроил, что в старости понемногу, незаметно, у человека исчезает разум. У тех, кто не готов принять то, что с ним происходит. Такая гуманная анестезия...

– Согласен. Лёгкое расстройство происходит. Но я думаю, эту анестезию придумал Господь Бог или природа, как угодно, чтобы мы меньше помнили о своих былых злодеяниях.

Скажите, Игорь Миронович, как мудрый человек...

– Это миф, что старики все поголовно мудрые, что старость делает человека умнее. Чушь собачья!

Хорошо, я спрашиваю вас как человека опытного – жизнь устроена справедливо или нет? Все злодеяния наказываются?

– Я не знаю. Скорее нет. Я вот сейчас читаю о палачах сталинской эпохи. Многие из них замечательно умирали в своих кроватях, окружённые любящими детьми, на дачах с садиками, и... от этого такая бессильная злость охватывает!
Вот был такой знаменитый палач Молотов. Известно, что его подпись стояла на сотнях расстрельных списков. Типичный подлец был!
А сейчас его внук о нём всякие хорошие вещи говорит, всячески его оправдывая.
В 30-е годы жутким палачом был Хрущёв, а мы всё ему забыли за разоблачение культа личности. Непонятно всё это.
Разве что у Господа Бога были какие-то расчёты, из которых он сохранил этих палачей?

При этом в жизни есть доброта, сострадание, милосердие. Кстати, Довлатов считал, что за милосердие прощается любой грех.

– Добро и зло в жизни размазаны поровну. Одно вырастает из другого: зло – из добра, добро – из зла. Я и пишу всё время об этом. Жизнь прекрасна, но удивительна.

Жизнь трудна, но, к счастью, коротка.

– Мне скоро будет 78 лет, и я никак не могу сетовать на её краткость.
К тому же ещё можно ездить куда-то.

Обожаю фразу вашей тёщи, писательницы Лидии Лебединской: «Пока можешь ходить, нужно ездить»! Дай мне бог любопытства в старости...

– Это именно то, что нужно просить у Бога. Обычно просят денег. Но деньги проблем не решают.

А сколько надо денег?

– Немного. Чтобы кормиться, ездить, покупать книги. Ещё немножко – чтобы помогать ближним.

Ездите вы много. К нам вот заглядываете...

– Очень люблю Петербург и бываю у вас примерно раз в полгода. В Питере у меня всегда замечательная аудитория, приходят люди из старой интеллигенции, знаете, которая раньше называлась НТИ – научно-техническая интеллигенция. Это мои зрители.
Словом, я всегда с огромным удовольствием приезжаю в Петербург. И в Вятку.

В Вятку?

– У меня там, во-первых, приятели, а во-вторых, там как-то особенно хорошо выпивается.

Лучше, чем в Питере?

– В Питере друзей моих старых почти не осталось. Кто уехал, кто...

Что, до такой степени, что даже выпить не с кем?

– Нет, что вы такое говорите! Выпить всегда есть с кем, по счастью.
Видите, сколько удовольствий ещё осталось!
«Смотрю на нашу старость с одобрением, мы заняты любовью и питьём; судьба нас так полила удобрением, что мы ещё и пахнем, и цветём».

***************************

думается уместным будет представить здесь стихотворное посвящение Вячеслава Карелина, которое так и называется

ГУБЕРМАНУ

В моём шкафу ни одного романа,
И в личной жизни их всё чаще нет,
Но есть четырёхтомник Губермана
И это неплохой эквивалент.

Нет, он не врач, но если склифасовский
Мне скажет всё, отбрасывай коньки,
Я отнесусь к судьбе по философски,
Прочтя четыре мудрые строки.

Запомню главное, отброшу лишнее
И в сотый раз пойму наверняка,
Что жизнь - короткое четверостишие,
Где так важна последняя строка.

Опять смеюсь от славных добрых шуток,
Чужую мудрость, запасая впрок,
Остаток жизни просто промежуток
Для втискивания самых лучших строк.

Пусть ты всю жизнь не вылезал из жопы,
Начать не поздно, можно прямо в ней.
Зато, какой скопил богатый опыт
Для строчки завершающей своей.

Живи во здравие, во всеуслышанье,
Задача благородна и легка,
Живи, чтоб завершить четверостишие,
Важней всего последняя строка.
 
СонечкаДата: Воскресенье, 31.12.2017, 11:45 | Сообщение # 328
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 279
Статус: Offline
29 декабря знаменитому актёру театра и кино Всеволоду Осиповичу Абдулову   исполнилось бы 75 лет...

вспоминает Матвей Гейзер:

Кажется, это было в 1977 году. После ужасной автокатастрофы Сева оказался в больнице в безнадежном состоянии. Произошло это в Тульской области вблизи города Ефремова.
Спустя время, когда Севу уже выписали из больницы, а во МХАТе отмечали 50-летний юбилей Олега Ефремова, счастливо закончившаяся автокатастрофа стала поводом для эпиграммы, которую на капустнике прочёл Владимир Высоцкий:

Здесь режиссёр в актёре умирает,
И вот вам парадокс и перегиб:
Абдулов Сева – Севу каждый знает –
В Ефремове чуть было не погиб…

Здесь уместно напомнить, что инициатором перевоза из больницы города Ефремова безнадежно больного Севы в Тульскую больницу был Высоцкий. Его доставили на вертолете. А когда Севу реанимировали, к нему пришли Станислав Говорухин и Владимир Высоцкий со списком дюжины ролей в фильме «Место встречи изменить нельзя» – на выбор.
Со сценарием фильма Сева был знаком ещё до катастрофы.

Посмотрев внимательно на посетителей, он сказал:– А если не поправлюсь к началу съемок…
– Не имеешь права, – почти серьезно заметил Высоцкий.
Как известно, в этом фильме Сева сыграл роль милиционера Соловьева. И как сыграл!
Помню, как тогда, в 1977 году, мама Севы – светлой памяти замечательная Елизавета Моисеевна Абдулова-Метельская – повторяла: «Он выживет, мой мальчик. Не может быть, чтобы я потеряла и третьего сына».
Кто знает, может молитвы её дошли до Небес, и они даровали ей и всем нам, любившим Всеволода Абдулова, ещё 25 лет счастья общения с ним.

Ушёл из жизни актёр,
 как все истинные праведники, быстро знойным, жарким летом 2002-го...

Его любили все, кто ценит в человеке бескорыстность и доброту, честность и великодушие.
В одной популярной московской газете некролог по Всеволоду Абдулову был озаглавлен: «Остался только голос»…
Не так это, не так!
В коротких заметках, посвящённых его памяти, я не буду подробно останавливаться ни на вечерах в доме Абдуловых, ни на творчестве Всеволода Осиповича в театре (он с юности был актёром МХАТа); ни на его работе в кинематографе (последние годы, правда, не на экране, а «за ним», – и в этой области он оставил заметный след).
Здесь уместно вспомнить мою давнишнюю беседу с Зиновием Ефимовичем Гердтом.
Я спросил его однажды, есть ли у него среди сыгранных им ролей в кино самая любимая.
На что он со свойственной только ему скромностью сказал:– Не могу ответить на ваш вопрос… Любимая моя роль? От автора – в ромовском фильме «9 дней одного года». И вообще иногда за экраном можно сказать гораздо больше, чем «с экрана».
Так вот, последние годы Всеволод Абдулов был чаще «за экраном», чем «на экране».
Но работал так же вдохновенно, добросовестно, как и в пору, когда снимался в кино.


В памяти тех, кто знал Всеволода Абдулова, кто общался с ним, навсегда останется его обаяние, лучащаяся доброта – всё это помогало людям, с ним общавшимся, как говорится, и в радости, и в горе.
И ещё – в памяти тех, кто хоть раз видел улыбку Всеволода Абдулова, она останется навсегда.

В моей книге «Семь свечей» есть очерк «Раневская и Михоэлс», посвященный Севе... Он, пробежав глазами текст, сказал:
– Мотя, ты, похоже, единственный летописец нашего дома.
Я дополню твою летопись и  ... он поводил меня через дворы своего детства до Тверского бульвара, вспоминал события, здесь происшедшие: драки с однокашниками, первое свидание «вот под этой аркой». Мог ли я тогда думать, что встреча эта окажется последней!

И уж коль упомянул о последней встрече, то расскажу и о первой.
Было это 14 июня 1978 года, в день памяти Осипа Наумовича Абдулова, отца Всеволода. Анастасия Павловна Потоцкая, вдова С. М. Михоэлса, представив мне молодого человека, показавшегося мне даже юным, сказала:
– Это Всеволод Осипович Абдулов. Юноша, в которого я влюблена давно, и никакие соперницы мне не страшны.
На что Всеволод ответил:
– Асенька, у вас не может быть соперниц, это у меня могут быть соперники.

Я обратил внимание на некую необычность: Анастасия Павловна Потоцкая, которой было тогда уже далеко за 60, называла Севу Абдулова по имени и отчеству, он же её – по имени.
Суть этого я узнал много позже, когда часто стал бывать в доме Абдуловых...

Думаю, это было в конце 80-х, когда он рассказал мне историю,  этой своей «фамильярности».
Я излагаю её по памяти, ибо и сегодня помню живой артистический рассказ Севы.

В 1947 году, гуляя с мамой по Тверскому бульвару, они встретили мужчину, который забавно играл с маленьким щенком. Сева решил, что это дрессировщик цирка. Ухватившись руками за мамину юбку, наблюдал он за всем происходящим.
Через какое-то время щенок, заметив Елизавету Моисеевну, бросился к ней с радостным визгом, а потом подошёл и сам хозяин. Он расцеловался с Елизаветой Моисеевной, чем немало удивил её сына. Потом, обратившись к Севе, сказал:
– Не бойся, поиграй с собачкой. Это твой братик. Твоя мама – его мама, а я – его папа.

Это был тот самый «знаменитый» щенок, подаренный Михоэлсу и Абдуловой за исполнение польки в новогоднюю ночь в ЦДРИ в 1947 году.
Это был тот же щенок, который, как вспоминала А.П. Потоцкая, в ночь убийства Михоэлса, когда ещё никто в Москве об этом не знал, спрятался под кровать, жалобно визжал, и выманить его оттуда было невозможно никакими приманками...
Когда после этой прогулки Сева с мамой вернулся домой, он устроил истерику:
– Почему мой братик не живёт в нашем доме?
После долгих уговоров решили так: Сева будет звонить «второй собакиной маме», её зовут Ася, и гулять с собакой они будут каждый день вместе.
Через несколько дней отец Севы принёс домой кота, который и заменил ребёнку собаку.
А «собакину маму», то есть графиню Анастасию Павловну Потоцкую, Сева с детства называл Асей.
Итак, почему Сева называл Анастасию Павловну Асей, я рассказал.
А почему она называла его по имени и отчеству?
…Спросил её однажды об этом. Ответила она мне так:
– Я не многих, очень не многих мужчин произвожу в рыцари. Но тех, кого произвожу в это высокое звание, не могу называть по имени.

Пройдут годы, и многие случайные знакомые причислят себя к «старым» друзьям Севы. Так его называли многие, даже те, кто мало был с ним знаком.
«Новые» друзья не добавят ничего к светлому понятию, имя которому – Всеволод Абдулов.


Сообщение отредактировал Сонечка - Воскресенье, 31.12.2017, 12:37
 
papyuraДата: Четверг, 18.01.2018, 12:11 | Сообщение # 329
мон ами
Группа: Администраторы
Сообщений: 1119
Статус: Offline
Письмо незнакомки

Всё началось с обычного письма со штемпелем Ленинграда на конверте, подписанного женским именем, незнакомым ему. Чем взволновало оно известного прозаика?
Спустя много лет она вспомнит:
«Лет с четырнадцати, когда я прочла „Повесть о лесах“, Паустовский как бы стал моим единственным советчиком и другом.
Позднее, после очень тяжелых родов, когда всё обошлось и мы с сыном остались живы, во мне стала бродить какая-то тяга к совершенно неведомому творчеству, но я сама никак не могла в себе разобраться...
Ощущение возвращённой мне жизни, бесконечного удивления перед ней, вероятно, и было в моём первом письме. И ещё — благодарность ему за то, что он своим творчеством помогает не огрубеть, не ожесточиться, помогает увидеть жизнь чуть-чуть не такой, может быть, какая она есть...»

...И вот она держит в руках присланную им фотографию с надписью: «Леле Лыжиной — заочному другу — от благодарного писателя».



Константин Георгиевич будет писать ей из Москвы и Ялты, Тарусы и Севастополя.
«Леля, я давно не был в Москве — ездил надолго в Болгарию — и совсем не знаю, что с Вами. Напишите.
Вас я не видел, но у меня такое ощущение, будто я Вас хорошо знаю, и потому хочу, чтобы Вы собрали все силы своего милого сердца и победили болезнь.
Я верю Грину — он был глубоко убеждён, что человек может делать чудеса.
Весной, в мае, я, должно быть, буду в Ленинграде, и если Вы захотите и это будет возможно и Вы не будете стесняться меня (моё несчастье в том, что многие меня стесняются, и это меня приводит в отчаяние), то я приду к Вам и буду Вам рассказывать всякие удивительные истории.
Сейчас я работаю, пишу пятую книгу (автобиографическую). Перечитываю Бунина.
Скоро выйдет отдельным изданием четвертая книга из автобиографического цикла („Время больших ожиданий“). Я пришлю её Вам.
Если Вы пришлёте мне несколько слов — будет хорошо. Будьте спокойны, мужественны.Ваш К. Паустовский»

***
Май 1960 г., Таруса
«...Есть вещи, о которых очень трудно говорить и писать. Они лежат где-то на границе сознания, в той области, где живёт поэзия и где рождаются чудеса (хотя в них принято не верить).
Одна из таких вещей — чувство родственности у людей, совершенно не знающих друг друга.
Я совсем не знаю Вас, но между тем часто испытываю тревогу за Вас и ловлю себя на том, что Ваша жизнь непонятным образом связалась с тем, что я пишу.
Когда я работаю, я всегда думаю о людях, ради которых пишу. И теперь среди этих людей — Вы...
До сих пор я ещё не написал ни одной своей книги в полную силу. Мне кажется, что я смогу написать ещё несколько хороших книг. И сознание даже отдалённого Вашего присутствия в этой жизни мне очень поможет.
Так я чувствую — это не пустые слова».
Октябрь 1960 г., Таруса
«...Как жаль, что Вы не были в моей деревенской избе. У меня над столом висит предсмертный портрет Блока — трагический и прекрасный. Я бы его Вам подарил на память о Тарусе...
Я остался в Тарусе совершенно один и буду жить в этом одиночестве, вероятно, до Нового года.
Сейчас стоит туманная, рыжая осень. В лесах горечь и тишина. Я много брожу по реке и лесам, думаю о всяческих событиях...
На днях выходит (в десятом номере «Октября») пятая автобиографическая повесть «Бросок на юг». Прочтите, пока критики не растерзали меня на части за эту книгу.
...Я уверен, что мы увидимся, и тогда я расскажу Вам кое-что в свое оправдание. Моя жизнь совсем не такая, как обычно её представляют.
Мне часто бывает очень трудно, почти невозможно трудно...
В ноябре я, должно быть, приеду в Ленинград на «Блоковские дни».
Встретятся ли они и нужна ли эта встреча?
Паустовский предупреждает Лелю о её возможном разочаровании, во что она, конечно же, не верит. А писатель уже полон замыслом «безумно свободной», как он говорит, книги, которая стала бы своеобразным продолжением «Золотой розы».
Книга эта останется недописанной, а потом и вовсе исчезнет...
Но не будем забегать вперёд.

Леля с трудом достала билет на вечер памяти Александра Блока в Пушкинском Доме. Паустовский в президиуме. Знает ли он, что она здесь, в зале?
Перерыв.
Сцена, где стоит покрытый чехлом рояль, мгновенно заполнилась любителями автографов.
Леля тихонько поднялась и встала в стороне, за роялем.
Константин Георгиевич поднял голову...
«...Я никогда не забуду тот вечер в Пушкинском Доме и рояль, за которым Вы стояли, и два Ваших слова: „Я — Леля“.
В тот вечер, несмотря на многие тяжести, моя жизнь подошла к небывалому, почти невозможному счастью, к чуду.
С тех пор я не перестаю благодарить судьбу за то, что встретил и хоть немного узнал Вас.
Мне всё это кажется незаслуженным счастьем. В это трудно сразу поверить.Как?
Человек с большой известностью, писатель, испытавший очень бурную и интересную жизнь, благодарит судьбу за встречу с молодой, прелестной, взволнованной женщиной, почти девочкой. Да, благодарит, и нет, по-моему, для меня большей награды за всё, что мне удалось сделать в жизни, чем Вы, Леля...»Это он скажет в письме потом, уже из Москвы.

«Всё сбылось и свершилось, рядом со мной человек, который понимает меня не только с полуслова, но понимает лучше и вернее, чем я сама». — Леля пытается вести дневник.
«Блоковские дни» в её родном городе на Неве навсегда останутся для нее «днями Паустовского».
Правда, они всё время на виду, на людях, возможности остаться наедине почти нет.
Писателя ждут в библиотеках и институтах, приглашают на спектакли, а он соскучился по Эрмитажу и Русскому музею, его тянет в Пушкин — Царское Село, и они едут туда вместе.
В электричке Константин Георгиевич показывает Леле план, нарисованный им со слов Ольги Форш, на котором изображён путь к ней на дачу, расположенную между Пушкином и Павловском. Здесь Паустовский мечтает прожить следующее лето, работая над новой рукописью.
«Я думаю о фантастической книге — книге о жизни, какой бы она могла быть, если бы я строил её по своим желаниям...»

О, эта вечная власть несбывшегося!..
Нет, не сбудется мечта, писатель не увидит больше Северной столицы, и мы с вами никогда не прочтём книги, о которой он говорит Леле: «Я пишу её во внутреннем посвящении Блоку, Пастернаку и Вам».
«Не будем говорить о любви, потому что мы до сих пор не знаем, что это такое» — так, печально и загадочно, оканчивается рассказ Паустовского «Ручьи, где плещется форель».
Почему?
«Когда я писал „Ручьи, где плещется форель“, я никого в то время не любил, — пишет он Леле из гостиницы „Европейская“ перед самым отъездом. — Было глухое время в моей жизни. Тогда я написал, что никто не знает, что такое любовь. Может быть, это плеск форели в реке, низкие звезды за окнами, печальный голос женщины.
И вот, сейчас мне дорого всё, что связано с Вами, даже каждый пустяк.
Всё — и сырой туманный воздух, налетающий с Финского залива, Пергамский зал Эрмитажа, Куинджи в Русском музее, тот вечер, когда падал медленный снег, и я пришёл к Вам на 7-й этаж и впервые ощутил страшную тревогу перед будущим и какую-то глубокую сияющую прелесть Вашего существа. Это был рок, судьба, от неё не уйти.
Очевидно, недаром Вы нашли меня в Москве и недаром я, не видя Вас, всё время думал о Вас, где бы ни был...
Почему-то после вчерашнего вечера я всё думаю о том, как мы ехали в чёрной и тихой машине вдоль набережной Невы и как уходили вдаль речные ленинградские фонари.
Я всё люблю — каждый речной фонарь вблизи и вдали, каждое дерево, каждую вещь — всё, на чём хотя бы на мгновение останавливался Ваш взгляд. Я ничего не знаю, кроме того, что сердце разрывается от нежности к Вам и от горечи неизбежной разлуки.
Я продал бы за бесценок свою душу чёрту, лишь бы вернуть свою жизнь хотя бы на 30 лет назад — и для Вас, и для своей работы, — сколько бы я тогда смог написать.
Если меня не будет, то я бы хотел одного — чтобы Вы хранили память обо мне не только как о писателе, а как о совершенно своём, близком и преданном Вам человеке.
Берегите себя очень и очень. Вы должны жить ясно, хорошо, спокойно.
У вас есть мальчик, научите его любить поэзию жизни и хорошие книги (в том числе и мои), научите его быть человеком мира, добра и благородства».
Что было дальше?
Страницы писем, достойные стать страницами книг.
Встречи в Севастополе — городе, где, по словам Паустовского, особенно сильно ощущается то состояние, которое Грин называл «властью несбывшегося»...
14 июля 1968 года, услышав по радио горькую весть, Леля — Елизавета Аркадьевна Лыжина — оставит в дневнике запись: «Умер К. Г. Паустовский. Оборвалась последняя паутинка надежды увидеть его ещё раз...»
Зимой 2002 года внезапно оборвалась и её жизнь. Тайну — был ли их роман чисто платоническим или нет — она унесла с собой.
Но перечитайте «Ручьи, где плещется форель»: «Бывают истории, которые промелькнут и исчезнут, как птицы, но навсегда остаются в памяти...»
И вдруг понимаешь, что духовное чувство, озарившее жизнь, способно пережить тех, кому оно было даровано, перетекая в иные времена — в дар другим. Быть может, и несбывшееся тоже не исчезает бесследно?..
 
МарципанчикДата: Суббота, 10.02.2018, 10:24 | Сообщение # 330
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 414
Статус: Offline
Жизнь пренеприятная штука, но сделать ее прекрасной очень нетрудно. Для этого недостаточно выиграть 200000, получить Белого Орла, жениться на хорошенькой, прослыть благонамеренным — все эти блага тленны и поддаются привычке.

Для того, чтобы ощущать в себе счастье без перерыва, даже в минуты скорби и печали, нужно: а) уметь довольствоваться настоящим и б) радоваться сознанию, что «могло бы быть и хуже».
А это нетрудно:

Когда у тебя в кармане загораются спички, то радуйся и благодари небо, что у тебя в кармане не пороховой погреб.

Когда к тебе на дачу приезжают бедные родственники, то не бледней, а торжествуя восклицай: «Хорошо, что это не городовые!»

Когда в твой палец попадает заноза, радуйся: «Хорошо, что не в глаз!»

Если твоя жена или свояченица играет гаммы, то не выходи из себя, а не находи себе места от радости, что ты слушаешь игру, а не вой шакалов или кошачий концерт.

Радуйся, что ты не лошадь конножелезки, не коховская «запятая», не трихина, не свинья, не осел, не медведь, которого водят цыгане, не клоп…

Радуйся, что ты не хромой, не слепой, не глухой, не немой, не холерный…

Радуйся, что в данную минуту ты не сидишь на скамье подсудимых, не видишь пред собой кредитора и не беседуешь о гонораре с Турбой.

Если ты живешь в не столь отдаленных местах, то разве нельзя быть счастливым от мысли, что тебя не угораздило попасть в столь отдаленные?

Если у тебя болит один зуб, то ликуй, что у тебя болят не все зубы.

Радуйся, что ты имеешь возможность не читать «Гражданина», не сидеть на ассенизационной бочке, не быть женатым сразу на трёх…

Когда ведут тебя в участок, то прыгай от восторга, что тебя ведут не в геенну огненную.

Если тебя секут березой, то дрыгай ногами и восклицай: «Как я счастлив, что меня секут не крапивой!»

Если жена тебе изменила, то радуйся, что она изменила тебе, а не отечеству.

И так далее…
 
Последуй, человече, моему совету, и жизнь твоя будет состоять из сплошного ликования.

А.П. Чехов
«Жизнь прекрасна! (Покушающимся на самоубийство)»
1885


Сообщение отредактировал Марципанчик - Суббота, 10.02.2018, 10:29
 
ВСТРЕЧАЕМСЯ ЗДЕСЬ... » Наш город » ... и наша молодость, ушедшая давно! » линия жизни... (ДИНА РУБИНА И ДРУГИЕ)
Поиск:

Copyright MyCorp © 2018
Сделать бесплатный сайт с uCoz