Город в северной Молдове

Четверг, 21.09.2017, 18:47Hello Гость | RSS
Главная | линия жизни... - Страница 6 - ВСТРЕЧАЕМСЯ ЗДЕСЬ... | Регистрация | Вход
Форма входа
Меню сайта
Поиск
Мини-чат
[ Новые сообщения · Участники · Правила форума · Поиск · RSS ]
Страница 6 из 22«12456782122»
ВСТРЕЧАЕМСЯ ЗДЕСЬ... » Наш город » ... и наша молодость, ушедшая давно! » линия жизни... (ДИНА РУБИНА И ДРУГИЕ)
линия жизни...
Старый занудаДата: Воскресенье, 16.12.2012, 08:11 | Сообщение # 76
Группа: Гости





ПАМЯТИ НИКОЛАЯ АНЦИФЕРОВА (1930–1964).

...Весной 1952 года в редакцию молодежной газеты «Комсомолец Донбасса» зашел «невысокого роста паренек в резиновых сапогах, в дешевом пиджачке и кургузой кепочке. Стряхнул на пороге опилки с сапог, глухо спросил: «По стихам кто здесь работает?». Ему указали. Паренек шагнул к столу и протянул несколько тетрадных листков. Просто, по-свойски сказал: «На вот, глянь».

Так вспоминал впоследствии «крестный отец» поэта и его первый творческий наставник писатель Анатолий Мартынов.
Стихи тут же пошли по рукам. А через несколько дней появились в печати. Немного грубовато, с лукавинкой, но в то же время с явной теплотой автор рассказывал землякам о своих друзьях-шахтерах. И Донбасс впервые услышал имя, которое вскоре станет известно всей стране: Николай Анциферов.
Его биография — в его стихах. Детство — такое же, как у большинства мальчишек, выросших в шахтерских поселках. Оккупация отчего края гитлеровцами, послевоенная разруха. Учеба в ремесленном училище и, наконец, не по летам тяжелая, самостоятельная работа:

В том голодном сорок седьмом
Я, голодный, семнадцатилетний,
Хлеб пошел добывать горбом...


В этих стихах содержатся реальные подробности жизни поэта. Действительно, Николай Анциферов родился за семнадцать лет до описываемых событий, 28 октября 1930 года, в городе Макеевка. А если уж говорить абсолютно точно, по-анциферовски, на «незабвенной» шахте «София» (позже она носила имя А. Батова).

О первых своих производственных трудностях и огорчениях поэт напишет впоследствии с добродушной улыбкой. Ведь «шахтный слесарь пятого разряда», как на крыльях впорхнувший в горняцкую нарядную, был встречен здесь, мягко говоря, без особого энтузиазма. Но уже вскоре он с нескрываемой радостью слышит за спиной одобрительные голоса соседок. И отец, почетный шахтер, «называет меня дома Колькой, под землей Степанычем зовет».

Когда же «батьке» перевалило за шестьдесят и его стали настойчиво провожать на пенсию (вообще-то шахтеры уходят на заслуженный отдых в пятьдесят лет), сын скрупулезно подсчитал:

Двенадцать лет шахтер
не видел свет,
А под землею годы эти прожил...


Оказывается, если сложить все смены, проведенные отцом под землей, набирается целых 12 лет беспрерывного (и беспросветного!) труда. Пятая часть жизни!
Наверное, найдутся скептики, которые усомнятся: разве можно, дескать, всерьёз жалеть о разлуке с такой каторжной работой, а тем более любить ее и гордиться ею!
Можно! Иначе не родились бы эти лихие строки, вырвавшиеся на свет из каменных недр:

Я работаю, как вельможа,
Я работаю только лежа.
Не найти работенки краше,
Не для каждого эта честь.
Это — только в забое нашем:
Только лежа — ни встать, ни сесть.


Нет, угрюмый и раздражительный тип, недовольный жизнью, обиженный на весь белый свет, не способен на такое восприятие и описание шахтерской доли.
Оптимизм, юмор — характерные черты поэзии нашего земляка. И именно эту особенность его таланта высоко ценил Александр Твардовской.

Н. Анциферов близок А. Твардовскому и образностью речи своих героев, богатой поговорками, притчами, прибаутками. Он мастер диалога и полилога. Вот, например, бытовая сценка из стихотворения «Смотрины»:

— Вы слыхали? Подумать только! —
Бабы ахают. — Ну и ну!
Отчубучил Анциферов Колька!
Из Москвы приволок жену...
— С маникюром?..
— Кажись, с маникюром...
— И в мущинских штанах?
— Нет, кажись.
— А лицо?
— Так себе...
— Хороша!
— Ничего...
— Да больно тош-ш-ша-а...
— В чем душа...
— А кому пойдет впрок
Тамошняя пища:
Утром — чай,
В обед — чаек,
Вечером — чаище...


Разве не узнаем мы по безымянным репликам, будто воочию, неугомонных и вездесущих блюстительниц строгих нравов и распространительниц поселковых «последних известий»?!
Как они колоритны, неповторимы в своей выразительности и по-житейски трезвы в суждениях:

...Всю неделю по всякому поводу
Тараторил смотринный штаб:
— Молодая ходила по воду...
— Не косится на здешних баб...
В результате насчет москвички
Заболевший вопрос решён:
«Есть москвички — отпетые птички.
Есть — пригодные и для жён».


Существует выражение: «Вышел из народа...».
Николай Степанович никогда не выделял себя из шахтерской массы, не отстранялся от её нужд и радостей. Но разлуки с «кормилицей-шахтой» бывали.
После окончания вечерней школы поступил в Московский Литературный институт имени А. М. Горького. Но домой приезжал при первой возможности. Не пропускал матчей донецкого «Шахтера», за который преданно болел…
В стародавние времена, я был дружен со студентом Литературного института им. Максима Горького Женей Чертковым - после окончания института, Евгений стал драматургом и его пьесы появились в севастопольских и московских театрах. Женя был, скажем мягче, малодействующим председателем севастопольского городского литературного объединения имени Ивана Новикова-Прибоя и Иосифа Уткина, а я его боевым заместителем.
Женя любил поговорить! Особенно, когда соточку пропустит вместе со мной - это дело он любил больше литературы, впрочем, сейчас ни граммульки в рот не берёт!..
И, когда он уезжал на очередную сессию, я, когда-то пытавшийся поступить в Литературный, но так и не принятый, - до сих пор в архивах института хранится моё свидетельство об окончании десяти классов вечерней школы! - ждал его с нетерпением, чтобы узнать московские и институтские новости.
И новости были. Всегда...
В Литинститут пожаловал собственной персоной Жан Поль Сартр.
И, когда все официальные прибабахи были соблюдены, проведены были соответственные собрания-втыкачки, где предупреждалось, вопросов никаких этому идеологу леворадикального движения и критику марксизма не задавать, и вообще, держать с " не нашим человеком " ухо востро.
Глава французского экзистенциализма, книг которого, ни при какой погоде, ни один из студентов не читал, сидел на сцене рядом с ректором института Пименовым, который и представлял гостю студентов, имена которые ничего ему не говорили!
Это было время, когда француз-философ знакомился с советскими писателями.
Говорят, Сартр посетил даже Политехнический, где молодой поэт Андрей Вознесенский читал свою «Треугольную грушу»...

Жан Поль Сартр внимательно всматривался в молодые, но уже испорченные институтом и временем, лица. И каждому, — почти каждому! — задавал единственный вопрос:

Почему, молодой человек, вы решили стать поэтом?

И переводчик, — сотрудник КГБ, — переводил добросовестно. — в зале были студенты и преподаватели, понимающие французский!
И поэты отвечали:

«Чтобы быть полезным своему народу», — говорил один.

«Хочу воспеть мозолистые руки рабочего класса!» — вторил ему следующий.

И прочие пииты давали такие же «правильные», очень правильные ответы .

Жан Поль Сартр явно скучал и не скрывал этого.

Но вот на сцену вышел толстогубый детина с красной прыщеватой рожей и начал читать стихи:

Я работаю, как вельможа,
Я работаю только лёжа...

И дальше было ясно, что «вельможа» — это шахтёр и уголёк он рубает только лёжа, так сказать, в узком штреке...

Хорошие, прямо сказать, стихи. Уровень большого таланта
. Даже в подстрочном переводе на французский это чувствовалось!

Жан Поль Сартр встрепенулся. Где эти скучающие глаза, где эта стариковская сутулость, — старик в понимании студентов Литинститута, в то время Сартру было только пятьдесят пять!

— С тобою всё ясно, юноша! Ты здесь находишься по причине таланта. Талант и только талант может воспеть свою родину... Надеюсь, это ты тоже понял!? -перевели «вельможе» слова Сартра.

Поэт с прыщеватой физиономией, захохотал:

— Я захотел стать поэтом потому, что знаю: девочки поэтов любят. И чем лучше из меня будет поэт, тем сильнее меня будут они любить. Даже с такой рожей, как у меня!

Жан Поль Сартр вскочил со своего места, обнял паренька и произнёс:
— Ты — красив! Из тебя выйдет поэт. И — большой! Из тебя. Единственного! Как твоя фамилия? Я буду следить за тобой.
— Колька...Николай Анциферов!..

Ох, лукавил Николай Анциферов ... к этому времени у него было много чего написано и не ради женских чар стал он писать честные, а потому, «антисоветские» стихи и поэмы, о которых ни Сартр, ни его литературные учителя не знали и не догадывались...
Не думал никто из них, что в этом студенте, прикидывающимся валенком, в уличном мальчишке, приехавшем из далёкой Макеевки, живёт большой поэт.
Его одного Жан-Поль-Сартр выделил из всех и это, наверное, повлияло на то, что он стал москвичом и начал «рубать уголёк» в столице «нашей Родины», став заведующим отделом поэзии журнала «Москва».

В столице его быстро заметили. Стали приглашать на творческие вечера. Афористичные, отчеканенные строки нашего земляка часто еще до публикации становились широко известными в литературной среде. Стихи Анциферова высоко оценивали Николай Тихонов и Ярослав Смеляков, Николай Асеев и Сергей Смирнов, Василий Федоров и Николай Рубцов.

С Рубцовым мы учились на одном курсе, занимались в одном творческом семинаре, и Николай не раз просил меня познакомить его со знаменитым земляком, который после работы часто приезжал к донбассовцам в общежитие.
Я показал стихи Рубцова Анциферову, и он разрешил мне пригласить однокурсника в нашу комнату…

Впоследствии двух Николаев до конца дней связала крепкая дружба...
А когда Анциферова не стало, Рубцов посвятил его памяти одно из лучших своих, загадочных по пронзительности чувств и печальному предвидению стихотворений:

На что ему отдых такой?
На что ему эта обитель,
Кладбищенский этот покой -
Минувшего страж и хранитель? -
Вы, юноши, нравитесь мне! -
Говаривал он мимоходом,
Когда на житейской волне
Носился с хорошим народом.
Среди болтунов и чудил
Шумел, над вином наклоняясь,
И тихо потом уходил,
Как будто за все извиняясь...
И нынче, являясь в бреду,
Зовет он тоскливо, как вьюга!
И я, содрогаясь, иду
На голос поэта и друга.
Но - пусто! Меж белых могил
Лишь бродит метельная скрипка.
Он нас на земле посетил,
Как чей-то привет и улыбка.

Н.РУБЦОВ
1966

Увы, стихи оказались пророческими. Будто впрямь на голос поэта и друга ушёл вскоре из земной жизни и сам Николай Рубцов, кстати, написавший в одном из стихотворений: «Я уйду в крещенские морозы…».
И его не стало на Крещение.
Но светит его «звезда полей, и сверкают лучистыми гранями» «как глыба антрацита» (слова С. Смирнова) стихи Николая Анциферова.

«Сказать имею право!» — решительно заявил он в своей первой книге «Дайте срок»:

О Донбассе пишут в географии,
Что Донбасс — край угля
и металла.
Верно. Но для полной биографии
Это очень сухо, очень мало.
Кажется, есть песня о Донбассе,
Терриконы и копры воспеты.
Верно, есть такие. Я согласен.
Только это — внешние приметы.
Я хочу сказать о земляках.
Может быть, получится коряво,
Все-таки
Горняк
О горняках,
Как могу,
Сказать
Имею право.


И сказал, хотя ему мешали это делать...
Некоторые его стихи мне удалось впервые опубликовать лишь через много лет после смерти Николая Анциферова. Ведь его шахтеры — не плакатные «солнцерубы», а нормальные «подземные» люди в их неприкрашенных буднях и бесхитростных праздниках…

Но даже будучи зав. поэтическим отделом журнала «Москва», не мог он напечатать свои подлинные стихи...
И лишь после неожиданной смерти поэта, в 1991-м, журнал «Донбасс» опубликовал подборку ранее не издаваемых стихотворений...

В поэме «Нахаловка», написанном Анциферовым ещё в пятидесятые годы, есть любопытный эпизод.
В Нахаловке, в этом шахтёрском убогом городишке-посёлочке, забытой Богом и начальством , шахтёры соорудили себе для жилья убогие лачуги. И , мимо этих покосившихся домишек «на легковых автомобилях деляги катят в коммунизм» - приехал посредственный режиссер, снимавший фильм о дореволюционном Донбассе и... страшно обрадовался, увидев скособоченные домишки шахтёров, разбитые дороги, грязь и пьянство потомственных шахтеров... ему, видите-ли, не надо строить дорогих декораций.

И в этом же фильме, Николай Анциферов играл в массовке. За трояк. И пропил этот трояк за упокой души своего товарища-шахтёра, зарезанного в пьяной драке.

Глядит посёлок в полудрёме
Уж не один десяток лет
И ничего не видит кроме
Шахтёрских радостей и бед.


А шахтёрские радости - это беспробудное пьянство, после долгих и утомительных смен...

Мне б сейчас хотелось написать, «... и предсказания Жана Поля Сартра сбылись», но я так не напишу, выпустив первую, - высокоталантливую! - книгу стихов, Поэт покончил с собою в 1964 году, не дожив до тридцати пяти лет...

Лезинский Михаил Леонидович
Хайфа, Израиль
 
ГостьДата: Воскресенье, 23.12.2012, 07:58 | Сообщение # 77
Группа: Гости





Зарубки на сердце
Последнее московское интервью

Наша беседа состоялась 26 февраля 1998 года, за день до отлета Анатолия Наумовича в Нью-Йорк. Я пришла взять короткое интервью, о котором просило одно зарубежное издание.

Завтра улетать, тьма всяких дел, а мы неспешно говорим, неспешно застольничаем.
Анатолий Наумович словно бы хочет задержать, остановить время...


Слушаю запись этой беседы — напористый голос, молодой смех...

И. Р.: Я привыкла, что мы беседуем с вами всегда в Переделкине. Если для печати, под диктофон, то в кабинете, а чаще всего просто на переделкинских дорожках. Вы даже на одной из подаренных мне книг написали: “На память о наших прогулках в Переделкине”. Но в эту зиму погулять вместе не пришлось — вы все время в городе. Ваши читатели, наверное, думают, что Рыбаков по-прежнему живет на Арбате, а вы — в “доме на набережной”: из одного окна — бесподобная панорама Кремля, из другого — храм Христа Спасителя.
А. Р.: В последнее время в результате всяких разъездов, переездов, происходящих в каждой семье, мы с Таней очутились в знаменитом “доме на набережной”, описанном Юрием Трифоновым. Здесь Таня жила девочкой. Ее отец был заместителем Микояна, депутатом Верховного Совета. В 1937 году арестован и вскоре расстрелян. Мать осуждена на восемь лет, как жена “врага народа”. Таню маленькую вместе с братьями из дома выбросили. Она осталась на попечении тетки. Ее два старших брата погибли на фронте. В конце 80-х—начале 90-х годов появилась возможность переехать в этот дом. Я спросил: “Таня, ты хочешь сюда вернуться?” Она поехала, посмотрела, постояла в подъезде и сказала: “Да, давай переедем”.
И. Р.: В этом доме ведь жили многие, кто творил революцию и кто вошел в вашу арбатскую трилогию.
А. Р.: Тухачевский, например. Он выведен в “Страхе”. В этом романе я как раз говорю об обитателях пересыльного дома, куда попадали из Кремля и откуда отправлялись в тюрьмы и лагеря. Его называли допром — домом предварительного заключения. Здесь есть музей, где собраны материалы о судьбах жильцов, расстрелянных, репрессированных. Я встречаю там их потомков. Они знают мои книги, читали в них про своих родителей, бабушек, дедушек.
И. Р.: На московской книжной ярмарке меня приятно удивил “хвост” не в несколько человек, а длиннющая очередь, тянувшаяся вдоль стендов других издательств к “Вагриусу”, где красовался ваш “Роман-воспоминание”. Мало того, что люди стояли терпеливо, чтобы купить новую книгу, в руках у многих были прежние ваши издания, так что вам пришлось надписывать и их тоже. Глядя на этих сегодняшних ваших читателей, я невольно вспомнила об огромных бумажных мешках писем, которые регулярно доставлялись в редакцию “Литгазеты”, где я тогда работала, после выхода в свет “Детей Арбата”. Представляю, сколько их было в “Дружбе народов”, поднявшей в результате публикации романа свой тираж до полутора миллионов, какие пачки приносили вам домой...
А сейчас, десять лет спустя, есть ли отклики на “Роман-воспоминание”?
А. Р.: Сейчас, сама знаешь, с серьезной литературой обстоит иначе: ее издают во много раз меньше, покупают во много раз меньше и читают во много раз меньше. “Дети Арбата” были изданы в Советском Союзе тиражом 10,5 миллионов экземпляров и явились — что ж, дело прошлое, и об этом можно говорить прямо — литературной бомбой, направленной против Сталина.
И естественно, что роман на столь жгучую тему имел колоссальную почту. Есть писатели, которые считают: главное — написать, главное — себя выразить, а читают их или нет — это для них не так уж и важно. Я не такой автор. Мне хочется иметь читателя, и я строю свои произведения так, чтобы в них была внутренняя тяга: что дальше, как поведут себя герои? Чтобы читатель, сопереживая, сам включался в творческий процесс, становился собеседником автора.
И. Р.: Я помню, вы рассказывали, что отклики на “Детей Арбата” оказались хорошим подспорьем для дальнейшей работы.
Шесть тысяч писем от бывших репрессированных, детей и внуков “врагов народа”, работников правоохранительных органов, военных... Потрясающие биографии, совершенно невероятные ситуации, реалии жизни, быта, политики тех лет.
В “Страхе”, втором романе трилогии, вы говорили, использован ряд приведенных в письмах сведений, эпизодов, а иногда и судеб... если бы из эпистолярного самотека составить документальную книгу, она стала бы уникальным свидетельством того страшного, трагического времени.
А. Р.: Книга действительно могла бы быть уникальной. Что же касается “Романа-воспоминания”, то он издан в “Вагриусе” тиражом 20 тысяч экземпляров, по сегодняшним меркам это совсем не мало, разошелся мгновенно и будет допечатываться.
Что такое “Роман-воспоминание”?
Это история моего поколения. Я родился в 1911 году. Мне казалось, что моего поколения уже нет, что оно все выбито — или в сталинских тюрьмах и лагерях, или на войне с гитлеровским фашизмом. Но выяснилось, что кто-то, к счастью, жив и даже книжки еще почитывает. (Смеется.) Они моложе меня, но где-то их жизненные пути пересекались с моим. Вчера я получил письмо, которое вернуло меня в 45-й год. В “Романе-воспоминании” есть эпизод о том, как однажды — это было осенью 45-го в Германии, когда шла демобилизация старших возрастов, — меня вызвали в военный трибунал. Там мне вручили справку, как сказали бы сейчас, судьбоносную: за проявленное отличие в боях с немецко-фашистскими захватчиками ОСВОБОЖДЕН от отбытия назначенного по статье 58-10... наказания —административная высылка из Москвы... по приговору Военного трибунала НКВД... от 10 января 1934 года. А дальше — самое важное: признан НЕ ИМЕЮЩИМ СУДИМОСТИ. И подпись: председатель военного трибунала воинской части, полевая почта такая-то, гвардии капитан юстиции Долженко. Представь себе, вчерашнее письмо от этого самого Долженко. Подтверждает, что он в октябре 45-го снял с меня “отметину”. Справка давала мне возможность писать в анкетах “не судим” и поселиться в Москве. Теперь Долженко — полковник юстиции, живет в Ивано-Франковске.
И. Р.: Вы впервые предстали как публицист, не скрывающий свои политические пристрастия, свою печаль, свой гнев.
А. Р.: Да, я отношусь отрицательно к гайдаровско-чубайсовским реформам, к тому, как они проводятся. Меня никто не может упрекнуть в том, что я за старую советскую систему. Удар, который нанесли “Дети Арбата”, вся трилогия, — не знаю, кто еще в литературе нанес такой удар именно по этой бесчеловечной сталинской системе. Я хотел, чтобы она была заменена другой социальной системой, при которой на деле были бы соблюдены интересы народа, где была бы социальная справедливость и социальная защита. Путь дикого коррумпированного капитализма, по которому двинули страну, он вообще античеловечный. Это не путь для России. Россия никогда его не примет. Этот путь, эта политика на руку только противникам демократии. Потому что народ ставит знак равенства между демократией и тем, что натворили наши “демократы”...
Быть заведующими лабораториями — это их потолок. В большом хорошем институте, возглавляемом умными людьми. Там они еще могли бы руководить.
А страной — наруководили, да так, что рухнули и производство, и наука, и образование, и культура.
Бардак, одним словом.
И. Р.: “Уж больно вы грозны, как я погляжу”. Что бардак — не согласиться невозможно. Но разве вину за это надо возлагать на молодых реформаторов, на гайдаровскую команду? А коммунисты, получается, ни при чем?
А. Р.: Повторяю, никто не может меня обвинить, что я защищаю советскую власть, старую систему. Я делал все, что в моих силах для того, чтобы она пала, но я также считал, что из того положения, которое было в 85-м году, имея власть, можно будет выбраться. А все было в руках у Горбачева. Ему выпал исторический шанс — изменить судьбу страны. Генеральный секретарь партии, фигура неприкасаемая. Он себя считал реформатором и мог спокойно перевести страну на другие рельсы.
В “Романе-воспоминании” я передаю стенографически точно свой разговор с А. Н. Яковлевым в 86-м году. Я говорил ему, что нужно
возвращаться к нэпу: банки, тяжелая промышленность, транспорт — у государства, все остальное, включая торговлю, у частника. Прошло более десяти лет с той поры, и мы производим сейчас одну треть того, что производили тогда. Доэкспериментировались. В 1921 году страна была разрушена после двух войн — первой мировой и гражданской. Я отлично помню то время.
Заводы и фабрики стояли. Рабочие разбежались по деревням. Все растаскивалось, сжигалось, уничтожалось нещадно...
Мы жили на Арбате, в огромном доме, описанном мной в моих книгах. Лифт не действовал, отопление зимой не работало, мы ставили “буржуйку”, если дрова кончались, топили мебелью. Магазины пустые. Мы получали по сто грамм хлеба в день. За этими ста граммами надо было еще выстоять очередь. И я стоял с номером, написанным на руке...
А в 1923 году уже все было.
Одним ленинским декретом ввели нэп, и все изменилось, разруха кончилась. Были недовольные среди коммунистов, кричали: это возврат к капитализму, имелись даже случаи самоубийства. Ленин не побоялся. Так надо руководить, так реформировать страну.
Г. Я. Сокольников, народный комиссар финансов, которого Сталин расстрелял, ввел твердую валюту — червонец.
Российский червонец, свой! В гораздо более тяжелых условиях, чем нынешние, он осуществил денежную реформу 1922—1924 годов.
Долларовую удавку, знаешь ли, себе на шею не накинули.
Бедные были, но по миру не пошли с протянутой рукой.
За два года все неузнаваемо изменилось. За два года!
Отменили продуктовые карточки. На Арбате открылись частные магазины.
Было все. В Охотном ряду снова рубили мясо. На Смоленском рынке торговали всякой снедью, и чего там только не было! Молочницы ходили по домам с бидонами, мужики разносили картошку, зелень... Страна, разрушенная за семь лет войны белыми, красными, зелеными — какими хочешь, — оправилась в считанные месяцы, восстанавливалась, поднималась.
И. Р: Анатолий Наумович, вы так восторженно говорите о ленинской политике, как будто были членом партии большевиков и остались верным ленинцем, но вы же ни в какой партии никогда не состояли. Не обессудьте, но взгляд вашего ровесника Семена Израилевича Липкина, который написал блестящую статью в “Знамени” о “Романе-воспоминании”, кажется мне более зорким. “Конечно, нэп — смелое и разумное решение Ленина, но Ленин такое же зло, как и Сталин... Ради того, чтобы укрепилась его власть, он готов был идти на любые преступления против своих сограждан”.
А. Р.: Я много раз говорил, что не могу поддержать ленинский тезис: что полезно для революции — то нравственно. Я возражал против этого еще в “Детях Арбата”.
Руководить — значит предвидеть. Не сумели — предвидеть.
Более того, не сумели вовремя уловить первые сигналы распада экономики, сигналы бедствий.
С этих позиций я критикую Горбачева.
Он оказался не лидер. Вот в чем его беда. Не лидер...
Сейчас — уже почти пятнадцать “перестроечных” лет — и ничего власть предержащие сделать не могут. Поэтому я критически отношусь к сегодняшнему руководству, не скрывал этого в книге и не скрываю в публицистических выступлениях.
И. Р.: Перед тем как отправиться к вам, я еще раз полистала “Роман-воспоминание” и вроде бы нашла ответ на вопрос: что сподвигло вас на его написание?
Я бродил по дорожкам Переделкина, где прожил более сорока лет рядом с другими писателями. Из них я остался один — самый долголетний здесь житель... Переделкино навсегда сохранится в памяти России — здесь жили ее писатели, их ломали, угнетали, высылали, расстреливали, и все равно они были. Они ничего не могли изменить. И может ли что-то изменить литература? В стране Пушкина и Толстого появился Сталин, в стране Гете и Шиллера возник Гитлер. Однако, не будь Пушкина и Толстого, Гете и Шиллера, человечество бы совсем одичало. И без писателей, живших и творивших в невыносимых условиях, одичала бы и наша страна. И то, что знаю я об этой литературе, о людях, ее творивших, я должен рассказать, рассказать, как жил и работал писатель в моем времени, в XX веке, самом кровавом в истории человечества...”
А поверх этого, что все-таки заставило вас сделаться мемуаристом? Пусть ваша книга не просто автобиографические записки, а именно роман-воспоминание, но все же в основе — мемуары, и заново пройден весь жизненный путь, писательский, человеческий.
А. Р.: Поверх? Скажу. Мне 87 лет. Когда я сел писать “Роман-воспоминание”, мне было 85. Можно бодриться сколько угодно. Можно слушать: ах, как вы молоды, как прекрасно выглядите, ах, как вы то, се... Да, я чувствую, что еще работоспособен, и когда умру — не знаю, но знаю, что мне осталось меньше, чем я прожил. Это ясно. Между прочим, я ведь инвалид войны первой группы.
Так что я не вечен.
Но о своих болячках никогда никому не говорил.
Как никогда никому не говорил, что сидел, был в ссылке. Об этом узнали только после “Детей Арбата”.
И о здоровье — так же. Хотя на вид все хорошо, но не известно...
Не будем об этом. Во всяком случае, закончив “Прах и пепел”, я надеялся, что судьбой мне будет отпущено, по крайней мере, еще пара лет. И передо мной встал вопрос: взяться за новый роман или написать свою жизнь.
И я решил — напишу свою жизнь. А если судьба еще расщедрится и продлит мой срок на земле, тогда примусь за роман. Его можно оборвать, можно оставить недописанным. “...Не допив до дна бокала полного вина”. И еще. Героям моих книг я, не скупясь, раздавал факты, моменты, коллизии своего, можно сказать, полагаю, непростого пути. А написано в общем немало. И почти все книги относятся к той или иной трилогии.
“Кортик”, “Бронзовая птица”, “Выстрел” — одна.
“Приключения Кроша”, “Каникулы Кроша”, “Неизвестный солдат” — вторая,
“Дети Арбата”, “Страх”, “Прах и пепел” — третья.
Между прочим, все не бросовое чтение. (Смеется.)
Но, конечно, арбатская трилогия — главный труд моей жизни.
Это и критика отмечает, а Липкин в той самой статье в “Знамени” поставил “Детей Арбата” в такой ряд...
И. Р.: И не только в ряд, — извините, ради Бога, что перебиваю, — но и — что очень существенно — в контекст времени: “Как странно, даже загадочно: великие книги Солженицына, книги Булгакова, Бабеля, Зощенко, Платонова, Гроссмана, “Тихий Дон” (Шолохова?), “Дети Арбата” и “Тяжелый песок” Рыбакова возникли в самую жестокую, в самую несвободную, в самую античеловеческую пору истории России.
Сила человечности оказалась сильнее дьявольской мощи большевизма.
Так решил Тот, Кто создал человека”.
Еще раз прошу извинения, что перебила. Но, кстати, вы почему-то, в отличие от Липкина, не назвали “Тяжелый песок” — он, правда, вне трилогий, но, по-моему, “томов премногих тяжелей”.
Для меня, во всяком случае, он не только прорыв в еврейскую тему, хотя прежде всего именно это важно, конечно. Но какая история любви, какие герои, какая трагическая судьба и какое мастерское художественное письмо автора! Дорогого стоят и эпиграф из книги “Бытия”: “И служил Иаков за Рахиль семь лет, и они показались ему за несколько дней, потому что он любил ее”, и библейская концовка романа: “Веникойси, домом лой никойси” — “Все прощается, пролившим невинную кровь не простится никогда”. И такое молвлено в нашей печати в 1977-м!
А. Р.: Сейчас выходит много мемуаров, встречаются воспоминания известных писателей еврейского происхождения. Читаешь и не понимаешь: а кто же он такой, какого рода, племени, где его корни? Ни слова о своем еврействе...
А я в “Романе-воспоминании”, помнишь, с чего начинаю — как ходил со своим дедушкой в синагогу.
Красивый, чернобородый, статный, отец моей матери Авраам Рыбаков торговал скобяным товаром.
Честный, порядочный, справедливый, добрый, он был для меня моральным образцом всю жизнь.
Мы жили у дедушки в Сновске, маленьком городке Черниговской губернии — край черты оседлости.
Я помню его дом, стол с белоснежной скатертью, помню москательный запах его лавки, заставленной бочками с олифой, мешками с краской, ящиками, полными гвоздей, подков, разного инструмента. И сейчас перед глазами, как он в субботу в парадном сюртуке, в новом картузе, заложив руки за спину, медленно и важно направляется в синагогу.
Его, не самого богатого в городе, но всеми уважаемого за достоинство и мудрость, выбрали старостой синагоги.
Дедушка не был глубоко верующим человеком, вера для него являлась просто формой национального существования.
Я не жил практически среди евреев. Мне было восемь лет, когда осенью 1919 года мы переехали в Москву.
Родители — интеллигенты социал-демократического толка, атеисты — естественно вписались в арбатскую среду и нам с сестрой дали определенное воспитание.
Семья говорила на русском и французском, еврейского языка в доме не слышно было.
Но я всегда сознавал, что я еврей. Эта кровь— моя кровь.
Еврейская тема во мне очень глубоко сидит, и это одна из причин, почему я написал “Тяжелый песок”.
Я очень трепетно отношусь к Израилю. Был там два раза, и в “Романе-воспоминании” описываю эти встречи. Понимаю, что там много трудного, сложного, неустроенного.
И характер не у каждого еврея хороший. (Смеется.)
И. Р.: Мягко сказано.
А. Р.: Да, мягко сказано. И все равно я не вижу другого пути для евреев, и я верю в будущее Израиля.
И. Р.: А почему же вы тогда живете то в Москве, то в Нью-Йорке, а не в Тель-Авиве?
А. Р.: Писатель живет там, где ему хорошо работается. Я русский писатель, пишу на русском языке, описываю Россию и русских людей — вполне естественно, что я живу в России.
А то, что пару лет провел в Америке, то просто здесь мне было не по себе. Я человек старой закалки и не мог вынести того, что творится у нас сегодня.
В Нью-Йорке мне удобно работать, потому и сумел написать “Роман-воспоминание”.
В Израиле я не смог бы в силу своего характера уйти от общественных проблем, стоять в стороне, начал бы принимать участие в том, в этом — и кончился бы как писатель.
Я тебе скажу: количество глупых людей в Америке и в России одинаково. (Смеется.)
Но в России я их слушаю и раздражаюсь, а в Америке слушаю и, не зная английского языка, думаю о чем-то своем.
Так что мне было там спокойно и работалось хорошо.
А сейчас уезжаю — врачи рекомендуют операцию. Возможно, придется делать. Там решим...

И. Р.: «Дети Арбата» лежали у вас в столе более 20 лет и история ее публикации — это целая эпопея.
А как удалось «пробить» эту книгу — «Тяжелый песок» так быстро? Книга в такой тональности — это было более чем необычно в то время.
А. Р.: Я отнес роман в «Новый мир», где обычно печатался. Там, конечно, отказали. Я отнес его в «Дружбу народов». Там тоже отказали.
А журнал «Октябрь» считался очень реакционным журналом, его возглавлял такой реакционер Кочетов, сталинист. Он умер.
А вместо него пришел Ананьев, человек прогрессивный.
Но репутацию журнала он никак не мог изменить. Интеллигенция презирала этот журнал. И я понял, что ему для восстановления репутации нужна сенсационная вещь.
И я ему отдал свой роман. И он напечатал.
В «Новом мире» было такое положение: если шла в номере часть романа, цензура требовала весь, мол, мало ли что.
А «Октябрь» цензоры считали своим журналом. Они взяли первую часть, ну что там особенного, история еврейского городка.
А когда взяли вторую, третью часть, то хватились, пришли в ужас: что вы тут написали? А я сказал, что ничего менять не буду. Ну, что им было делать? Роман ведь уже печатался.
Разумеется, цензура все же свое дело сделала. Немало было купюр. И только сравнительно недавно в своем 7-томном собрании сочинений я восстановил все, что цензура выбросила.
И. Р.: Анатолий Наумович, давно хочу спросить у вас: почему “Тяжелый песок”, сразу ставший бестселлером, изданный в десятках стран, до сих пор не экранизирован? Какой потрясающий фильм мог бы быть. Я недавно в который раз смотрела “Унесенных ветром” и думала: вот бы с такими же прекрасными актерами снять “Тяжелый песок”.
Только название я бы дала — “Рахиль”.
Помню, вы говорили, что “Тяжелый песок” есть в Библии: “Если бы была взвешена горесть моя, и вместе страдания мои на весы положили, то ныне было бы оно песка морского тяжелее: оттого слова мои неистовы”, а все же первоначальное, доцензурное название романа “Рахиль” — по-моему, лучше.
Неужели к вам никто из мира кино не обращался?
А. Р.: Обращались, конечно. Недавно была группа из-за рубежа. Но я по-прежнему остаюсь непреклонным: деньги на картину — ваши, пожалуйста, понимаю, у нас средства отсутствуют, пусть и актеры будут ваши, и художник, и композитор, и оператор, и техническая служба — кто угодно, но режиссер должен быть наш, русский.
И. Р.: Кто именно?
А. Р.: Я не буду сейчас называть фамилии, говорить, кому бы отдал предпочтение. Богатые люди дают деньги не под сценарий, не под вещь, не под режиссера.
Если он Феллини или Спилберг — тогда другое дело.
Они дают деньги под актеров, под имена.
Будет играть такой-то, будет сниматься этакая — дам.
Ко мне в Переделкино приезжала из Лондона Ванесса Редгрейв.
И. Р.: Видела себя в роли Рахили?
А. Р.: Хотела играть, и под нее деньги, разумеется, дали бы, она все пробила бы. Но я по ряду причин отказался.
Прежде всего потому, что начинать действие в картине намеревались с прихода немцев, с гетто, и главным получался Холокост.
Книг о Холокосте написано много, а на Западе их вообще масса...
В чем сила “Тяжелого песка”?
В том — ты правильно сказала, — что это история любви.
История любви юной и зрелой.
История любви, которая прошла через все страдания человеческие. Одно дело, когда читатель, зритель видит сначала Рахиль девочкой, знакомится с героями молодыми, привязывается к ним, проникается их семейными проблемами и потом, прикипев душой, погружается вместе с ними в фашистский ад. И совсем другое — когда на экране сразу же гетто, все герои в одинаковой тюремно-лагерной одежде с номерами...
И. Р.: Это уже в тональности “Списка Шиндлера”. “Тяжелый песок” нечто иное.
А. Р.: О том и речь. Хотела сниматься чудесная французская актриса Фанни Ардан, но что-то не получилось...
Ты не учитываешь — я уже стар, стар, чтобы заниматься кино.
И. Р.: Да я так вовсе не считаю — подтянутый, энергичный, смеетесь заразительно — душа молодая. Недаром мудрый Липкин, говоря о “художественной силе Рыбакова”, констатировал: “Талант глубок, умен, живописен и так молод, так молод!”
А. Р.: Возражать не хочется. (Смеется.) Но силы не те.
Раньше я делал все сценарии сам. Что скрывать, денег это дает намного больше, чем проза. Сейчас выдумывают, будто писатели жили при советской власти, как в сказке. Ничего подобного. Вкалывать надо было.
Я писал два года повесть, за месяц превращал ее в сценарий и получал за этот сценарий в десять раз больше, чем за прозу.
Теперь так не могу. Мне уже физически трудно выкладываться.
Но скажу тебе, что сейчас возник новый проект, в который я верю. Возможно, “Тяжелый песок” и появится на экране.
И. Р.: Вопросами я увела вас в сторону от “Романа-воспоминания”. Вы начали говорить о том, что щедро раздавали героям ваших книг счастливые и несчастливые моменты своей судьбы.
А. Р.: Мои книги — это история моего поколения. Как жили, верили, страдали, погибали. Да, они буквально нашпигованы, напичканы реалиями моей жизни. И тем не менее они не автобиографичны, написаны от третьего лица.
А мне захотелось написать, наконец, о перипетиях собственной судьбы от первого лица...
В сущности, моя жизнь охватывает почти все столетие, на моих глазах прошла история моей страны. Я пишу об истории моего поколения, поколения детей революции, которые пережили крушение идеалов этой революции, и идеалы эти были растоптаны сталинским сапогом.
Мои сверстники превратились в лагерную пыль в концлагерях 30-х годов или погибли в 40-е в Отечественную войну.
Их безымянные могилы разбросаны от Колымы до Берлина.
Мое поколение превратилось в прах, а все нами содеянное в пепел. Ушли в небытие надежды, мечты, песни.
А в памяти потомков, к сожалению, остались только заблуждения.
Мои книги не памятник, а такие могильные плиты на необозримом кладбище, которое мы именуем человеческой историей.
Мне есть что вспомнить.
Я видел Ленина, Бухарина, Сталина, Мейерхольда, Станиславского, Хрущева, Жукова, Рокоссовского, слышал Троцкого, Маяковского, Есенина. Главное в книге воспоминаний — литературная часть моей биографии, встречи с Фадеевым, Симоновым, Катаевым, Твардовским, Евтушенко, Вознесенским.
Я жил в литературе полвека и о многих людях рассказываю.
Разумеется, я вспоминаю не только известных людей.
Я пишу о людях, рядом с которыми прошла моя жизнь.
Я пишу о дедушке Рыбакове Аврааме Исааковиче, которого я очень любил, я пишу о своих родителях, о тех, с кем жил, дружил, воевал...
Все критики отмечают сдержанность моего “Романа-воспоминания”. Я никого не осуждал и не смею осуждать.
Мы жили в эпоху беспощадного террора, в эпоху тотального, все удушающего страха, и не всем удавалось выстоять под этим чудовищным прессом.
Я доволен, что мой поздний дебют в мемуарной прозе состоялся. Что удалось сделать некоторые писательские портреты. Сейчас идет пересмотр всего на свете. Ну что же — каждое время себя утверждает. У Пушкина, помнишь:
Придет, придет и наше время,
И наши внуки в добрый час
Из мира вытеснят и нас!


Это правда. Таков закон жизни. И все-таки не сбросили и не сбросят никогда Пушкина с парохода современности — сколько бы и кто бы ни призывал к этому.
...Отвечая на твой вопрос: что подтолкнуло меня к книге воспоминаний, я должен признать, что к тому времени стал ощущать — жизненный круг завершен. Дети мало того что выросли — старший сын Александр умер в 94-м году, молодой, чуть более пятидесяти лет, ты знала его.
И. Р.: И очень симпатизировала. Добрый, веселый, смеялся заразительно, как вы, а когда работали вместе в “Литературке”, он частенько меня разыгрывал.
А. Р.: Младший, Алеша, — ему сейчас тридцать семь — работает в Германии, переводчик с немецкого и английского, много занимался филологией, философией, только что защитил докторскую диссертацию. Литературно одаренный человек. Девять лет трудился над романом, который сейчас издан. Называется “Макс”. Выпустило его издательство “Мартис”.
Алеша взял себе псевдоним — Макушинский. Это фамилия его бабушки по матери, не хотел, чтобы появился еще один А. Рыбаков, чтобы нас путали.
Но нас на самом деле спутать невозможно. Как было отмечено в первой большой рецензии, “роман А. Макушинского не похож на “Детей Арбата” так же, как картины Кандинского на полотна передвижников”.
Он писатель иного, чем я, склада...
И. Р.: “Роман-воспоминание” заканчивается словами: “Теперь начал новый роман...” Можно вас расспросить: о чем он, кто его герои, какое время?
А. Р.: Я пишу роман о сегодняшнем времени. На протяжении всей арбатской трилогии, если помнишь, действуют два персонажа — Юра Шарок и Лена Будягина, дочь наркома. В “Прахе и пепле” они в следующей ситуации: Лена родила от Юры, с которым не стала жить, ребенка. Ее высылают из Москвы, потом Уфа, где ее сажают, отправляют в лагерь... Мальчика Варя увезла на Дальний Восток к своей сестре Нине и ее мужу Максиму Костину, который стал генералом. Они Ивана усыновили, дали ему свою фамилию.
А Шарока в “Прахе и пепле” мы застаем нашим шпионом во Франции. Но ему начальством велено перебраться в Заксенхаузен — городок в Германии, где находилось главное управление лагерей. Туда его устроили работать. Рядом с городком был концлагерь, где в 1943 году при невыясненных обстоятельствах погиб Яков Джугашвили.
И. Р.: Чувствую, со Сталиным вы не расстаетесь.
А. Р.: Да. И Шарока послали именно туда. Мальчик Иван Костин родился в 1936 году. В 1956-м —доклад Хрущева на XX съезде партии — ему уже двадцать лет.
И. Р.: А он знает, что был усыновлен?
А. Р.: Приемные дети рано или поздно узнают об этом — как, каким путем, по-разному, но узнают. Узнал и он. Когда началась реабилитация, Нина стала искать Лену Будягину. Пришли документы о том, что она погибла в лагере.
Иван что-то почувствовал, догадался. Однажды присел перед Ниной: я тебя люблю, ты не родная мама, но самая родная, скажи: кто она, та, что меня родила? Нина рассказала Ивану и об отце — что Юрий Шарок, будучи кадровым работником Комитета безопасности, пропал без вести в 1943 году в Германии.
Иван начинает розыск.
Так я вел розыск, когда писал “Детей Арбата”. Скольких людей обошел, расспрашивал, выспрашивал, чтобы из разрозненных фактов, свидетельств очевидцев смонтировать фигуру, соединяя разные истории, составить судьбы героев.
И Иван таким же путем разысканий вышел на своего отца.
И. Р.: Ну, вот вы еще раз поделились личным опытом со своим героем. Твардовский точно заметил, что “вы нашли свой золотой клад. Этот клад — ваша собственная жизнь”.
Я так понимаю, что ваш герой искал отца, а вы Якова Джугашвили?
А. Р.: Когда акция с Яковом Джугашвили была закончена, то уничтожили всех свидетелей, в том числе Шарока, которого спустя годы начинает разыскивать взрослый сын. У меня есть, как видишь, сюжетный ход. Так?
Кроме того, я имею в 96-м году: старшее поколение — генерал Костин и Нина, им по восемьдесят пять.
Как они относятся к тому, что произошло в стране, к перестройке, к реформам. Иван Костин, шестидесятилетний профессор, ученый, институт которого закрыт.
Его сын, сорокалетний или тридцатилетний экономист, вошедший, кстати, в команду молодых реформаторов.
И. Р.: Вот повешенное на стену ружье и выстрелило — теперь понятна цель и сверхзадача вашей беседы с бывшим министром из гайдаровского правительства, который, как вы сказали, поразил вас.
А. Р.: Я вышел на него случайно. В романе, который я задумал, будут затронуты все эшелоны нашего общества, все слои, до самых верхов.
Сын Ивана — это уже третье поколение. Есть еще его жена, которая немного старше, и у нее сын от первого брака — двадцатипятилетний, внук Ивана и правнук генерала Костина, который пошел в бизнес, стал нуворишем, в одной из разборок его убьют...
Через эту семью, через этот клан, переломится время.
И через этих же персонажей я буду постепенно раскрывать тайну, связанную с Яковом Джугашвили.
Я много читал по этому вопросу. Весь материал у меня есть.
Яков сидел в офицерском бараке еще с четырьмя пленными, вместе с английским офицером, был там и некий Скрябин, который заявлял, что он сын Молотова.
Яков, по версии, вышел из барака и бросился на проволоку, а она была под электрическим током. Так якобы все произошло.

Может быть.
У меня только один вопрос: кому нужна была эта смерть?
Гитлеру? Гитлер не убил ни одного видного военнопленного.
Он даже Рене Блюма не тронул, еврея, потому что тот был сыном французского премьер-министра.
Смерть Якова Джугашвили нужна была только одному человеку — Сталину.
Сталин боялся, что Яков сломается и начнет выступать против него.
Так или не так обстоят дела с Яковом — я не знаю.
Об этом историки будут рассуждать, я не берусь судить. Сталинский зубной врач Максим Савельевич Липец, выведенный в “Детях Арбата” под фамилией Липман, со слов которого создавались сочинские сцены, сказал в разговоре: “Насчет Якова я тоже все знаю”. — “Ну, а что?” — “Еще не время”.
Осторожный человек, он не разрешал делать записи, включать магнитофон (поэтому, вернувшись от него, мы с Таней сразу восстановили на бумаге разговор).
О Якове он говорить не хотел, видимо, опасался кого-то причастного к этой истории.
Она откроется, конечно, — я в этом ничуть не сомневаюсь.
И. Р.: Вы поможете ее раскрыть? На ловца и зверь бежит.
А. Р.: Поживем — увидим. Роман просится по объему, по масштабу на трилогию. Что такое сюжет?
Сюжет — это развитие и столкновение характеров. Судьбы людей — вот что такое сюжет для серьезного писателя.
Я имею уже обстоятельства, в которые могу поставить героев, характеры тоже прорисовываются, судьбы проглядывают...
И. Р.: Уладите в Америке медицинские дела и начнете писать.
А. Р.: Я уже начал. Эти стопки книг, эти папки с газетными вырезками — все с собой, для работы. Хватит ли времени?!..

Ирина РИШИНА

http://www.youtube.com/watch?v=D_uiv7-7weU

Увы, через десять месяцев после интервью писателя не стало...
 
PigeonДата: Воскресенье, 23.12.2012, 13:32 | Сообщение # 78
Группа: Гости





прекрасный был Человек и писатель!
 
МарципанчикДата: Понедельник, 24.12.2012, 14:19 | Сообщение # 79
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 362
Статус: Offline
спору нет, Рыбаков, это - голова!..

Сообщение отредактировал Марципанчик - Понедельник, 24.12.2012, 14:19
 
ПедантДата: Четверг, 03.01.2013, 12:10 | Сообщение # 80
Группа: Гости





извините ...опоздал, но ПОЗДРАВЛЯЮ этого замечательного человека с юбилеем!

http://imrussia.org/index.p....lang=ru
 
ФилимонДата: Вторник, 08.01.2013, 14:32 | Сообщение # 81
Группа: Гости





ПЕРВАЯ СКРИПКА

Четырнадцать лет назад, в Кишиневе, на стене дома № 6 по улице Штефан чел Маре, был установлен барельеф ( автор - скульптор Матвей Левензон) Сергея Лункевича.
Народного артиста СССР, художественного руководителя, скрипача и дирижера оркестра народной музыки "Флуераш" на протяжении почти 40 лет.

В этом доме Народный артист жил последние годы, здесь сейчас сижу я и вместе с женой Ниной листаю архивы.
Их много - целая папка толщиной в фолиант, где бережно собраны газетные вырезки, фотографии, начиная с 1959 года.
Они свидетельствуют о том, что другого такого человека, как Сергей Лункевич, который так много сделал для распространения молдавской культуры по всему миру, не было.
Да и быть, наверное, не могло.
Это теперь у нас посольства по всему миру и сотни тысяч гастарбайтеров, волей-неволей обогащающих места обетованные своим, национальным.
А в те годы молдавский язык был, конечно, не столько распространен. Но имелось по крайней мере одно слово, которое о многом говорило и обитателям Камчатки, и жителям Баку, уравновешенным немцам и серьезным финнам.
Слово это - "Флуераш".
Оно вызывало воспоминания о молдавских мелодиях, зажигательных танцах, лирических и шутливых, задумчивых и веселых песнях.
"Флуераш" почти все время проводил на колесах, сотни тысяч километров за его плечами, множество городов Советского Союза, зарубежных стран.
Над силуэтами Риги, проспектами Ленинграда, звездами Кремля, над башнями Праги и Триумфальной аркой Парижа, степями Монголии и джунглями Индии звенели напевы молдавских кодр.
Взвивался занавес, смычки ударяли по струнам, и буйная жизнерадостная мелодия врывалась в зал.
На эти концерты можно прийти грустным, но уйти грустным было никак нельзя.
За два часа молдавские музыканты успевали рассказать все об обычаях и характере своего народа. Им кричали не только бис и браво, но и спасибо.
И каждый раз Сергей Лункевич с радостью возвращался на родину. Приятно, конечно, пить вино из хрустального кубка где-нибудь на Рейне.
Но куда большее удовольствие доставляло оно ему в простой глиняной кружке, преподнесенной молдавским колхозником.
Скрипка для молдаванина примерно то же, что для русского гармонь или балалайка - это народный инструмент.
Почти как флуер, что в переводе на русский означает свирель. Представьте себе - на маленькой сцене тесно уместились музыканты - их человек двадцать.
И сразу же без предисловий кабачок зашумел, заговорил, запели скрипки. А скрипка обязательно есть у хозяина кабачка. Куда молдаванину без скрипки.
...На переднем плане скрипач. Это Сергей Лункевич. Вот он подыграл несколько тактов одним исполнителям, сделал выразительный жест другим, лихо подмигнул третьим, и из оркестра вырвался голос скрипки. Несколько виртуозных пассажей вливаются в сверкающий поток звучащей музыки.
Видя Сергея Лункевича, ощутив его артистическое обаяние, зритель уже не выпускал его из поля зрения.
Музыкантом надо родиться. Это в полной мере подтверждает судьба Лункевича.
Более того - она бы поставила в тупик наследственную теорию.
Его отец водил кишиневский трамвай, а мать работала кондуктором.
Он был предоставлен самому себе и почти не расставался с ватагой сорванцов из привокзального района города.
Сверстники любили его, хотя не брали в свои отчаянные вылазки.
Ты музыкант, говорили они, тебе нельзя.
Он и в зрелые годы не понимал, почему его тогда так называли.
Он же не умел еще играть. Только разве слушать. Часами слушал соседа, талантливого, но вечно пьяного гитариста, игравшего по кабакам.
А один раз его до ночи искали всем кварталом - увязался за маленьким духовым оркестром и кочевал с ним из одного конца города в другой...
Причем, дома не одобряли увлечения музыкой.
Отец настаивал, чтобы сын стал ремесленником - какой-никакой заработок. А музыка - дело неопределенное - или слава, или разочарование.
И Сергей тайком поступил в музыкальную школу. В это время отец был в ссылке.
Сын полгода ходил в музыкальную школу, а мать даже и не знала. Когда всё выяснилось, отец написал грозное письмо: "что ты за мать, что допустила, чтобы он пошел на музыку..."
Играл по 5-6 часов в день, и ни футбол, ни кино не могли противостоять музыке.
В консерватории началось знакомство с классикой.
Ближе всего ему стали композиторы-романтики. Его артистичность находила свое проявление в музыке - горячей и страстной, с бурными порывами.... он даже как-то получил не пятерку, а четверку за слишком темпераментное и откровенное исполнение концерта Бетховена.
А темперамента было действительно с избытком.
Ему уже казалось мало играть самому...
На четвертом курсе Сергей был принят в молдавский симфонический оркестр.
Он начинает заниматься симфоническим дирижированием в классе заслуженного деятеля искусств профессора Бориса Милютина.

"Вообще он мечтал быть дирижером симфонического оркестра, - говорит Нина Лункевич. - И когда ему предложили возглавить "Флуераш" - согласие дал не сразу.
Сергей Лункевич пришел в оркестр, который можно назвать прямым наследником молдавских лэутаров в 1957-м году и хотя вначале видел его как "музей народных инструментов", позже полюбил коллектив и разобрался в нем...
Бродячие музыканты и поэты, сами сочинявшие песни, лэутары - то же, что и трубадуры во Франции.
Именно в среду таких истинных носителей народного духа и попал молодой музыкант.
Все они без степеней и дипломов стали учителями только что закончившего консерваторию скрипача.
Так в творческом облике Лункевича счастливо соединились классическая академическая скрипичная школа с молдавской народной исполнительской манерой.
И музыканты оркестра приняли его главенство, хоть он и стал самым молодым артистом, когда ему присвоили звание заслуженного деятеля искусств - в 25 лет.
И когда Молдова позже выдвинула его на звание "Народного артиста СССР", Москва была в шоке - даже у них еще народного артиста из народной музыки не существовало...

...Одна из сенсаций в Финляндии длилась ровно 16 дней. Ею были оттеснены сообщения об убийствах, ограблениях и автомобильных катастрофах...
Вместо намозоливших глаза голливудских красоток с газетных страниц улыбались Тамара Чебан и Георгий Ешану.
Афишные заголовки сообщали: молдавский ансамбль "Флуераш" в Финляндии.
Обычно спокойным и сдержанным финнам приходилось прилагать максимум энергии, чтобы решить неожиданную проблему - как достать билеты на темпераментных молдавских артистов.
Музыкантов увлек неиссякаемый темперамент их руководителя, одаренного дирижера и скрипача.
"Я считаю, что задача композитора, пишущего в народном духе, показать не себя, а мелодию, взятую им за основу, - говорил Сергей Лункевич. - И так оформить, чтобы все скрытые её достоинства сделать явными."
А начинался путь коллектива так.
В апреле 1945 года, когда освобожденный Кишинев еще лежал в руинах, в штат молдавской филармонии были зачислены 20 музыкантов. Они-то и составили оркестр, создателем которого был энтузиаст и собиратель молдавского фольклора композитор В.Барончук.
Дух импровизации господствовал здесь - играли главным образом по слуху, а недостаток концертного опыта щедро восполнялся темпераментом артистов.
Вскоре оркестр пополнился новыми исполнителями, приехавшими из разных районов республики.
В него были введены инструменты, издавна бытующие в Молдавии: флуер, най, чимпой, кавал и другие.
После выступления на декаде молдавского искусства в Москве в 1949 году, где талант музыкантов и яркое дарование певицы Тамары Чебан завоевали признание слушателей, "Флуераш" начал свою гастрольную деятельность.
... "Флуераш" принял участие в озвучивании фильма "Красные поляны". А Сергей снимался в "Лэутарах" - играл старика Элистара. Роль была такой, что позавидовал бы классный драматический актер. Однажды в гриме заявился домой, и его не признал родной отец...
Потом последовали приглашения с киностудий, он отказался - надо делать что-то одно.
Нина Лункевич 17 лет работала во "Флуераше", вела программу. Оркестр больше гастролировал, а Нина меньше, потому что когда надо было кого-то сократить, первой руководитель вычеркивал жену. Вычеркивал он ее, и когда давали премиальные. Или давал меньше. И за материальными благами никогда не гонялся.
Он был уже Народным артистом Молдовы, а семья жила в общежитии, и никто этого не знал.
И 60-летие своё в ресторане на 200 человек он не справил:
а как иначе, если на дворе 1994 год, зарплаты нет, его ребята смотрят на него голодными глазами...

Когда выступали в первопрестольной, московский симфонический оркестр, в оркестровой яме наблюдая репетиции "Флуераша", взрывался аплодисментами.
А на одном из московских выступлений, так называемой "сборной солянке", когда собрались коллективы из всех республик, в зале присутствовали Брежнев и Никсон.
Поднялся занавес, все артисты вышли на поклон, и вдруг Никсон подходит к Лункевичу, жмет ему руку и говорит: "Я в молодости тоже занимался скрипкой. Но не получился из меня музыкант, не смог играть как вы".
На что артист ответил: "Зато вы стали знаменитым политиком"...
Сергей Лункевич любил ходить на охоту. У него даже была особенная шляпа, привезенная из Бразилии, со щетиной дикого кабана, по которой его узнавали все охотники. Но он только любил ходить на охоту, а не охотиться.
Дороже была природа, среда, ну и пороху понюхать.

...Очень много нервов, работы и сил доставил барельеф Лункевича его автору - скульптору Матвею Левензону. Пять лет настоящих мучений - то комиссия морочила голову, то не находилось денег на литье.
Об оплате своей работы скульптор уже не упоминает: "Это мой подарок городу."
Такой же бескорыстный автор, как и его герой. Даже более.

Вряд ли Сергей Лункевич обрадовался, если бы узнал, что это делается так тяжело. К тому же он никогда не любил ходить с протянутой рукой.
Для себя.
О монументе для него беспокоился скульптор.
Благодаря ему теперь скрипка Сергея Лункевича будет вновь смеяться и плакать, ликовать и рыдать, рассказывать о жизни, любви и ненависти. Только уже в бронзе.

Татьяна МИГУЛИНА



наша справка

Сергей Лункевич родился в 1934 году в Кишинёве, откуда вместе с родителями был выслан в Сибирь в 1941 году. После войны вернулся в Кишинёв.
До 1953 года учился в кишинёвской музыкальной школе-десятилетке у Г.И. Гершфельда.
В 1957 году Лункевич окончил Кишинёвскую консерваторию по классу скрипки у И. Л. Дайлиса, в 1958 году — по классу дирижирования и композиции у Б. С. Милютина.
С середины 1950-х годов работал скрипачом в оркестре народной музыки Молдавской филармонии (впоследствии «Флуераш»), с 1958 года — художественный руководитель и дирижёр оркестра, сменив на этом посту композитора Давида Федова.
В 1967 году Лункевич стал лауреатом Государственной премии Молдавской ССР. Награждён орденом Трудового Красного Знамени.
Лункевич собирал молдавский фольклор, стал известным как талантливый интерпретатор молдавской народной музыки.
Ему принадлежат сочинения и аранжировки для оркестра народных инструментов, песни, музыка к кинофильмам. Его называли «последним лаутаром».
В 2003 году Молдавской филармонии было присвоено имя Сергея Александровича Лункевича. Бронзовый барельеф на могиле музыканта на Армянском кладбище в Кишинёве был разрушен в конце 1990-х годов; впоследствии установлен новый гранитный памятник.

Семья
Жена Сергея Лункевича — Изольда Борисовна Милютина (род. 1 июля 1932) — молдавский и израильский музыковед, доктор искусствоведения, Заслуженный деятель искусств Молдовы; выпускница (1955) и преподаватель (с 1974 года — заведующая кафедрой композиции и музыковедения) Кишинёвской консерватории (Института искусств им. Г. Музическу), руководитель отдела музыковедения АН Молдавской ССР, автор альбома-монографии Дойна (Кишинёв, 1990), воспоминаний «Между прошлым и будущим» (Тель-Авив, 2005); живёт в городке Бат-Ям (Израиль).
Дочь Сергея Лункевича — Ирина Сергеевна Лункевич — пианистка, преподаватель Академии музыки и танца им. Рубина в Иерусалиме.
Тесть С. Лункевича — видный молдавский дирижёр Борис Семёнович Милютин (1905—1993), выпускник Ленинградской консерватории (1936), дирижёр первого симфонического оркестра в Тирасполе (1936), а с 1940 и с 1945 года — в Кишинёве.
 
МарципанчикДата: Пятница, 11.01.2013, 08:43 | Сообщение # 82
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 362
Статус: Offline
Интервью с Наумом Коржавиным

- Наум Моисеевич, с вами связано очень много историй, которые стали легендой и без которых история русской поэзии двадцатого века была бы неполной. Вот одна из таких историй. Декабрьским утром сорок седьмого года дворник, подметавший двор Литературного института, шепотом говорил спешащим на занятия студентам: "Одного вашего ночью забрали". Если верить этой легенде, так получилось, что и арестованный, и сообщавший об этом аресте дворник вошли в историю русской литературы. Дворника звали Андрей Климентов и сегодня все знают его как писателя Андрея Платонова. А арестован был Эмка Мандель, всеобщий любимец и самый талантливый, как считали, поэт Литинститута. Нам он сейчас известен как Наум Коржавин. Так что эта история - правда или миф, легенда?
- То, что меня арестовали - правда. То, что дворник говорил "одного вашего забрали" - тоже правда. Но так бы - "вашего" - Платонов не сказал бы. Дворника звали Василий Тарасович, это был пожилой, религиозный человек, очень хороший, по-моему, человек. Вообще то, что Платонов работал дворником - это легенда. Он жил в доме Литературного института. Может, и подметал, если надо было, потому что он был человеком аккуратным, но дворником он не работал, это неправда.
- Эх, Наум Моисеевич, какую красивую легенду вы развеяли! Жаль! Чего бы стоила наша реальная жизнь без таких легенд! Иногда мне кажется, что такие легенды помогают лучше нам понять реалии нашей жизни - и прошлой и настоящей.
- А зачем красивые легенды! Наша жизнь была такая богатая и такая страшная, что не надо "питаться" легендами. Надо понять, что с нами все-таки произошло.
- А за что вас арестовали тем зимним утром? Хотя я и понимаю, что вопрос "за что" звучит странно, ведь арестовывали ни за что.
- Сказать трудно. За что арестовывали в те времена? За индивидуальность, за то, что я не вписывался в определенные представления о том, каким надо быть. Хотя в тот момент, когда меня арестовывали, я не был даже оппозиционером. Просто арестовали за самостоятельность, что ли, за отказ быть идиотом, вернее, за нежелание быть идиотом. Такого шумного отказа у меня не было. Люди тогда соглашались с тем, что вокруг. И это одна из трагедий того времени...
И сегодня вред, нанесенный сталинщиной, мало кто понимает. Все думают о репрессиях, а это не самое страшное. Я даже хотел написать работу "Роль террора в формировании сознания".
Действительность более сложная и более страшная.
- А что может быть страшнее репрессий?
- Прессинг. У людей насиловали душу, отнимали сознание, их приучали жить во лжи, у них отнимали способность мыслить. Люди вообще теряли способность понимать происходящее.
Сегодня вы думаете, что победили Сталина.
Нет. Все темное, с чем мы имеем дело в России - это Сталин. Все силы, что пытаются вернуть страну обратно.
Некуда, но они стараются. Хотят опутать ложью. Вот та страшная, биологически вредная ложь, потому что она становится как отравленная атмосфера.
- Вы один из первых поэтов, один из первых интеллигентов, кто приехал в Америку из СССР уже, скажем так, в наше время.
Я читал в "Словаре русской литературы с 1917 года" Вольфганга Казака о вас. Он пишет о том, как вы выступали в поддержку осужденных писателей Синявского и Даниэля, протестовали против судебной расправы над Гинзбургом и Галансковым, были среди тех немногих литераторов, которые требовали открыто обсудить письмо Солженицына. В остальном, пишет он, вы не проявили себя как диссидент, как активный борец с режимом.
Да, вы просто вели себя как честный человек. И смелый человек. Потому что в те времена надо было обладать немалым мужеством, чтобы заступиться за несправедливо гонимого, поставить свою подпись под письмом протеста.
И не будучи диссидентом, вы уехали в то время, когда мало кто еще уезжал. В одном из своих интервью вы говорили: "Боялся задохнуться, воздуха не хватало, вот и уехал".
- У меня было полное ощущение гибельности, потому что катиться к сегодняшнему беспределу начали еще тогда. И полный сознания, что ничего сделать не можешь и что идет такое "веселое" брежневское время, когда остановлены все попытки спасения страны, я решил уехать.
Вы знаете, я физически не выносил голос советского диктора. Я даже не знал, что он произносит, но уже не мог слышать голоса.
Недавно мне кто-то рассказал, что ЦК обсуждал степень "задушевности" в голосе диктора...
Многие люди могли жить и работать в то время. Это был Булат Окуджава и другие. Я отнюдь не считаю, что я был честным и уехал, а они были, дескать, менее честными, потому и остались. Конечно, это не так.
- Вы вспомнили Булата Окуджава, с которым вас так много связывало. А у него есть стихотворение, посвященное вам. Оно так и называется - "Поэт".

У поэта соперников нету
ни на улице и ни в судьбе.
И когда он кричит всему свету,
это он не о вас - о себе.
Руки тонкие к небу возносит,
жизни силы по капле губя.
Догорает, прощения просит:
это он не за вас - за себя.
Но когда достигает предела
и душа отлетает во тьму...
Поле пройдено. Сделано дело.
Вам решать: для чего и кому.
То ли мед, то ли горькая чаша,
То ли адский огонь, то ли храм...
Все, что было его, - нынче ваше.
Все для вас. Посвящается вам.


- Спасибо Булату за стихи. Я об этом не знал. А вам спасибо за то, что запомнили и передали.
- Булат Окуджава писал "Берегите нас, поэтов, берегите нас"...не прислушались тогда и после к замечательному поэту. И многих не уберегли. И его тоже. Теперь сокрушенно считаем потери.
Вы говорили о том, что боялись задохнуться, потому и уехали. Примерно такие же слова перед отъездом сказал и великолепный писатель Виктор Некрасов. "Отдышусь и вернусь".
Не отдышался, умер, не дожив до публикации на родине своих книг - как старых, так и новых...
А вы отдышались, нередко совершаете путешествия из своего Бостона в Москву. И здесь в Америке и в России у вас много поклонников. И так уже на протяжении десятилетий.
С чем, на ваш взгляд, это связано, почему вы и тогда были и сейчас так близки своим читателям?
- Прежде всего потому, что я поэт, чем, наверное, и интересен. В свое время ажиотаж сыграл свою роль.
В Москве, например, когда я приехал после долгого перерыва, людям казалось, что наступила свобода и можно жить. И были они счастливы. А были люди, которые просто мне радовались. Или радовались моим стихам, радовались общению. Я тогда был в моде. Признаться, это было утомительно. Пушкин говорил о "тихой славе". Я не скромный, когда речь идет о поэзии, но я сторонник "тихой славы". Сейчас мода прошла. А хорошее отношение людей к моей поэзии осталось.
И там, в России, и здесь, в Америке. Это приятно.
- А вообще со временем отношение к поэзии меняется? В Америке поэтические вечера собирают маленькие залы. Да и в России давно уже не читают стихи на стадионах или во Дворцах спорта, как бывало раньше.
- В Америке истинная поэзия всегда читалась в небольших аудиториях, а в России... Да, стихи уже стадионы не собирают, но это вовсе не значит, что стали иначе относиться к поэзии.
Все равно залы собираются, люди слушают стихи, молодежь приходит. Не думаю, что дело обстоит так трагично, как пишут.
В Санкт-Петербурге есть литератор Берг. Он пишет, что другая эпоха наступила, люди бросили читать. Нет, не бросили. Те, кто читали, читают и сейчас. Кто читал серьезные книги, не стал читать порнографию. А тот, кто читал ради моды, может все что угодно читать, это не потеря.
- Я читал ваши горькие и драматичные мемуары "В соблазнах кровавой эпохи ". Мы часто говорили, что литература - зеркало жизни. Но, наверное, зеркало не простое, а вроде того зеркальца из "Спящей красавицы", которое обладает волшебным свойством показывать только правду, как бы она ни была неприятна и нежеланна. За что, кстати, было брошено на пол и разбито. Ваш взгляд на нашу историю и трагичен и оптимистичен.
- Я полагаю, что история, посылая нам испытания, готовит нас к чему-то, формирует нас.
Она не знает слова "бы". Было то, что было, плохое и хорошее, и от нас требуется трезво оценить и понимать то и другое. Даже проигрывая, самое страшное - это смириться, поддаться инерции жизни.
- У вас есть превосходное стихотворение "Инерция стиля".

В жизни, в искусстве, борьбе,
Где тебя победили,
Самое страшное - это инерция стиля,
Это - привычка, а кажется, что ощущение,
Это - ты дело закончил, а нет облегчения.
Это - ты весь изменился,
А мыслишь как раньше.
Это - ты к правде стремишься,
А лжешь, как обманщик.
Это - душа твоя стонет, а ты не внимаешь.
Это - ты верен себе и себе изменяешь.
Это - не крылья уже, а одни только перья,
Это - уже ты не веришь - боишься неверья.
Стиль - это мужество
в правде себе признаваться!
Все потерять, но иллюзиям не предаваться.
Кем бы ни стать -
ощущать себя только собою,
Даже пускай твоя жизнь оказалась пустою,
Даже пускай в тебе сердца теперь уже мало...
Правда конца -
это тоже возможность начала.
Кто осознал пораженье - того не разбили...
Самое страшное - это инерция стиля.


Ну что ж, Наум Моисеевич, чтобы не было у нас в жизни этой инерции стиля.
- Да, это я всем желаю, себе, всем старым и молодым. В творчестве и не в творчестве тоже. Вечно жить, вечно чувствовать, вечно отвечать за свои слова, мысли и поступки. Перед собою, а не перед кем-то.

http://www.youtube.com/watch?v=gbTscf37Y1I
 
papyuraДата: Пятница, 18.01.2013, 09:44 | Сообщение # 83
мон ами
Группа: Администраторы
Сообщений: 1040
Статус: Offline
 Актриса, сыгравшая в знаменитом фильме «Семнадцать мгновений весны» жену Штирлица, отпраздновала 75-летие

На счету Элеоноры Шашковой десятки ролей в театре и кино, но для того, чтобы зрители узнали и полюбили ее, достаточно было сыграть жену Штирлица в фильме Татьяны Лиозновой «Семнадцать мгновений весны». Элеонора Петровна живет в большой квартире в центре Москвы. Она никогда не изменяла родному Театру имени Вахтангова, на сцене которого воплотила свои заветные мечты...
— Ой, спасибо, что помните о моем празднике, — радостно сказала Элеонора Шашкова по телефону. — А знаете, как я отпраздновала юбилей? На работе — играла спектакль на малой сцене Театра имени Вахтангова, в котором работаю уже много лет — со времени окончания Щукинского театрального училища.
Мы показывали отрывки из спектаклей, в которых я в разные годы была занята. Читала стихи, пела романсы и на следующее утро проснулась опустошенная. Значит, всю себя за вечер зрителям отдала. Но актеры после работы, даже самой сложной, быстро восстанавливаются. Гораздо хуже, когда нет ролей.
— Судя по голосу, вы не чувствуете своего возраста.
— Угадали. Когда здорова, вообще забываю о том, сколько мне лет. Если же напоминают о прожитых годах, удивляюсь, кажется, речь идет не обо мне. И в будущее смотрю с оптимизмом, верю, что впереди еще много хорошего.
— По гороскопу вы...
— Козерог.
— Соответствуете своему знаку?
— Многие черты мне действительно свойственны: упрямая, всегда настою на своем. Но одновременно трудолюбивая, верная и преданная. Если уж встречаюсь или живу с человеком, на сторону даже не посмотрю. Начинаю замечать других мужчин, только если отношения не складываются и дело идет к расставанию.


75-летняя Элеонора Шашкова совершенно не выглядит (да и не чувствует себя) на эти годы


— Признайтесь, подарков много получили в день рождения?
— Да уж чего только не надарили: и цветы, и конфеты, и духи, и шампанское. Подруги, дочь с зятем и мой нынешний друг очень хотели меня порадовать.
Но дочь и зять все-таки угодили особо — подарили поездку в Париж.
Я так счастлива! В моей жизни было много необычных подарков.
Один раз даже получила подношение от... японской разведки. Это случилось, когда после школы поехала с отцом на Курилы — он там служил, а я работала машинисткой в отделе разведки.
Мою кандидатуру на эту должность должны были утвердить в Москве, поэтому целый месяц тогда не работала — ждала, когда придет представление.
Но гораздо раньше мой будущий начальник Аркадий Георгиевич Антонов получил небольшую бандероль, в которой лежали две красивые косыночки — последний писк моды по тем временам. Одна была голубого цвета, вторая — розового, к ним прилагалось письмо: «Передаем подарок вашей новой секретарше. Одна косыночка к ее красивым голубым глазам, вторая — к румяным щечкам».
Представляете, в японской разведке раньше нас знали, что в Москве подписали указ о моем назначении.
Пожалуй, один из самых дорогих — не по цене, а по значению — подарков мне сделали пять лет назад, на предыдущий юбилей. Тогда меня приехали поздравить бывшие разведчики, которые все время поддерживают со мной связь — звонят, наведываются. В тот раз привезли подарки, цветы и грамоту, в которой было написано: «Благодарим вас за то, что сыграли настоящую жену разведчика».
Поздравили они меня и на 75-летие. Большой букет цветов подарили, теплые слова сказали.
— Наверное, не ошибусь, сказав, что роль жены Штирлица зрители вспоминают чаще всего.
— Конечно, «Семнадцать мгновений весны» особый фильм.
Хотя страдать меня больше всего заставила Стешка из одного из первых советских сериалов «Тени исчезают в полдень». Зрители не любили мою героиню, а отражалось все на мне.
Причем касалось это даже тех, кто имел непосредственное отношение к театру или кино и должен был понимать, что актриса и сыгранный ею образ, мягко говоря, не совсем одно и то же.
Помню, как после серии, в которой Стешка сбегает со свадьбы с Захаром Большаковым к своему любимому Фролу, со мной в коридоре театра не поздоровалась рабочая сцены Настя, с которой мы всегда были в очень хороших отношениях. «Что случилось?» — схватила я ее за руку. «Да, — говорит, — видеть тебя не хочу, такого хорошего парня обидела!»...
Еще один случай произошел, когда съемочная группа «Теней...» приехала с концертом на часовой завод, на котором работают преимущественно женщины. Пока поднималась на сцену, только и слышала со всех сторон: «Смотрите, Стешка пошла — вот стерва!» Обидно было до слез, поэтому я сказала нашему режиссеру Владимиру Аркадьевичу Краснопольскому: «Они же меня ненавидят, я не смогу выступать». Но он в ответ только рассмеялся: «Элла, для артиста такие слова — высшая степень похвалы».
— Зато в роли жены разведчика Максима Максимовича Исаева (Штирлица) зрители полюбили вас сразу и безоговорочно.
— А вот мне она (точнее, я сама в этой роли) поначалу ужасно не понравилась. Дело в том, что мы, актеры, просматривая отснятый материал, часто обращаем внимание не на свою работу или атмосферу сцены, а на детали, которые, как потом оказывается, и значения-то никакого не имеют. Я расстроилась, увидев, что пиджак от костюма сидит на мне как-то кургузо, а сама я неловкая, с некрасивой тяжелой походкой.

«Это же просто ужас!» — сказала я режиссеру фильма Татьяне Лиозновой. Татьяна Михайловна обиделась страшно, она-то подумала, что я имела в виду картину в целом, и приняла мои слова на свой счет. После этого мы с ней какое-то время даже не разговаривали, но потом помирились.
— Говорят, вы едва не лишились роли в «Семнадцати мгновениях весны»?
— Просто я была слишком молода, что очень смущало Татьяну Лиознову. Во время съемок картины мне было тридцать пять лет, а моей героине, как и самому Штирлицу, лет на десять больше. Чтобы внешне я соответствовала Вячеславу Васильевичу Тихонову, меня «старили» всеми возможными средствами.
В результате могла совершенно спокойно ходить по улицам — меня никто не узнавал. Только лет через десять, когда мне стукнуло сорок пять, начала слышать в свой адрес: «Ой, это же вы играли жену Штирлица!»
Но, как говорится, дорога ложка к обеду. Для меня это узнавание было уже неважно.
— О том, как снималась знаменитая сцена в кафе «Элефант», до сих пор ходят легенды.
— Журналистов почему-то удивляет факт, что нас с Тихоновым снимали отдельно — сначала меня, потом его. Но в кино такое происходит сплошь и рядом. Отдельно снятые планы соединяются потом при помощи монтажа, так что ничего странного тут нет. Накануне съемок Лиознова мне даже сценарий не дала, сказала: «Приходи, поговорим». Мы с ней долго беседовали, она настраивала меня на роль. Хорошо помню, как режиссер говорила: «Ты его очень любишь, переживаешь, как он живет без тебя, о нем ведь и позаботиться некому!
А самое главное, что вокруг фашисты, поэтому ты ничем не должна себя выдать — ни слова сказать, ни улыбнуться. Единственное, что можешь делать, — просто смотреть».
— Без партнера сыграть такую гамму чувств, наверное, очень трудно?
— Вот и я начала капризничать, заявив: «Не буду с этой железякой (имела в виду камеру) сниматься, пусть Тихонов приедет!» «Пожалей его, — взмолилась Лиознова. — Если мы позвоним, он, конечно же, приедет, но у него сегодня первый выходной за последние полгода».
Я совсем пала духом, но тут произошло чудо: открылась дверь павильона и вошел Вячеслав Васильевич. Как он потом признался, захотел посмотреть на свою «жену».
Тихонов сел рядом с камерой, и во время съемки этой сцены я смотрела только на него — в его совершенно необыкновенные глаза, в которые невозможно было не влюбиться.
На следующий день все произошло с точностью до наоборот. Утром мне позвонила Лиознова: «Приезжай, Тихонов отказывается сниматься без тебя». Теперь уже я сидела рядом с камерой, а он на меня смотрел.
— О чем вы думали в тот момент?
— О том, что Тихонов — это не Тихонов, а разведчик Максим Максимович Исаев, а я — его жена. В общем, влезла, как в таких случаях говорят, в шкуру героини, прочувствовала ситуацию. Видимо, все у нас получилось, не зря же сцена свидания Штирлица с женой признана одной из лучших в мировом кинематографе.
— Правда, что жена Штирлица стала второй в вашем послужном списке ролью спутницы разведчика?
— Действительно, до этого я уже сыграла супругу Тульева в фильмах «Ошибка резидента» и «Судьба резидента».
Сама не знаю, почему мне предлагают такие роли. Может, потому что я однолюбка?
Мама воспитывала меня на классической русской литературе, а моим любимым произведением была поэма Некрасова о женах декабристов «Русские женщины».
— Вы всегда мечтали стать актрисой?
— Всегда, вот только папу — профессионального военного — эта идея в восторг не приводила. Он хотел, чтобы я стала педагогом. А мама, которая была домохозяйкой, но очень любила искусство и привила мне любовь к театру, надеялась, что я стану медицинским работником — буду помогать больным и немощным. В медицинский я не пошла, но тем, кто нуждается, помогаю до сих пор.
Рука сама тянется поддержать старушку, которой трудно сойти со ступенек автобуса или эскалатора. Правда, и мне часто помогают, например, когда иду с тяжелой сумкой...
Я знала, что хочу связать свою жизнь с творчеством, только не могла решить, что мне больше нравится — музыка или драматическое искусство. Приехав в Москву, пошла в Щукинское училище — оно было ближе всего к дому, где жила мамина подруга, у которой мы остановились.
На первом этаже здания находилась оперная студия, которой руководил сам Сергей Лемешев. Он мне и посоветовал попробовать себя в качестве драматической актрисы. «Эллочка, — сказал мне однажды Лемешев своим потрясающе мелодичным голосом, — вам прямой путь в драматические актрисы». Как видите, оказался прав...

Таисия БАХАРЕВА, «ФАКТЫ»
 
papyuraДата: Воскресенье, 27.01.2013, 07:12 | Сообщение # 84
мон ами
Группа: Администраторы
Сообщений: 1040
Статус: Offline
СТАВШИЙ ПРАВЕДНИКОМ

Международному дню ПАМЯТИ ЖЕРТВ ХОЛОКОСТА

«Когда узнаешь, как много сумела сделать горстка мужчин и женщин, начинаешь понимать, что удалось бы добиться, прояви интерес к судьбе евреев большее число людей»

Эли Визель, лауреат Нобелевской премии

...Однажды, работая в Национальном архиве по теме, связанной с партизанским движением, кандитат исторических наук Инна Герасимова случайно обнаружила письмо политрука Николая Яковлевича Киселева, посланное Первому секретарю ЦК КП(б)Белоруссии П.К.Пономаренко, в котором он описывал историю евреев, убежавших из гетто местечек Вилейского района — Долгиново, Илье, Княжицы и других, и вывода их через линию фронта в 1942 году...
Через некоторое время нашла упоминание о найденном документе в одной газетной публикации, подписанной известным исследователем Аркадием Лейзеровым.
В беседе выяснилось, что и он тоже никаких материалов больше не обнаружил. И все же нашлись различные письма: обращение Н.Я.Киселева к другим руководителям партизанского движения в Белоруссии, датированное 1945 — 1946 годами...
В одном из писем Киселева обнаружен был обратный адрес — Академия внешней торговли в Москве, однако улицы, указанной в письме, к тому времени в Москве уже не было...
Инне Герасимовой пришлось обратиться в министерство внешней торговли Российской Федерации, найти специалистов, которые хоть что–то знали об этой академии. Одновременно в московских военкоматах она искала данные о дивизии добровольцев, защищавших Москву осенью 1941 года, так как Киселев в одном из документов указал, что в начале войны добровольцем ушел на защиту Москвы, был ранен, попал в плен, бежал и оказался в Белоруссии...
Прошел почти год.
За это время изучая историю евреев Долгиново и других деревень бывшей Вилейской области, не обнаружила даже намека на то, что рассказал Киселев.
К сожалению, подтверждений невероятной истории не находилось.
Как-то в самом начале поисков выходцев из Долгиново в Израиле, в музей зашел элегантный подтянутый мужчина, уже немолодой, явно приезжий, с заметным акцентом говорящий по–русски.
- «Откуда вы к нам приехали?» Он ответил, что живет в США. Тогда я спросила, где он жил до войны. Он улыбнулся и сказал, что мало кто знает это место — небольшую деревню километрах в ста от Минска.
Герасимова была настойчива, и тогда он ответил: «Долгиново», а после вопроса «Знакома ли вам фамилия Киселев?» человек как–то сразу изменился в лице: «Откуда вы знаете эту фамилию?»...и сказал:
«Я и моя семья обязаны этому человеку своим спасением». Но он был так поражен, что кто–то знает о Киселеве, что пришлось некоторое время его успокаивать...

На следующий день приезжий в течение почти пяти часов взволнованно рассказывал о том, что происходило с его семьей и другими евреями Долгиново в 1941 — 1942 годах.
Много важного и интересного в этом рассказе было посвящено Николаю Киселеву, хотя и воспринималось как легенда, фантазия, а не реальность.
В первую очередь это касалось заботы и помощи Киселева больным, бессильным старикам и детям во время переходов холодными осенними ночами 1942 года по территории, занятой врагом. Шли только ночью, питались только тем, что Николай Киселев со своими людьми (в группе было еще 7 партизан) могли попросить или заставить дать, часто угрозами, местных крестьян.
А кормить надо было не десяток человек, а более 200 (представьте: 200 гр хлеба...это уже 50 кг!)
И все же, несмотря на очень важные его свидетельства и многочисленные адреса и номера телефонов других участников событий, живущих в Израиле и США, доказательств явно не хватало.
Не было главного — официальных документов (не принадлежащих Киселеву) из архива, подтверждающих, что данное событие действительно происходило и людей вывели. Необходимо было узнать и о судьбе самого Николая Яковлевича, откуда он родом, его возраст и вообще все, что имело к нему отношение...
Поиски в Национальном архиве продолжались, и из «Личного листка по учету партизанских кадров», заполненного Киселевым в 1945 году, удалось узнать, что родился он в деревне Богородское возле Уфы в 1913 году, в семье крестьянина...учился и в 1941, по окончании Института внешней торговли, ушёл на фронт добровольцем...
Жизнь и деятельность этого удивительного человека открылась в многочисленных документах и фотографиях архива министерства торговли РФ и семейном архиве, где Инна Герасимова ознакомилась с некоторыми письмами, присланными Николаю Яковлевичу долгиновскими евреями уже после войны...
Интересно, что родственники нашего героя немногое знали об этой истории, а документы и впоследствии встречи в Израиле с участниками этого уникального рейда помогли восстановить всю историю полностью.
Но самой важной и долгожданной находкой, явился документ, хранящийся в Национальном архиве Республики Беларусь - приказ Белорусского штаба партизанского движения о награждении денежной премией 8 партизан под руководством Киселева Н.Я. за «вывод из немецкого тыла 210 еврейских семей». (Киселёву-800 рублей, остальным по 400 или 600?!..)
Необходимо отметить, что эта история поразила даже членов Комиссии музея Яд–Вашем по присуждению звания Праведник народов мира. Среди них есть и бывшие партизаны, которые вначале не поверили, что нечто подобное могло произойти в 1942 году.
Пришлось дополнительно высылать в Иерусалим копии различных документов...
 
shutnikДата: Вторник, 29.01.2013, 06:41 | Сообщение # 85
дружище
Группа: Друзья
Сообщений: 393
Статус: Offline
это и есть настоящий человек!
думаю что его не зря спасло Провидение от пули в спину, во время побега из поезда...
 
ПримерчикДата: Пятница, 01.02.2013, 16:00 | Сообщение # 86
дружище
Группа: Друзья
Сообщений: 415
Статус: Offline
отличный материал и вовремя.
спасибо вам за память!
 
papyuraДата: Суббота, 09.02.2013, 13:43 | Сообщение # 87
мон ами
Группа: Администраторы
Сообщений: 1040
Статус: Offline
Умри или Будь!

Вера Лотар родилась в Париже. Отец — француз, известный математик, профессор Сорбонны. Мать — испанка, филолог.
С четырех лет девочку обучали музыке. Педагогом был великий французский пианист Альфред Корто.
В четырнадцать Вера играет с самым знаменитым в мире оркестром под управлением Артуро Тосканини. В те же четырнадцать начала концертировать, объездила всю Европу и Америку. В пятнадцать закончила Парижскую консерваторию и поступила в Венскую академию музыки.
В ее распоряжении лучшие концертные залы Европы. После гастролей в Америке фирма «Стейнвей» предложила ей играть на своих роялях и доставляет инструмент на любой концерт, даже в малодоступные горные районы Швейцарии. А в знак благодарности за согласие и рекламу периодически дарит Вере свои рояли.

Так вот, европейское и американское турне… успех, успех, успех… молода, красива, богата, счастлива… дача в Ницце… влюбленные молодые люди…
Все переплелось: высокое и житейское… Молодым влюбленным в нее людям, увы, не повезло. Она выбрала совсем немолодого. Выбрала нерасчетливо, безрассудно, просто потому что полюбила.
Как скажет потом ее друг, режиссер Владимир Мотыль: пошла за чувствами.
Отец ее имел тягу ко всему русскому. Поэтому детям дал русские имена — дочь назвал Верой, сына — Дмитрием. И ввел дочь в круг своих друзей. Там она и встретила будущего мужа — Владимира Яковлевича Шевченко, инженера-акустика, создателя смычковых инструментов. Его называли «русским Страдивари».
Семья Шевченко выехала из России в годы Первой мировой войны, когда он был еще подростком, и возвращение на родину стало его мечтой.
Приехали в Ленинград, о господи, в 1937 году...
Он, она, общий ребенок и двое его сыновей от первого брака. Их поселили в крохотную комнату в общежитии, работы не было, жить не на что. Она продавала свои парижские платья. А потом Владимира Шевченко арестовали.
Со всей французской отвагой и испанским темпераментом — она кидается в НКВД и кричит, кричит непонятно на каком языке (и после сорока лет жизни в России, русский, в отличие от всех европейских языков, не очень хорошо знала), что ее муж — замечательный честный человек, очень сильный патриот, а если они это не понимают, то — дураки, идиоты, фашисты и берите тогда и меня… Они и взяли. По статье «сто шешнадцать пополам»...
На лесоповале (Тавда, Свердловская область) провела десять лет. Там и узнала о смерти мужа в лагере и детей в блокадном Ленинграде...
Первые два года зэковской жизни умирала. Нет, не в лазарете. Валила лес и прощалась с жизнью. А потом сказала себе: раз не умерла, значит, надо жить.
Умри или Будь!
Десять лет она не видела рояля. Сначала по ночам играла на столе, на воображаемой клавиатуре. Потом ей помогли эту самую клавиатуру нарисовать и вырезать на нарах, и каждую свободную минуту беззвучно играла Баха, Бетховена, Шопена.
Женщины в бараке уверяли, что слышат эту музыку, хотя просто следили за ее пальцами и лицом...

Освободилась в Нижнем Тагиле. И прямо с вокзала в лагерном рваном ватнике бежала поздним вечером через весь город в музыкальную школу, со страшной силой стучала в двери, а потом, путая русские слова с французскими, умоляла о «разрешении подойти к роялю»… чтобы… чтобы «играть концерт»… Ей разрешили.
И здесь первый и последний раз в жизни испытала страх. Долго не могла дотронуться до клавишей. Пальцы пианиста деревенеют, если он не играет даже один день. А после десяти лет на лесоповале… Ее пальцы были дико искорежены и изуродованы.
Все же стала играть. Одна, в пустом классе. Играла бурно. Резко обрывая себя и так же резко продолжая.
Ей казалось: вот Шопена она сможет играть, а Баха не сможет, Баха играет, а Бетховена не сможет…
Смогла всё.
Играла много часов подряд.
А у дверей, столпившись, стояли педагоги, дети, родители этих детей и рыдали навзрыд.

Стала преподавать в той нижнетагильской музыкальной школе. На всю свою первую зарплату взяла напрокат кабинетный рояль. А на всю вторую — сшила черное концертное платье, явно для филармонических стен, хотя до них было далеко. А потом, скопив деньги, сумела даже купить шубу. После лагерной или с чужого плеча одежды это было счастье — идти по снежному Тагилу в новой теплой элегантной шубке!
И вот однажды поздним вечером — бац! — ее догоняют два бандита и говорят: «Раздевайся!» А она вместо того чтобы испугаться, разгневалась: «Как раздевайся? Это моя первая одежда после лагеря!» Бандиты растерялись: «Где сидела? Кто был начальником?» Разговорились, нашли общих знакомых. Неожиданные знакомцы галантно проводили домой, расстались почти друзьями: «Ты извини, не знали. Ходи спокойно. Больше тебя никто не тронет!»

А потом был ее первый концерт в Свердловской филармонии. И она надела то самое черное платье, что сшила загодя. А перед самым концертом к ней вроде бы случайно заглянула ведущая, чтобы посмотреть, как выглядит артистка. После ее ухода Вера Августовна скажет, чуть-чуть улыбнувшись: «Она думает, что я из Тагила. Она забыла, что я из Парижа».
Кстати, о Париже.
Ее звали вернуться на родину. Но она неизменно отказывалась. Объясняла: «Это было бы предательством по отношению к тем русским женщинам, которые поддерживали меня в самые трудные годы в сталинских лагерях».
Но француженкой оставалась всегда.
Любила сухое красное вино. И сыр камамбер. Друзья привозили что-то наподобие этого сыра из Москвы. (Сыр был мягкий и назывался «Русский камамбер». Она не понимала такого сочетания в названии, но радовалась гостинцу и угощала всех подряд.)
Потом придумала, как делать этот сыр в домашних условиях: «Заворачиваете простой сыр в полиэтилен, кладете на теплую батарею и забываете на неделю… Через неделю сыр покрывается плесенью…»

В 1957 году нашелся старший сын ее мужа Владимира Шевченко. Он выжил в блокадном Ленинграде, потом ушел на войну. После войны решил продолжить дело отца — стал мастером-акустиком, создателем смычковых инструментов.
А в 1965 году о Вере Лотар-Шевченко рассказал в «Комсомольской правде» Симон Соловейчик.
Позже о Вере Августовне много писал мой друг и коллега Юрий Данилин, который в те годы был собкором «Комсомольской правды» по Западной Сибири.
Вера Лотар-Шевченко последние шестнадцать лет жила в Академгородке под Новосибирском. И Данилин на полном серьезе утверждает, что знаменитый Академгородок создавали не только академики Лаврентьев, Соболев, но и французский композитор Клод Дебюсси, прописанный здесь, на улице Терешковой, 4, по адресу пианистки Лотар-Шевченко.
Из двадцати четырех часов в сутках ... двадцать — за роялем. Каждый день. Без единого исключения. Данилин завидовал ее соседям и мечтал обменять квартиру. Но соседи ни в какую не соглашались. Эти соседи, и студенты, и физматшкольники сидели (каждый божий день!) на лестнице перед ее квартирой и слушали, как она играет. Дверь квартиры Лотар-Шевченко была всегда полуоткрыта, она знала об этом уникальном концертном зале на лестнице…


Она много гастролировала по стране.
Великая Мария Юдина говорила о ней: пианистка ищущая, мятежная, волевая.
Пальцы так и остались изуродованными. Но она смеялась: «Разве музыка здесь?» — показывала на руки. «Музыка здесь!» — прикасалась к голове.
Кроме одной маленькой пластинки в «Кругозоре» и случайных записей на местном телевидении, ничего из ее музыкального наследия нам не оставлено. Чиновники долго решали, разрешить ей записаться на студии «Мелодия» или не разрешить…
10 декабря 1982 года Вера Августовна Лотар-Шевченко умерла.
А накануне ей купили-таки «Стейнвей». Но красные, совсем не музыкальные пальцы этой женщины так и не успели к нему прикоснуться...
Юрий Данилин считает, что любое воспоминание о ней требует слова «невероятно». Невероятно, что в истории музыки есть такая фигура. Невероятно, что до сих пор она существует как бы на нелегальном положении…
Но долго эту нелегальщину Данилин вытерпеть не смог. И в 2006 году в Новосибирске организовал первый Международный конкурс памяти Веры Лотар-Шевченко. (Спасибо за помощь Фонду первого Президента России Бориса Николаевича Ельцина.)
В сентябре 2007 года лауреаты Международного конкурса пианистов памяти Лотар-Шевченко играли в Париже, в стенах ее родной школы — зале Корто.
25 июня 2012 года в Екатеринбурге состоялся очередной Международный конкурс пианистов памяти этой самой удивительной пианистки двадцатого века. И вышла книга воспоминаний о ней — «Умри или Будь!».
На могиле ее стоял обелиск с красной звездой. Будто она родственница Маркса, Энгельса и Ленина. Ну просто не было иных надгробий тогда на местном кладбище.
А недавно Артем Соловейчик, сын Симона Соловейчика установил новое надгробие на ее могиле.
На белом мраморе выбиты слова Веры Лотар-Шевченко: «Жизнь, в которой есть Бах, благословенна».

http://www.youtube.com/watch?v=8UOePMCptL4
 
ПИКАДОРДата: Четверг, 14.02.2013, 18:02 | Сообщение # 88
Группа: Гости







фильм о талантливой пианистке создан на Свердловской киностудии.

Автор сценария Леонид Гуревич, режиссёр Валерий Клобуков.
 
отец ФёдорДата: Воскресенье, 17.02.2013, 07:44 | Сообщение # 89
Группа: Гости





какая Жизнь и какой Человек!!!
 
ПинечкаДата: Воскресенье, 24.02.2013, 07:01 | Сообщение # 90
мон ами
Группа: Администраторы
Сообщений: 1102
Статус: Offline
Л.Млечин: «Надо было учить иврит» 

- Леонид, для наших постоянных читателей вы отнюдь не terra incognita - с вашего любезного разрешения "Секрет" периодически знакомит их с фрагментами из ваших книг. Вашей популярности способствует и телевидение. Но - по себе знаю, - чем больше знакомишься с творчеством талантливого человека, тем сильнее желание узнать о нем побольше. Например, возникает такой вопрос: кем вы себя считаете в первую очередь - историком, писателем, журналистом?

- В этом выборе все-таки писателем. Одно точно, что не историком. Я не ученый и никогда не занимался историей как наукой. И много раз отказывался защитить диссертацию, потому что не считаю себя ученым. Ну да, писателем, скорее, писателем. Больше всего я люблю водить пером по бумаге, писать, от этого получаю максимальное удовольствие.

- Вы родились в элитарной творческой московской семье, литература, филология, лингвистика и журналистика окружали вас с раннего детства. Как рано вы решили посвятить себя той профессии, в которой так преуспел ваш отчим Виталий Сырокомский? Не было ли желания заняться чем-то иным?

- Я с детства сначала хотел быть железнодорожником, а потом военным. Железнодорожником - в очень раннем детстве, потому что я рос у железной дороги. Причем это самая длинная железная дорога в нашей стране - во Владивосток. Тогда я как зачарованный стоял возле железнодорожных путей, глядя на поезда, которые пролетали мимо меня.
Военным хотел стать серьезно, и это было важно для меня, но потом понял, что нет, наверное, все-таки существовавшей тогда армии едва ли я буду так сильно нужен. Хотя я об этом и сожалел, потому что некоторые черты моего характера очень для военной службы подходят: дисциплинированный, исполнительный, военные дела меня интересуют... Но журналистика была почти неизбежной в семье, где все всегда с утра до вечера говорили о газете, о том, как она делается; я вырос в кругу людей, которые делают газету и обсуждают с утра до вечера с горящими глазами... Очень рано я захотел быть журналистом и это как-то проявлялось. Я стенгазету стал выпускать как только научился писать. Стенгазету я вешал в доме и человек, от которого в какой-то момент зависела моя судьба, сказал мне потом: он твердо решил мне помочь, потому что вспомнил о моем детском интересе.

- Если не секрет, какие материалы вы публиковали в собственной стенгазете?

- Я поступал, как положено главному редактору. Создал свой творческий актив - это были все мои родственники, я к ним ко всем приставал и требовал, чтобы они написали по статье. Я выбивал из них по материалу, они мне приносили, я их вставлял в стенгазету, все как положено. Я даже редактировал! Требовал, чтобы все было представлено в упорядоченной форме, то есть, отпечатано на машинке. Я очень серьезно сразу к этому относился.

- Каковы были ощущения шестнадцатилетнего юноши после первой публикации в "Пионерской правде"? Помните ли вы ее?

- Ну еще бы! Я получил тогда несколько сотен писем со всех концов страны, вырвал из школьного атласа карту Советского Союза и красным карандашом прочертил линии, из каких городов я получил письма. Такой славы, возможно, у меня уже потом никогда не было. У "Пионерской правды" был один из самых больших тиражей в стране. Это были миллионы экземпляров, газету реально читали. Это была фантастическая история, потому что заметочка была крохотная. Она была посвящена маршалу Буденному, у которого я побывал вместе с родителями. Я был просто прихвачен, на свое счастье, к нему. И о встрече с маршалом Буденным я и написал. Я тогда имел малое представление о том, кем в реальности был Семен Михайлович. Позднее написал о нем больше.

- Вы учились на международном отделении журфака МГУ. В былые времена это была кузница кадров для работы под прикрытием за рубежом. Можете себе представить, что ваша жизнь сложилась бы в подобном стиле?

- Несколько моих товарищей и близких друзей ушли после факультета на работу в разведку, это действительно так. Но факультет журналистики был вообще не единственной кузницей кадров в этом смысле. Разведка и комитет госбезопасности в целом выбирали во многих учебных заведениях. Видите ли, я однажды - в более поздние годы, - от одного из довольно крупных наших разведчиков услышал комплимент, что "вы, Леонид Михайлович, были бы в разведке на месте". Думаю, что нет. Потому что мне всегда хотелось что-то разузнать, но обязательно об этом рассказать. А отличие журналиста и разведчика в том, что разведчик никому ничего не рассказывает - он должен разузнавать и молчать. Так что нет, это не для меня.

- Ваше становление как журналиста пришлось на время позднего застоя и ранней перестройки. И работали вы в журнале "Новое время", который, насколько мне известно, в брежневские времена находился под плотной опекой товарищей в штатском, а затем стал одним из флагманов новых веяний в СССР. Ощутили ли вы эти перемены, находясь внутри столь своеобразной редакции?

- Работа в "Новом времени", конечно, делится на два периода: до перестройки и в перестройку. До перестройки там тоже была большая польза от работы, потому что она учила базовым журналистским навыкам: точности в деталях - врать надо было по крупному, - а вот в деталях нужно быть исключительно точным, подбирать слова, работать над слогом, собирать материалы, - так что базовые журналистские навыки я там обрел, они потом очень пригодились. Но само по себе, конечно, особого удовольствия это не доставляло, поэтому я очень много тогда писал. Я писал тогда детективы - очень рано стал писать, - они пользовались большой популярностью, переиздавались. И тогда это, пожалуй, было главным моим занятием. И еще я тогда очень много читал. В журнале "Новое время" была фантастическая библиотека, в том числе и с литературой для служебного пользования, которую журнал получал из соответствующих ведомств. И я вообще был единственным читателем, кроме меня это никто не читал. Это первое. А когда началась перестройка, то у нас очень быстро произошли перемены и вот это была, конечно, в профессиональном смысле, счастливая эпоха. Мы освобождались от всего, что мешало нам профессионально работать и обретать соответствующие навыки.

- Помните ли ваше первое появление на телеэкране и ощущения, связанные с этим?

- Помню смешной эпизод. Я в первый раз не телеэкране появился, когда меня позвали в программу "Взгляд", это была такая самая популярная программа, поговорить о жанре политического детектива. И со мной говорил Владислав Листьев, который потом будет убит. Я тогда познакомился со всеми этими ребятами, видел их в первый раз, потому что у меня не было телевизора. Вот они со мной побеседовали, сделали интервью, и мне позвонило множество людей, которых я много лет не видел. И я понял волшебную силу телевидения. Потом, через какое-то время, когда я стал работать на телевидении, мне уже понравилась сама по себе работа.
Может быть, со стороны это не было заметно, но мне всегда это давалось и дается с большим трудом. Я знаю, что решительно никто этого не замечает и, наоборот, всегда говорят, что-то другое. На самом деле я всегда очень волновался, волнуюсь и, если это будет продолжаться, буду волноваться и переживать и нервничать. Все мне дается большим трудом, пОтом и кровью, но, видимо, это незаметно. Важно только то, чтобы зритель этого не видел. Все свои переживания ты должен каким-то образом скрыть. На самом деле это очень нервная, очень тяжелая работа и с годами ничего в этом смысле не меняется. Легче тебе не становится.

- На телезрителей вы производите впечатление весьма хладнокровного человека, придерживающегося принципа "без гнева и пристрастия". Так ли это на самом деле?

- Внутренне я другой человек, очень переживающий и очень возбуждающийся, но профессионально я не имею на это права. То есть, в частной жизни я могу вести себя как угодно, но профессионально я обязан сохранять хладнокровие. Обязан спокойно и разумно все излагать, не должен навязывать свои точки зрения. Я думаю, что это мой профессиональный долг. И я этого придерживаюсь. Меня даже часто спрашивают: "А в чем твоя позиция?". А моя позиция состоит в том, чтобы рассказать максимально то, что мне известно в понятной, доступной, увлекательной форме так, чтобы зрителю все стало ясно. Я несколько лет в "Новостях" на нашем канале ежедневно вечером выступал с личным комментарием. Там я рассказывал о своей позиции. Но это редкость, это не главный жанр. А главное, конечно, состоит в том, чтобы собрать материал, проанализировать его, в какой-то интересной форме изложить, поэтому стараюсь на экране быть хладнокровным.

- То, что вас может вывести из себя явная несправедливость, мне однажды довелось увидеть. Мы с вами познакомились в 2010 году на конференции по Холокосту в Берлине, на которой вы оказались в числе немногочисленных оппозиционеров, выступавших против всеобщего "одобрямса" осуждающей резолюции против Украины, Грузии и стран Прибалтики. Предполагали ли вы, что организаторы конференции будут гнуть линию, выгодную определенным силам в Москве?

- Я вообще о таких вещах не думаю. Некоторые вещи я не в состоянии выносить. Когда я рядом слышу звучащее нечто, что совсем расходится с реальностью, я не выдерживаю и говорю, что это не так. Иногда не думая о последствиях.

- Как истинный профессионал, вы стоите в стороне от схватки между властями и оппозицией. Тем не менее, свою оценку ситуации в России дать можете. Есть ли у российской оппозиции шанс не победить, нет, но хотя бы повлиять на руководство страны?

- Дело в том, что у меня нет политического темперамента, который заставляет людей участвовать напрямую в политической жизни. Это правда. Меня даже больше интересует прошедшее, чем настоящее. Но поскольку меня периодически заставляют высказываться о текущих делах, то говорю, что думаю. У нас вообще никакой оппозиции при нынешнем политическом устройстве быть не может. У нас есть какое-то количество людей недовольных тем, что происходит, но их способность влиять на положение дел в стране крайне слаба.
Политическое устройство нашей страны, историческое наследство, закрепившееся в ментальности наших людей, исключает на сегодняшний день такую политсистему, при которой правящая партия и оппозиция периодически менялись бы местами. У нас может быть только Власть и люди, ею недовольные, но у них, как правило, нет практически каких-то шансов влиять на Власть.

- Считаете ли вы, что ползучее возрождение культа Сталина инспирировано из Кремля или руководители страны просто откликаются на чаяния народных масс?

- Это очень сложный вопрос. Во-первых, власть у нас - плоть от плоти народа. Люди, находящиеся у власти, разделяют те же представления о жизни, что и значительная часть людей. И в нынешней ментальности, нашего нынешнего постсоветского человека Сталин занимает особое место - не столько как историческая фигура, сколько символ некой политики - жесткой вовне и внутри. И поэтому спор о Сталине - это спор о выборе пути, о политике, о методах политики. И множество людей, в том числе люди, находящиеся у власти, испытывают симпатию к таким методам, считают, что только так и надо. Вот поэтому, голосуя за Сталина, они голосуют за такую политику сейчас. Это важно понимать. Это не только исторический спор.

- Выходит, люди ничему не учатся?

- Осознание того, что происходило с Россией на протяжении последних ста лет, требует серьезных и болезненных усилий. Серьезных в том смысле, что надо с этим разбираться. Болезненных - это то, что картина предстает трагическая и не очень приятная. И большинство людей, естественно, не хотят ни труда тратить, ни испытывать болезненные эмоции. Они отталкивают от себя это прошлое, не желают этого видеть и просят, чтобы картинка была более красивой. Они запутались в бесконечном количестве мифов - сначала одних, потом немножко других. Одни мифы перемешались с другими - создался какой-то чудовищный, дьявольский коктейль, и можно ли выбраться из него сегодня - даже не знаю.

- Вы - автор книг, которые без проведения архивных изысканий и журналистских расследований написать было бы невозможно. Есть ли у вас помощники или всю эту работу вы выполняете от "а" до "я" в одиночку?

- Что касается книжек, то да, я сам. Знаю, что некоторым это кажется слишком много, но видите ли, это просто образ жизни, который состоит по большей части из двух движений: утром присел к столу, а вечером встал. Но если делать так каждый день всегда, если не знать, что такое суббота-воскресенье, если не брать никогда отпуск, то есть шанс все это сделать. Я так всю свою жизнь после студенчества и провожу.

- Усталость не накапливается?

- Нет, 24 часа в сутки я не могу, мне нужно спать обязательно. Был период, что я и по ночам работал, сейчас уже не могу себе позволить. Усталость накапливается от чего-то другого - от волнений всяких, а от такой приятной работы за письменным столом, когда что-то пишешь - нет. Просто ты знаешь, что пора остановиться, потому что слова придумываются нехорошие, надо оторваться, лечь спать, а утром пораньше встать и уже на свежую голову продолжить.
А вот работа на телевидении - это работа прикладная, там множество людей, я там лишь один из многих. Конечно, я не занимаюсь ни монтажом, ни подбором видеоматериалов - это, конечно, не мое.

- Пишете по старинке, ручкой на бумаге?

- Нет-нет, когда я говорю "перо и бумага" - это фигура речи. Дело в том, что у меня отвратительный почерк. Я сразу же стал писать на пишущей машинке, потому что сам не мог прочитать то, что написал. Поэтому я сразу освоил пишущую машинку в студенческие годы, потом перешел на компьютер. Компьютер для меня - печатная машинка с памятью, которая позволяет бесконечно править текст.

- Сталкиваетесь ли вы со сложностями при работе в архивах? Есть ли документы, которые даже при вашем авторитете вам отказываются демонстрировать?

- Это проблема, с которой сталкиваются в основном ученые, потому что они докапываются до каких-то глубин, они хотят добраться до центра Земли, до самого ядра. Я же не историк. Я знаю или подозреваю, что еще что-то недоступно, но это не принципиальный вопрос для моей работы. Значительно важнее разобраться, понять, осмыслить. Когда речь идет о фильмах, то, конечно, непросто собрать, найти, создать видеоряд - мы же показываем, не только рассказываем. Поэтому очень важно найти редкую хронику, а это зачастую проблематично. Приходится искать варианты. Вот, скажем, сейчас мы снимали фильм, посвященный Гражданской войне, и я решил хотя бы поехать на это место, найти его, показать. Для меня это обычное дело - проехать шесть часов по степи, чтобы найти то место, где стоял атаман Семенов, там час поснимать, потом назад еще шесть часов по степи ехать.

- Целый ряд ваших книг связан с Израилем или еврейской тематикой. Случаен ли этот интерес?

- Ну, естественно, нет. Он же понятен, интерес этот. Тут никаких дополнительных объяснений не нужно. Это один из болевых и драматических узлов истории. Я, к сожалению, не сразу это почувствовал. Мне бы в студенческие годы не японский язык учить, а иврит и арабский. Тогда я бы лучше чувствовал себя в ближневосточной тематике. Тогда казалось, что Япония займет большое место в мире. Это безумно интересная страна и мне многое открылось, но она ушла на периферию. А Ближний Восток, наоборот, еще больше вышел на первый план. Так что я допустил ошибку.

- Насколько сложно получить секретную информацию из израильских источников?

- Я, к сожалению, не знаю иврита, поэтому, когда пишу о Ближнем Востоке, в частности, книги о создании Израиля, основываюсь на рассекреченных документах советского министерства иностранных дел. Они рассекретили огромное количество документов, я потратил немало сил, чтобы прочитать их и они произвели на меня сильнейшее впечатление, позволив мне по иному, чем это было в массовом сознании, рассказать о том, что и как происходило на Ближнем Востоке. Поэтому, в первую очередь, все было основано на этих материалах, ну и по-английски я, конечно, читаю.

- Вы приезжаете в Израиль не впервые. Каково ваше восприятие этой страны и ее людей? Путешествовали ли вы по Израилю как турист? Есть ли у вас любимые места?

- Я был в Израиле два или три раза. Всякий раз на конференциях, на несколько дней. А на конференциях ничего не видишь и мало с кем успеваешь познакомиться. Поэтому в этот раз я очень надеюсь - это для меня главный стимул, - что я увижу, если не всю страну, то немалую ее часть и наконец-то увижу то, о чем так много писал и снимал.

- Леонид, благодарю вас за откровенные ответы. Желаю вам успешных встреч и плодотворной работы во всех ваших ипостасях.

- Спасибо большое.

главред журнала "Исрагео" и редактор "Секрета" Владимир ПЛЕТИНСКИЙ
----------------
Леонид Михайлович Млечин родился 12 июня 1957 года в Москве. Отчим его был главным редактором "Литературной газеты" и "Вечерней Москвы", а мать - филологом, специалистом по немецкой литературе.
После окончания в 1979 году международного отделения факультета журналистики МГУ, где он специализировался на Японии, Леонид Млечин стал корреспондентом, позже - международным обозревателем еженедельника "Новое время".
В 1993-1996 годах - редактор международного отдела и заместитель главного редактора газеты "Известия". Постоянный автор и член редакционного совета журнала "Новое время", автор журнала "Эксперт".
С 1996 года Леонид Млечин - ведущий еженедельной программы "Де-факто" на телеканале "Россия", а с января 1997 года - ведущий еженедельной информационно-публицистической программы "Весь мир".
С сентября 1997 по апрель 1999 гг. - автор и ведущий еженедельной информационно-аналитической программы "Весь мир без границ". В 1997 году Леонид Млечин стал автором еженедельной информационно-аналитической программы "День седьмой" на канале "ТВ-Центр", а с января 1998 года он - автор и ведущий публицистической программы "Особая папка".
В сентябре 1999 года стал ведущим и комментатором ежедневной информационно-аналитической программы "События".


Леонид Млечин - автор более чем десятка детективов, а также многих книг художественной и документальной прозы, изданных в нашей стране и за рубежом...
 
ВСТРЕЧАЕМСЯ ЗДЕСЬ... » Наш город » ... и наша молодость, ушедшая давно! » линия жизни... (ДИНА РУБИНА И ДРУГИЕ)
Страница 6 из 22«12456782122»
Поиск:

Copyright MyCorp © 2017
Сделать бесплатный сайт с uCoz