Город в северной Молдове

Суббота, 25.11.2017, 10:28Hello Гость | RSS
Главная | еврейские штучки - Страница 15 - ВСТРЕЧАЕМСЯ ЗДЕСЬ... | Регистрация | Вход
Форма входа
Меню сайта
Поиск
Мини-чат
[ Новые сообщения · Участники · Правила форума · Поиск · RSS ]
Страница 15 из 29«1213141516172829»
ВСТРЕЧАЕМСЯ ЗДЕСЬ... » С МИРУ ПО НИТКЕ » еврейские штучки » еврейские штучки
еврейские штучки
БелочкаДата: Пятница, 31.01.2014, 19:11 | Сообщение # 211
Группа: Гости





...Сопоставив полные геномы евреев из общин разных стран, ученые установили единство их происхождения, точные сроки, когда эти группы разошлись, и географию их древних миграций. Это отбрасывает популярную гипотезу, согласно которой евреи — собрание народов, в разное время принявших иудаизм...

Впервые были исследованы полные геномы представителей известных подгрупп евреев — светлокожих ашкеназов Европы и США, оливковых сефардов Греции, Турции и Сирии, темнолицых мизрахов Ирана и Ирака, а также эфиопских и индийских иудеев. Портреты наиболее знаменитых евреев упомянутых подгрупп представлены в трех фото - ашкеназы, сефарды и мизрахи:



ФРЕЙД

СПИНОЗА



ХАЗА ОФРА

Исследователи сравнили сходства и различия в последовательностях из трех миллиардов «букв» генетического кода — и как рентгеном высветили множество деталей, которые были неизвестны либо являлись предметом споров.
Еще сто лет назад историки Морис Фишберг и Джозеф Джекобс задались вопросом: кто такие евреи?
Действительно ли это единый этнос? Или группа неродственных племен, объединенных религией и культурой? С тех пор появились даже такие авторы, которые пытались вывести происхождение ашкеназов от хазар, — ведь те действительно в какой-то момент приняли иудаизм.
Исследование полных геномов опровергает эту гипотезу — и рассказывает нам подробную историю расселения евреев и их смешения с разными народами.
Прежде чем двинуться дальше, я хочу объяснить, почему это исследование важно для всего человечества.
Финны и евреи — важные объекты генетики человека, потому что обе группы имеют из-за близкородственного скрещивания весьма гомогенные геномы. Это делает финнов и евреев идеальными объектами изучения, своего рода дрозофилами или морскими свинками; они несут нам новые знания о генах вообще. Новые исследования действительно революционны: уже завтра генетики смогут рассказать каждому землянину, кем, с большой долей вероятности, были его предки.
Но вернемся к евреям. Оказалось, что, за вычетом эфиопских и индийских общин, все люди, которые считают себя евреями, составляют отчетливую этническую группу, генетически обособленную от остальных народов.
Внутри каждой подгруппы родство оказалось очень высоко (в среднем — как у родственников в четвертом-пятом поколении; оно в десять раз теснее, чем у двух случайно взятых ньюйоркцев). Мизрахи (жители Ирана и Ирака), как показали исследования, отделились от единого иудейского ствола совсем давно — 2500 лет назад. Это весьма логично: историки знают, что тогда множество евреев оказалось в вавилонском пленении.
Предки остальных евреев, говорят авторы работы в Human Genetics, примерно во времена Христа расселялись по югу Европы. Об этом историки тоже знают: до Иудейской войны этот процесс шел медленно, а после изгнания евреев из Палестины — лавинообразно. В Южной Европе, как установили новые исследования, они получили около 30% примеси генов местных народов: итальянцев, сардинцев, французов. И это объяснимо: в ту эпоху для евреев нормальной практикой был прозелитизм — в иудаизм обратились до 10% жителей Римской империи.
Далее в имеющихся исторических реконструкциях — большая дыра; мы видим лишь, что к Средневековью в Европе обнаруживаются две четко разграниченные группы евреев, о родственных связях и формировании которых ничего не известно. Новые исследования рисуют достаточно полную картину происхождения этих двух групп, и она весьма любопытна.
Первая группа — это сефарды, про которых мы знаем лишь, что они жили в Испании, были изгнаны оттуда в 1492 году (помните «Испанскую балладу» Фейхтвангера?) и расселились во Франции, Италии, Греции, Турции и Сирии.
Вторая — светлолицые, светлокожие (а часто и светлоглазые) и более склонные к наследственным болезням ашкеназы. Они появились на Рейне в VIII веке н. э. — но было неизвестно, откуда. Были предположения, что это хазары, принявшие иудаизм. Ашкеназы жили в Германии (вспомним «Еврея Зюсса» того же Фейхтвангера), а позже распространились по всей Восточной Европе. Почти все ашкеназы, жившие в Германии и на оккупированных ею во время Второй мировой войны территориях, были уничтожены в холокост. Многие из оставшихся в живых оказались в Израиле и США.
Сефарды и ашкеназы традиционно находятся в некотором антагонизме. Даже селясь рядом, они редко вступают в смешанные браки; различается произношение слов на языке молитвы (иврите) и религиозная практика. Моя подруга Авива, сефард из Иерусалима, замужем за ашкеназом. Ее иногда подначивают знакомые рыночные торговки: как это он на тебе женился — может быть, он инвалид и не мог рассчитывать на «полноценную» невесту? Авива отвечает с усмешкой: «Ну, он носит очки…» Особенно яркие проявления расизма наблюдаются у ашкеназов — выходцев из бывшего СССР: многие из них откровенно презрительно относятся к «этим черным» и явно не чувствуют себя одним с ними народом.
И вот один из наиболее обсуждаемых в СМИ результатов нового исследования: ашкеназы оказались генетически гораздо ближе к сефардам, чем считалось. Разошлись эти две группы относительно поздно. В обеих доминируют ближневосточные гены, их около 70%. В обеих группах есть и примесь генов французов, итальянцев и сардинцев — 20–30%: их явно унаследовали еще до разделения евреев на сефардов и ашкеназов. Но когда и как это разделение произошло?
На мой вопрос два автора статьи в Human Genetics — профессор Гарри Ортерер и профессор Гил Атцмон — ответили одинаково: «По нашим выкладкам, ашкеназы и сефарды расстались около 60 поколений назад, то есть примерно 1200 лет назад». Ашкеназы, напомню, появились на Рейне как раз в VIII веке. Теперь можно быть уверенным, что ашкеназы — просто потомки южноевропейских евреев, которые двинулись вниз по Рейну. За последующие века ашкеназы получили небольшую примесь североевропейской крови (по новым данным, это около 7,5%), но авторы считают это вторичным наслоением, никак не говорящим об их происхождении от северных европейцев.
Изучение геномов ашкеназов подтвердило один установленный ранее факт: примерно 1000 лет назад эта группа прошла через своего рода «бутылочное горлышко» — их популяция крайне сократилась. Авторы публикации в Nature еще несколько лет назад установили, что половина сегодняшних ашкеназов происходит всего от четырех женщин, живших в Европе 1000 лет назад. Из-за близкородственного скрещивания у ашкеназов так распространены генетические заболевания. Авторы публикации в Human Genetics подтверждают эти выводы. По их геномным расчетам, в последние столетия ашкеназы очень быстро набирали численность: к XV веку их было уже не менее 50 тысяч, к началу XIX века — 5 миллионов (эти расчеты ценны, поскольку у историков нет исчерпывающих переписей для этих периодов).
Нарисовав картину родственных отношений между разными группами евреев, авторы говорят и об их соседях по этнографическому ландшафту. Как и было принято считать, ближайшие «родственники» евреев — бедуины, друзы, палестинцы. Последняя деталь: геномы индийских и эфиопских евреев, как оказалось, несут лишь остаточные следы их ближневосточного происхождения — эти колена растворились в местном населении, и их еврейство является не этнической, а культурной чертой.
Сегодня мы увидели, как генетика рассказывает историю народов. Еще интереснее, когда она рассказывает историю конкретных семей. Например, авторы публикации из Nature несколько лет назад научились находить по генетическим чертам среди сегодняшних евреев потомков коэнов — касты первосвященников древнего Израиля...
Да что там коэны — эти исследования ставят каждого жителя Земли перед вопросом: касается это меня или нет? Моя жена — сероглазый, белокожий, веснушчатый потомок раввинов с Западной Украины — говорит, что все это ее нисколько не интересует. Она и так знала от родителей о своей национальной принадлежности и не видит тут ничего нового. Мне при том же происхождении, но, может быть, более левантийской конституции, наоборот, ужасно понравилось подтверждение моей бедуинской сущности — я ничего так не люблю, как сидеть со слегка отвисшей челюстью на жарком Синае и смотреть на горизонт. Теперь я знаю, что просто создан для этого.
А вы хотите уже завтра узнать все о прошлом вашей семьи? Чтобы генетики рассказали вам, что ваши предки тоннами ели рыбу или, наоборот, скакали на конях по монгольским степям? Ненавидели жару или происходили из династии древнеегипетских жрецов? Или что ваша прабабушка наврала бабушке с три короба, и на самом деле не было у вас в роду никаких польских графов?
Меняет ли это что-то в том, кто мы, сегодня?

Илья Колмановский
 
отец ФёдорДата: Среда, 19.02.2014, 12:56 | Сообщение # 212
Группа: Гости





РЕКВИЕМ

К сведению всех джентльменов и дам:
вечная память ушедшим годам!

Вечная память голодному детству,
свисту шрапнели, разрыву снаряда,
шопоту, крику, ночному злодейству,
залпу салюта и маршу парада,
красному галстуку, двойкам, пятёркам,
счёту разгромному в матче футбольном,
старым штанам, на коленях протёртым,
девочке в белом переднике школьном.
Милое детство, Кассиль и Гайдар!..
Вечная память ушедшим годам.

Вечная память сонатам и фугам,
нежности Музы, проделкам Пегаса,
вечная память друзьям и подругам,
всем, не дожившим до этого часа,
отчему дому, дубам и рябинам,
полю, что пахнет полынью и мятой,
вечная память котлам и турбинам
вместе с дипломом и первой зарплатой!
Мало ли била нас жизнь по мордам?..
Вечная память ушедшим годам.

Детскому плачу, газетной химере,
власти народной, что всем ненавистна,
крымскому солнцу, одесской холере –
вечная память и ныне, и присно!
Вечная память бетонным квартирам,
песням в лесу, шестиструнным гитарам,
визам, кораллам, таможням, овирам,
венскому вальсу и римским базарам!
Свет мой зелёный, дорогу – жидам!
Вечная память ушедшим годам.

Устью Десны, закарпатской долине,
Рижскому взморью, Петровской аллее,
телу вождя, что живёт и поныне –
вечная память ему в мавзолее,
вечная память парткому, месткому,
очередям в магазине ”Объедки”,
встречному плану, гудку заводскому,
третьему году восьмой пятилетки –
я вам за них и копейки не дам!..
Вечная память ушедшим годам.

Годы мои, как часы, отстучали,
я их тасую, как карты в колоде –
будни и праздники, сны и печали,
звуки ещё не забытых мелодий
Фрадкина, Френкеля, Фельцмана, Каца,
я никогда их забыть не сумею…
Боже, куда мне прикажешь податься
с вечною памятью этой моею?..
Сяду за стол, и налью, и поддам…
Вечная память ушедшим годам.

Наум Сагаловский
 
ПримерчикДата: Четверг, 27.02.2014, 01:34 | Сообщение # 213
дружище
Группа: Друзья
Сообщений: 422
Статус: Offline
замечательный автор, простые и ясные строки!..
 
papyuraДата: Четверг, 27.02.2014, 07:11 | Сообщение # 214
мон ами
Группа: Администраторы
Сообщений: 1052
Статус: Offline
Вначале сотворил Б-г небо и землю...

...Земля была покрыта брокколи, цветной капустой и шпинатом, и овощами разными: зелеными, желтыми и оранжевыми всех видов, и жизнь у Адама с Евой была долгой и здоровой... 
И сотворил Сатана мороженое "Бен и Джерри", и бублики с маслом.
И спросил Сатана Адама: "Хочешь ли ты отведать жирного сыра с бубликом?" 
И ответил Адам: "Да!" 
И добавила Ева: "И я хочу! И добавь солений!" 
И поправились Адам с Евой каждый на 3 килограмма... 
И сотворил Бог живой био-йогурт, чтобы Ева смогла сохранить фигуру, которую так любил Адам. 
И сотворил Сатана белую пшеничную муку, дрожжи и тростниковый сахар, и перемешал их. 
И перешла Ева с 36 размера на 44-й... 
И сказал Бог: "Ешь с аппетитом этот зеленый салат из моего райского сада!"
И сказал Сатана: "И добавь в него соус из голубого сыра, и положи рядом чесночный хлеб". 
И расстегнули Адам и Ева свои пояса после трапезы... 
И сказал Бог: "Послал я вам свежие овощи для здорового сердца, и оливковое масло холодного отжима". 
И выложил Сатана на стол бараний кебаб, шуарму в пите, и курицу жареную в панировочных сухарях, и предложил есть, не стесняясь... 
И подскочил у Адама и Евы холестерин до небес. 
И сотворил Бог картофель, запеченный в духовке без масла, с повышенным содержанием калия и других полезных ингредиентов. 
И почистил Сатана картофель, нарезал его на тоненькие ломтики, и пожарил его в глубоком масле, и назвал его "чипсами", и щедро посолил... 
И еще набрал вес Адам. А у Евы выскочили прыщи. 
И сотворил Бог кроссовки для бега, и дал их своим детям, чтобы сожгли они излишек веса. 
И дал Сатана Адаму и Еве кабельное телевидение с пультом дистанционного управления, чтобы не напрягались, если захотят переключить программы. 
И смеялись, и плакали Адам и Ева напротив мерцающего экрана, и надели удобные домашние тренинги с резинкой на животе. 
И дал Бог Адаму и Еве постное мясо, диетические продукты, нежирные сосиски, чтобы не набирали они много калорий. 
И сотворил Сатана Макдональдс, и чизбургер. 
И сказал Сатана Адаму: "Ты хочешь чипсы?" 
"Да! - ответил Адам - Увеличенную порцию!" 
И получили Адам и Ева инфаркт! 
И вздохнул Бог, и создал операцию по шунтированию сосудов сердца... 
И усмехнулся Сатана, продолжая схватку,  и ...создал министерство финансов и медицинские страховки...
 
KiwaДата: Воскресенье, 09.03.2014, 15:26 | Сообщение # 215
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 355
Статус: Offline
очень даже неплохо!
 
ГостьДата: Вторник, 11.03.2014, 11:18 | Сообщение # 216
Группа: Гости





БРЕНДА-БРОХА

Рассказ

Перед моим отъездом в Америку бабушка Рива покопалась в своей записной книжке и снабдила меня на дорогу адресами американских родственников и друзей в надежде, что они посоветуют мне, как приспособиться к жизни в Новом Свете. По прибытии в Нью-Йорк, я послала бабушкиной родне и друзьям несколько писем, но ответа так и не дождалась. Письма мои уплывали в никуда и назад не возвращались. Значит, адреса были правильными, но, видно, не очень-то я была нужна американской родне. Однако на одно письмо, адресованное подруге бабушкиной юности — Бренде Картер — ответ все же пришел и даже с номером телефона, которым я впоследствии воспользовалась.
Ко времени нашей встречи с Брендой я уже получила степень Магистра по информатике и работала библиотекарем, заодно благополучно развелась с первым мужем и почти вышла замуж за второго.
Словом, я стояла на ногах, правда, не очень крепких, зато своих, и в материальной помощи да и в бесплатных советах, как говорится, не нуждалась.
Мне просто хотелось познакомиться с новыми людьми, ибо мой круг общения в то время был узок: работа — дом и несколько друзей.
Я позвонила Бренде, представилась и была приятно удивлена ее грамматически правильным, слегка архаичным русским языком, правда, с небольшим акцентом. Голос был старушечий, надтреснутый, но бодрый. Бренда, которую в далекой еврейско-российской юности звали Брохой — моя бабушка произносила не то «Брошка» не то «Брушка» — живо обрадовалась моему появлению в Америке и сразу пригласила меня вместе с семилетним сынишкой в гости. Жила она в Мид-Манхэттене, а я — в бруклинском районе Канарси. Часа полтора, а то и дольше, в один конец — сначала автобусом, потом сабвеем. Учитывая дальность расстояния и то, что я приеду с ребенком, Бренда предложила следующее:
— Милая Елена! Если хотите, мой друг Роберт заедет за Вами на своей машине и привезет ко мне.
— Конечно же, хочу. Огромное спасибо!
Наступило воскресенье. Роберт, который оказался весьма приветливым и крепким на вид старичком, заехал за нами на своем, видавшем лучшие времена «Плимуте», и мы отправились в Манхэттен. По дороге Роберт рассказал немного о себе, что жена его умерла и что у него есть сын, у которого своя фирма и дом на Лонг-Айленде. А Бренду он знает уже много лет. Дружили семьями, когда еще была жива его жена.
Бренда жила в хорошем районе около Амстердам Авеню. Припарковаться там было — что выиграть билет в лотерею, но Роберт не сдавался. Он, со знанием дела, упрямо кружил и кружил вокруг квартала, пока одна из машин не покинула, наконец, свое парковочное место. Мы, соответственно, туда оперативно втиснулись.
— Вот так! — многозначительно изрек Роберт. — Надо быть упорным и бить в одну точку. Я всегда нахожу паркинг, куда бы ни приехал.
Госпожа Картер обитала на втором этаже чистенького трехэтажного дома. Такие дома здесь называются браунстоунами, хотя далеко не все они сделаны из коричневого кирпича и камня. Я позвонила в дверь. На пороге появилась старушка-дюймовочка, седенькая, коротко стриженая, невесомая, с доброй улыбкой и ясным взглядом голубых глаз. «Ровесница моей бабушки, значит, ей далеко за восемьдесят. Но в глазах ни тени склероза», — с удивлением подумала я. На Бренде были летние брюки цвета хаки, широкая хлопчатобумажная блузка в цветочек и фартук с русским узором. Видимо, сувенир из Союза. Бренда любезно усадила нас на диван, спросила, как мы добрались, и сразу засеменила в дальний закуток комнаты, который служил кухонькой, чтобы приготовить ленч.
Мой непоседа-сынишка тут же вскочил с дивана и потребовал у меня бумагу и цветные карандаши.
Я предвидела, что пребывание в гостях у старой женщины и светские разговоры — не лучшее развлечение для семилетнего мальчишки, и поэтому предусмотрительно взяла с собой его рисовальные принадлежности.
Ребенок притих за художеством, а я стала оглядывать Брендино более чем скромное жилище.
В комнате, которая служила гостиной, столовой, спальней и кухней, веяло откровенной бедностью, ветхостью и абсолютным безразличием к уюту. Квадратный стол образца сороковых годов прошлого столетия, несколько поцарапанных стульев с просиженными сиденьями и шаткими ножками, продавленный диван с выцветшей обивкой, старенький комод, хилая полочка с книгами да помутневшее от времени зеркало на стене — вот и вся Брендина обстановка.
«Да, — печально подумала я, — старушка либо бедна, как церковная мышь, либо скупа, как диккенсовский Скрудж, либо просто не придает значения быту. То ли ничего не накопила, то ли тратила всю жизнь деньги на что-то более важное и духовно высокое. Что бы это могло быть?»
Вскоре выяснилось, что Бренда делит квартиру с какой-то женщиной, руммейтом. (Это понятие было тогда для меня в новинку.) Так что ванная комната и туалет у них были общие. Словом, выражаясь русским языком, Бренда жила в коммуналке.
Слово «коммуналка» ассоциировалось в моей памяти с шумными соседями, очередью в места общего пользования, тараканами и выяснениями отношений в коридоре.
Это почти ругательное для меня слово уходило корнями в глубину далекого детства в послевоенной Москве.
Со времен нашей коммуналки прошла целая вечность, но даже на американской земле мне иногда снился кошмарный сон, будто я снова живу с соседями по квартире. И я просыпалась в холодном поту и тревоге. «Бедная одинокая женщина!» — подумала я. — Даже отдельную квартиру не может себе позволить снять».
А «бедная одинокая женщина» между тем радостно шустрила у плиты. Она ловко поджарила для нас белую рыбу, испекла картошку в духовке, нарезала зеленый салат с огурцами и помидорами и пригласила всю компанию к столу. И потекла застольная беседа. О себе Бренда говорила мало. Рассказала только, что когда-то в молодости у нее был муж по имени Натан Гольдберг (не Картер), с которым они разошлись, и что она всю жизнь проработала переводчицей с русского на английский. Мне хотелось из любопытства и немного из ехидства спросить, почему Бренда-Броха поменяла свою, предположительно, еврейскую фамилию на такую сугубо англоязычную «Картер», как у бывшего американского президента, но я прикусила язык и решила не совать свой нос, куда не надо. Ну, пожелала Бренда полностью американизироваться. Какой же это грех! Правда, немного смешно.
Бренда все больше расспрашивала обо мне, моих родителях и бабушке.
— Ох, и красивая была твоя бабушка! Самая красивая в нашем классе! И самая высокая! — (Для крошки Бренды любая женщина выше одного метра шестидесяти сантиметров казалась гигантом.) — А что делают твои родители?
— Мама на пенсии, папа все еще работает в городском муниципалитете.
— А муж твой чем занимается?
— Первый — не знаю да и знать не хочу, а тот, за которого я собираюсь замуж, работает звукооператором на радиостанции «Свобода/Свободная Европа».
Упоминание радиостанции «Свобода» в связи с моим будущим мужем совсем не понравилось Бренде:
— Пф! — фыркнула она. — Нашел где работать!
— А что? Чем плохая работа? Интересная и престижная, — возмутилась я. Я гордилась тем, что мой бойфренд работает на таком знаменитом радио, и не могла понять отрицательную реакцию Бренды.
— Не думаю, что тебе нужен муж, который служит в таком скверном месте. А впрочем, это не мое дело. Я тебе не мама и не бабушка, — резко оборвала себя Бренда и перешла к другой теме — моей работы в библиотеке. — Работать в публичной библиотеке — это благородно. Ты — молодец. — Подвела она неожиданный итог.
Я была рада, что хоть этим смогла Бренде угодить. Потом мы пили чай без сахара, так как сахар, по ее мнению, был вреден для здоровья, но зато с шоколадными конфетами, которые я привезла из Канарси. Бренда обожала шоколад, и ее нисколько не смущало, что он был сладкий. На прощанье Бренда сказала, что хотела бы сходить со мной в Метрополитен-оперу на «Евгения Онегина» или на какой-нибудь русский балет. Что ж, идея была прекрасной. Оставалось только ее осуществить.
С тех пор я стала иногда навещать Бренду. Всякий раз она угощала нас ленчем: то рыбой, то курицей. Мы говорили о бабушке Риве, еврейском театре, русской литературе и о многом другом, что нас объединяло. Темы радиостанции «Свобода» старались избегать. И всякий раз, прощаясь, Бренда мечтательно восклицала:
— Хорошо бы сходить в Метрополитен-оперу!
— Да, надо бы туда сходить! — вторила я. Мне это напоминало чеховское «в Москву, в Москву!»
Нас безотказно привозил к Бренде и отвозил домой благородный рыцарь Роберт. Во время застольных бесед он, как правило, помалкивал. Наверное, за долгие годы дружбы они с Брендой уже обо всем переговорили, и он продолжал к ней ездить просто по привычке, чтобы внести хоть какое-то разнообразие в свою и ее одинокую жизнь.
Однажды Бренда позвонила мне и таинственно сообщила, что кроме нас с Робертом, пригласила еще одну женщину. Кто такая — увижу, когда приеду.
Таинственная гостья, на первый взгляд, мне показалась ничем особо не примечательной. Женщина средних лет, высокая, худая, порывистая, с длинными наполовину седыми патлами, небрежно одетая в спортивный костюм, она влетела в квартиру вместе с огромной собакой, которая послушно застыла у двери в сторожевой позе, охраняя вход. Звали эту даму Эстер. Она была адвокатом и жила в собственном доме (таун-хауз) в одном из престижных районов Манхэттена, а ее офис располагался аж на Парк Авеню. Все это мне Бренда сообщила скороговоркой перед приходом Эстер. «Эта дамочка могла бы одеться и поприличней. Все же адвокат!» — удивилась я, увидев Эстер.
Мы сели за стол и приступили на сей раз сразу к чаепитию, так как для ленча было уже поздно, а для обеда — рано. Я, «по российскому этикету», как обычно, принесла коробку конфет. Эстер пришла с пустыми руками. Зато с собакой!
Я смотрела на Бренду и Эстер и не понимала, что связывало этих двух женщин. Одна напоминала большую хищную птицу, которая временно сложила крылья и вот-вот взмахнет ими и бросится на свою добычу. Другая — походила на воробышка.
— Расскажите, пожалуйста, о Советском Союзе. Почему вы оттуда уехали? — спросила Эстер без долгих предисловий и церемоний, пронзая меня любопытным взглядом холодных глаз.
Ну, тут я, конечно, села на своего конька и стала с пылом и жаром, во всех деталях (с психушками для диссидентов и расцветом государственного антисемитизма) описывать нашу «распрекрасную» жизнь в социалистическом тоталитарном государстве. Эстер несколько минут меня внимательно слушала, больше вопросов не задавала. Потом вдруг, после слова «тоталитарный», употребленного мною не один раз, ничего не объяснив, с грохотом отодвинула стул, резко встала из-за стола и, не простившись, вылетела вон. Собака метнулась за своей хозяйкой. Я в недоумении посмотрела на Бренду. Потом, как бы между прочим, спросила:
— Что случилось с Эстер? Ее словно кипятком ошпарили.
— Ты своим рассказом посягнула на святая святых — мечту Эстер о справедливой жизни в социалистической стране. Эстер-то наша все думает уехать жить в Советский Союз и там служить делу коммунизма.
— Так она, что, член коммунистической партии США? — обалдело спросила я.
— Да, Эстер — одна из немногих, которые остались в партии.
— Что-то я ничего не понимаю. Она же адвокат, следовательно, не пролетарий, а весьма состоятельная женщина. Причем тут коммунистическая партия и «пролетарии всех стран соединяйтесь»?
— И никогда не поймешь. Не пытайся.
— Да-а-а, хорошо ей тут на Парк Авеню верить в дело коммунизма! — протянула я. — А Вы, Бренда? Может, и Вы… тоже коммунистка?
— Да, была когда-то. Теперь я слишком стара, — грустно улыбнулась Бренда.
Больше вопросов я не задавала. Мне сразу стало ясно, почему Бренда так не любила радиостанцию «Свобода». Так же нетрудно было предположить, какую литературу она переводила с русского на английский. Настроение мое испортилось. Говорить больше не хотелось. Я не допила чай, извинилась перед Брендой и, сославшись на усталость, попросила Роберта отвезти нас с ребенком домой. По дороге в Бруклин молчаливый Роберт вдруг подал голос:
— Зачем она позвала эту безумную Эстер! Только все испортила.
— Какая странная тетя, и собака у нее страшная! — добавил мой сынишка.
— Да уж! Какая тетя, такая и собака… — только и смогла пробормотать я.
Признание Бренды подействовало на меня ошеломляюще. Я испытывала к ней двоякое чувство. С одной стороны, я успела к ней привыкнуть и даже привязаться, поэтому не хотела ссориться и вступать в бесцельные дебаты по поводу компартии США. С другой стороны, продолжать общение с бывшей американской коммунисткой для меня, бывшей еврейской беженки из Союза, было, по меньшей мере, странным. Я была слишком молодой максималисткой, чтобы понять, что человеческие взаимоотношения надо иногда ставить выше политических взглядов, и «вывернулась из щекотливой ситуации» не самым достойным образом. Просто перестала звонить Бренде.
Я не звонила ей целый год. Вышла замуж, поехала с мужем отдыхать на острова. Я была безгранично эгоистично счастлива, как и полагается молодой любящей и любимой жене. Потом, когда состояние личного счастья вошло в привычку, я вспомнила о Бренде и решилась набрать ее номер. На душе было неспокойно. Да и сынишка мой часто спрашивал: «Когда мы поедем к Бренде Картер? Она хорошая».
За один год случилось непредвиденное. Бренда не только не узнала меня по телефону, но вообще не помнила, кто я такая. К тому же, она начисто забыла русский язык. Как я ни старалась разбудить ее память, напоминая ей о бабушке Риве, о том, что я Ривина внучка и что я приезжала к ней в гости с маленьким мальчиком, Бренда только упорно беспомощно повторяла: “Who? What? I do not remember. I do not know”. Старушке начисто отшибло память. Разговаривать дальше по телефону было бессмысленно.
Спустя много лет, вспоминая наш бессвязный последний телефонный разговор, я понимаю, что надо было все бросить и съездить к Бренде, проведать, чем-то помочь, привезти шоколад, наконец. Может быть, при встрече, она бы меня вспомнила. Но я никуда не поехала и в то время даже не осознала, какую непростительную ошибку совершила.
Где-то через несколько месяцев я еще раз позвонила Бренде, да поздно было. Ее телефон уже был отключен. То ли переместилась в дом престарелых, то ли ушла в мир иной. В Метрополитен-оперу мы с ней так и не сходили.

Елена Литинская

Публикация подготовлена Семёном Каминским
 
REXДата: Пятница, 14.03.2014, 13:36 | Сообщение # 217
Группа: Гости





ИНФЕРНАЛЬНИЦА

Наверное, у каждого эмигранта хотя бы однажды возникала мысль вернуться туда, откуда уехал. Не насовсем, конечно... Просто в один прекрасный день, преодолев сопутствующие такому шагу сомнения, собрать чемодан и отправиться поглазеть: а как оно там теперь? Возвратиться... И сделать это, повинуясь едва-едва осознанному импульсу, чтобы уже раз и навсегда избавиться от ностальгии или, пережив её ремиссию, ощутить новый мучительный приступ. Прошлое не забыть. Остаётся лишь гнать от себя воспоминания, если они угнетают, или лелеять их как святыню, если они – единственный островок радости. Не говоря уже о том, что прошлым можно жить. Да и заканчивается ли прошлое, вообще?..
Алик был, пожалуй, единственным среди своих друзей, кто после приезда в Америку так и не посетил ни разу Одессу. И это он, покинувший её с разбитым сердцем и со слезами в глазах? Ну ладно, никуда бы не выбирался и сидел бы сиднем в Нью-Йорке... Так ведь нет! Что ни отпуск, так сразу за океан – отдышаться от американской действительности и глотнуть европейского воздуха. Да уж, вот они, странности эмигрантской натуры... Причём потянуло Алика на старый континент чуть ли не через два года после того, как он более или менее обжился в Америке. Вдруг заскучал по старинным городам, которых прежде никогда не видел, и обложило его душу такой смертной тоскою, что впору было бросить всё к чёртовой матери. Хотя бы на время... Одним словом, созрел к далёким путешествиям, имея на руках только гринкарту и разрешение на обратный въезд в страну. Вроде опасаться тут нечего, но без паспорта пересекать границу всё же как-то неуютно...
– А чего ты не отправишься в Одессу? – каждый раз удивлялись знакомые в Бруклине, встречая Алика после его очередной вылазки в Европу. – Там сейчас класс! А с зеленью ты и подавно желанный гость.
Алик не без интереса слушал рассказы очевидцев, улыбался, не возражал, но, тем не менее, туда не ехал. Почему? По разным причинам... Из боязни разочароваться, например. Так, во всяком случае, он объяснял свои мотивы особо надоедливым землякам и в том же старался убедить себя самого.
Говорят, что, избежав встречи с первой любовью, можно сохранить её вкус. Не стоит подвергаться в очередной раз потере иллюзий – их и так в жизни хватает. А уж человеку сентиментальному город, в котором он родился и вырос, не менее дорог, чем когда-то любимая им женщина. Те же волнения от прошлых ощущений. Вот и Алик сохранил к Одессе самые трепетные чувства. Потому, наверное, и не спешил возвращаться туда, где ему пришлось провести лучшие годы. Он слишком хорошо запомнил, как однажды судьба столкнула его со школьной привязанностью. Лучше бы этого никогда не случилось... Девочка, которая ему так часто снилась, выросла. Столкнувшись с ней, Алик вдруг растерялся от разительного несоответствия увиденной им обыкновенной тётки в дешёвом пальто и с сопливым малышом на руках тому нежному цветку-образу, бережно хранимому им в душе. Хрупкий символ чего-то недостижимо прекрасного как-то сразу пожелтел и померк, словно лампа дневного света, горевшая слишком долго, и погас уже навсегда. Хотел Алик или нет, но эта негаданная встреча, поначалу не предвещавшая перелома в его сознании, настолько развеяла последние остатки любовного наваждения, что он, облегчённо вздохнув, даже невольно подумал:
"...Однако Бог миловал... А ведь я мог стать её мужем..."
Так и с Одессой. Менее всего Алик, как он полагал, желал взглянуть на неё уже совершенно другими глазами. Вроде безумно хотел туда поехать и посмотреть, но ещё сильнее опасался разочароваться. Город, запомнившийся ему романтически красивым, теперь, после великолепия европейских столиц, вполне мог показаться задрипанным и провинциальным. Ну как не страшиться такого? Однако существовала и другая причина, куда более серьёзная. В ней Алик стыдился себе признаться, но именно она, а не иные отговорки, определяли выбор его очередного маршрута.
Дело состояло в том, что Алик элементарно стеснялся появиться в Одессе бедным. То есть он не видел для себя моральной возможности возвратиться туда обыкновенным неудачником. Ему хотелось пожаловать победителем на белом коне и с весомыми трофеями, а не наведаться втихаря незаметным визитёром – одним из тысяч муравьёв-тружеников, поменявших, в итоге, шило на мыло. Это ведь раньше, в середине восьмидесятых, любой оборванец, прикативший в Одессу из Штатов, мог заливать, какой он там за океаном весь из себя капиталист. Стоило такому привезти в подарок ошалевшим от счастья родственникам видеомагнитофон и чемодан дешёвого тряпья, как о нём уже слагал легенды весь квартал. Миллионщик! Да Алик и сам ещё совсем недавно, открыв рот, смотрел в Одессе на бывших советских граждан, рискнувших отправиться на побывку в СССР.
В Америку он подался как раз накануне развала Советского Союза, когда среди потенциальных эмигрантов разгуливали всякого рода легенды и мифы. Как, например, устойчивые байки о небывалой щедрости спонсоров-аборигенов...
– Представляете, прямо из аэропорта привезли в полностью обставленную квартиру с забитым холодильником! – передавали из уст в уста восторженную историю подобные ему отъезжанты.
Ох уж эти меблированные хоромы и ломившиеся холодильники... Какую же жуткую нищету, должно быть, испытывали те, кого поразили в Америке диваны, обитые чуть ли не бумагой, разнокалиберная посуда и продуктовые наборы для беженцев? Конечно, такие люди не могли нарадоваться возможности кашеварить когда вздумается, а не прорываться к плите как к алтарю по расписанию в коммунальной кухне. А уж обретённое сибаритство не бежать по утрам сломя голову в уборную, пока её не оккупировал проворный сосед, казалось верхом блаженства. Что ни говори, а за устроенным бытом поедешь куда угодно...
К подобным бедолагам, хлебнувшим по горло безденежья и жилищного лиха, Алик не относился и сразу понял, что в Америке статус-кво – отдельная квартира и собственная машина – отнюдь не индикатор материального успеха. Даже роскошная шуба, которую он прикупил жене Людмиле к зимнему сезону, не стала свидетельством процветания семьи. В Одессе его Людочка смотрелась бы в ней как боярыня, а здесь, где в натуральных мехах куталась от холода чуть ли не половина Брайтона, она до обидного выглядела как все. И вообще, самооценка Алика в Америке понизилась, как гемоглобин в крови от неправильного питания в непривычных условиях. Оттого, вероятно, и врастал он в американский быт с превеликим трудом. Долго не мог найти приличную работу, но даже с грехом пополам устроившись, не ощущал удовлетворёния ни от рода занятия, ни от зарплаты. Хотелось чего-то масштабнее. Чтобы и платили получше, да и перспективы чтобы маячили поотчётливей. Короче, втайне страдал. Не то что его некоторые приятели, которые не знали, как благодарить судьбу, даровавшую им шанс малярить не в Одессе, а в Нью-Йорке. Один из них, Додик, прославившийся полоумными баснями о том, как его дядя ювелир делал на заказ серьги самой супруге президента, чувствовал себя абсолютно счастливым. А признайся ему Алик в собственном смятении, так тот просто покрутил бы пальцем у виска:
– Малахольный...
Жизнь Додика изменилась ровно в той степени, что свиные отбивные он покупал теперь не у своего рубальщика на Привозе, а шёл в "Интернэшэнл" и брал там первоклассную вырезку. Впрочем, не только... Ещё при знакомстве тот, протягивая руку, ныне самодовольно называл себя мистером.
Алик мистером себя не ощущал. Как и вообще никем. Его дни плавно чередовали друг друга, одинаковые, как разовые бутылочки с питьевой водой в пластиковом брикете. Работа, дом, да русский ресторан по праздникам и именинам. Единственной отдушиной стали для него вылазки в Европу. Раз в год и крайне непродолжительные; только в составе туристической группы от авиакомпании "Американ Эйрлайнз", предлагавшей самые дешёвые поездки. Никаких достойных внимания событий и сплошная сумятица в душе – это всё, чем Алик мог похвастаться в тот момент, когда его отыскал привет из Одессы. И как обычно бывает, произошло это совершенно неожиданным образом...
В один прекрасный день в Нью-Йорке объявилась Майечка. С ней Алик был знаком когда-то близко и даже очень... Очевидно, именно поэтому та не увидела для себя препятствий ему позвонить...
– Вот приехала поглядеть на американскую жизнь, – прощебетала она задорно, – а заодно и друзей навестить.
Последние слова Майечка произнесла так, что у Алика как-то нехорошо ёкнуло сердце.
– Ты мне не рад?
– Нет... Отчего же? – он, едва совладев с охватившем его предчувствием чего-то неминуемого, терялся в догадках о целях её звонка.
– Как поживаешь? – поинтересовалась Майечка. И хотя Алик не виделся с ней уже больше двадцати лет, он не мог не услышать в её голосе хорошо знакомые ласковые нотки.
– Нормально. Как ты? Надолго в Нью-Йорк?
– Не знаю. Как получится. Хотела показать дочке её отца... – Майечка вдруг замолчала, выдерживая многозначительную паузу. – И ты не спрашиваешь, кто он?
– А почему я об этом должен спрашивать? – Алик ощутил противную сухость во рту – предвестницу негаданного известия.
– Ну... Я не знаю. Ведь и у нас с тобой теоретически мог быть ребёнок...
– Майя, – жёстко перебил её Алик, – по-моему, мы всё тогда решили. Не так ли?
– Ты решил...
– Что ты имеешь в виду?
– А то, милый, что ты дал денег на аборт и преспокойненько умыл руки. Вот только аборт я делать не стала...
У Алика на секунду пропал дар речи, словно он подавился куском отварной индюшачьей грудинки. Ему моментально припомнилась нервотрепка тех дней и сопутствующее ей скверное настроение.
– Ты это серьёзно?
Представить, что молодая особа, смышлёная и недурная собой, захочет родить без мужа, просто не укладывалось в голове...
"...И почему же она всё это время молчала? – мелькнуло естественное подозрение. – И чего хочет добиться сейчас?.."
– Да ты не волнуйся, – Майечка, будто прочитав беспокойные мысли, возникшие у Алика, покровительственно рассмеялась в трубку.
– Я без претензий. Ирише, слава Богу, исполнился двадцать один год. Совершеннолетняя. Сама уж невеста. Кстати, захочешь её увидеть, позвони. Я у подруги остановилась.
Майя не спеша и чётко продиктовала номер, уверенная в расторопности бывшего кавалера разыскать карандаш и бумагу. А уж в его порядочности и подавно...
Она не ошиблась. Алик, судорожно записавший телефонный номер, пребывал теперь в неописуемой прострации. Да и какие ощущения посетили бы душу вполне ответственного мужчины, в одночасье ставшего отцом взрослой дочери? Который к тому же не злостный неплательщик алиментов, а добропорядочный супруг, имеющий в браке тоже почти взрослого ребёнка?
Всю ночь Алик не смыкал глаз. Ворочался с боку на бок и, перебирая в памяти короткий роман с Майечкой, так ни до чего не додумался. История ему виделась крайне странной. Майя всегда была хорошо себе на уме. Даже пообщавшись с ней очень недолго, Алик без труда разглядел, с кем имеет дело. Она относилась к типу тех женщин, которые никогда не ждут счастливой случайности, как девица у окошка, подперев кулачком нежную щёчку, истомившись и вздыхая про себя: "И где она там запропастилась?.."
Напротив, подобные Майечке практичные особы открывают ворота пошире, чтобы та, сердешная, не дай Бог, не заплутала часом и не ошиблась дверью:
– Эй, девушка! Вам, драгоценная, сюда. Ну, куда, дура, попёрлась? Говорят тебе – сюда, значит, сюда...
Попробуй, откажись от такого приглашения! И вдруг выясняется, что благоразумная и деловая Майечка – чуть ли не мать-одиночка?.. Ведь даже про беременность она тогда сообщила совершенно невозмутимо, с твёрдым намерением избавиться от неё. И без сопутствующих такой ситуации колебаний. Мол, есть знакомый доктор и за двести рублей сделает аборт. Взяла деньги, и на этом расстались...
Жену Алик решил ни во что не посвящать. И хотя Людмила не ревновала его к добрачным связям, всё равно заикнуться о подобном казалось Алику неловким. Впрочем, и Майечке он не поверил безоговорочно, но, тем не менее, предложил встретиться. На его счастье, Людмила работала в предстоящую субботу, что давало Алику удобный шанс без её ведома провести пару часов с новоявленной дочкой и с её мамой. А уж потеряться от посторонних глаз в Нью-Йорке проще простого. Решили сходить вместе на ланч...
Майечка сильно изменилась, превратившись из смазливой барышни в представительную даму. И выглядела теперь отнюдь не хуже той девушки, с которой появилась в итальянском ресторане, куда Алик их пригласил. Обе стильно одетые, они вовсе не производили впечатление обиженных жизнью женщин. Да и в глазах юной особы и, по логике вещей, его дочки, Алик не заметил терзающего совесть упрёка ребёнка-безотцовщины. Наоборот, они смотрели на него если не с равнодушным любопытством, то уж наверняка без всякого осуждения.
– Ну, вот, Ириша, можешь с полным правом называть этого человека папой, – представила Алика Майя. Тот смутился и вдруг поймал себя на мысли, что ищет в лице девушки собственные черты. Свой фамильный нос с горбинкой или слегка скошенный подбородок, доставшийся ему от мамы и от бабушки... Какой-нибудь внешний признак, который подскажет ему их кровное родство. Внимательно разглядывать девушку Алик постеснялся, но потом, время от времени, бросал на Ирину пристрастные взгляды, как бы примеряя на себя новый статус.
– Здравствуйте, – чинно поздоровалась девушка.
– Именно таким я вас всегда и представляла, – тепло добавила она.
– Каким?– прервал наконец напряжённое молчание Алик, воодушевлённый её доброжелательным тоном.
– Интересным мужчиной, с которым мне хотелось бы появиться перед друзьями. Я наверняка испытала бы гордость, представив вас как своего отца.
Ирина виновато улыбнулась, не скрывая сожаления о том, чего до сих пор была лишена...
Во время ланча никто никуда не торопился. Для начала Алик заказал бутылку вина и карпаччо. В перерыве между закусками Майечка решила ненадолго отлучиться. Она словно нарочно оставила Алика и Ирину наедине, а когда вернулась, нашла их подружившимися. Отец с дочкой что-то живо обсуждали. На прощанье они даже обнялись...
Последующие дни Алик прожил под впечатлением от душевной встречи, но ещё сильнее на него подействовало объяснение с Майечкой.
– Ты так быстро тогда согласился, – горько усмехнулась она, когда Алик завёл разговор о том, что между ними произошло. – Будто испугался, что я надумаю рожать. Ах, Алик, ты даже не представляешь, насколько предупредительная готовность мужчины заплатить за аборт может стать для женщины оскорбительной. Мне показалось, что этим ты меня предал. А как я хотела услышать твой протест. Ну хотя бы одно слово в защиту будущего ребёнка... Нашего ребёнка! – У Майечки на глаза навернулись крупные слёзы. – Потом я узнала, что ты с кем-то встречаешься. Даже видела тебя с ней в городе... Не стала мешать твоему счастью. Да и сердцу, как известно, не прикажешь... Ведь и со мной оставалась частица любимого человека. Ну, как я могла решиться лечь под нож?..
Алик слушал её, терзаясь и позабыв о прежних сомнениях. И пусть он давно уже ничего не чувствовал к этой женщине, его честь и достоинство сразу же подтолкнули предложить ей посильную помощь.
– Ведь ты не будешь возражать? – краснея, спросил он Майечку, взволнованную воспоминаниями. – Я хочу это сделать для Ирины. Пожалуйста, не отказывай мне...
Незаметно прошёл месяц, и однажды вечером Людмила за ужином поделилась с Аликом свежими сплетнями, принесёнными ею из "Мэйсиса" – универсального магазина, где она работала в отделе посуды.
– У меня там сменщица, тоже русская. Да я тебе говорила о ней. Лилька! Одесситка. Помнишь? У её родителей ещё дача была в Аркадии рядом с нашей.
– Угу, – машинально кивнул Алик без всякого интереса. К новостям о личной жизни своих соотечественников он испытывал полное равнодушие.
– Слушай, такое рассказала! У неё подруга из Одессы гостила. Не поверишь, что вытворила... Комедия!
– Гастролёрша?
– Не то слово... И вроде, чудачка уже в возрасте, однако за неделю успела раскрутить здесь сразу двух мужиков. Причём, по полной программе...
– Способная, – отметил Алик, продолжая жевать и слушать вполуха.
– И чем же она их так прельстила? – он скептически усмехнулся. – Или в Бруклине уже не кого посмотреть?
– В том то и дело, что не тем местом, что ты думаешь. Она им работала раньше, – расхохоталась Людмила, – а теперь всё больше, головой. Развела этих дурней мулькой о взрослой дочери.
– В смысле? – Алик почувствовал, как у него в пищеводе на пути к желудку застрял кусок голубца.
– Наплела о себе душещипательную историю. Ну, вроде того, что когда-то переспала с каждым из них и потом одна растила ребёнка.
– Чьего ребёнка?..
– Алик, ты что, не врубаешься? Просто как всё гениальное. Разыскала телефонные номера своих бывших ухажёров, с которыми когда-то развлекалась, и каждому преподнесла сюрприз: мол, у тебя, дорогой товарищ, дитё имеется. А найти в Нью-Йорке мужиков, знакомых по Одессе, у которых рыльце в пушку, дело несложное. Уж где-где, а здесь, слава Богу, осела чуть ли не половина Молдаванки.
– И те поверили? – упавшим голосом произнёс Алик, уже догадавшись, о ком конкретно идёт речь.
– Как тут не поверить, если и доченьку предъявили в качестве вещественного доказательства. Лилькина подруга какую-то местную молодую оторву нашла и платила ей стольник за встречу с любимым папой. Ну, там слезу пустить для пущей убедительности или на шею, расчувствовавшись, кинуться к родителю... В общем, действовать по обстоятельствам. И что ты думаешь? Оба схавали. Ещё и в рестораны водили. Поили и кормили по первому разряду...
В тоне Людмилы послышалось невольное уважение к разбитной бабёнке, сумевшей так элегантно облапошить двух наивных простачков. И хоть поступила та некрасиво, сыграв на лучших мужских чувствах, сострадания к её обмишурившимся жертвам Людмила не испытывала.
– Я так полагаю, что эта находчивая красотка и на аборт в своё время с каждого из них получила. Который, кстати, никогда и не делала.
– Нет?.. – Алик потерянно смотрел на поквецанный и остывший голубец у себя в тарелке. Аппетит у него пропал начисто...
– Естественно! Лилька знает её чуть ли не со школы. Для той подобные мансы были всегда в порядке вещей.
– И где она теперь? – пытаясь оставаться безучастным, спросил Алик.
– Кто? Лилькина подруга? Да намылилась уже благополучно. Погуляла вволю в Нью-Йорке, скупилась, отбила поездку благодаря своей сообразительности, и обратно домой. В Одессу...

Виктор Бердник
 
REALISTДата: Суббота, 29.03.2014, 21:16 | Сообщение # 218
добрый друг
Группа: Пользователи
Сообщений: 164
Статус: Offline
Ася Гликсон: Эх, хорошо в стране еврейской жить…

Знаете, ребята, посмотрела я на это всё и лишний раз поняла (если только разы в понимании бывают лишними) — мне здорово повезло. Я живу в чудесной стране….
В стране, которая после всех арабско-весенних революций не то что там войска никуда не ввела, а даже и от комментариев практически воздержалась: да, они наши враги, они нас ненавидят и откровенно мечтают уничтожить, но со своими делами пусть разбираются сами. А мы последим, проанализируем и будем, соответственно, готовы к возможным поворотам.
В стране, которая никогда ни одному государству мира не давала советов, рекомендаций и указаний. Тогда как, наоборот, весь мир от самого главного президента до последнего блогового хомячка точно знает и всегда готов рассказать, что моя страна должна делать и чего не должна.
Моя страна живет на вечном вулкане при вечной угрозе военных действий и при этом умудряется оставаться одной из самых безопасных стран мира.
И это все, чего она хочет — безопасно и спокойно растить своих детей. Дети в моей стране — главный предмет культа, поклонения и обожествления.
В обычной светской семье четыре ребенка — чуть ниже среднего количества. Про религиозных уж и вообще молчу.
В моей стране большинство СМИ принадлежит оппозиции (не материально принадлежат, а идеологически). И жарят эти СМИ по правительству и премьеру — только почесываться успевай. А та оппозиция долгие годы упорно пытается на нынешнего премьера найти хоть какой-нить компромат, землю роют, силы тратят немеряные. И труды их увенчались успехом — нашли все же несколько вопиющих фактов — например, что премьерова жена выгнала домработницу и что сам премьер как-то раз летал на конференцию на слишком большом самолете…
А вот президента бывшего таки посадили. Он аж трех, а то и четырех служащих соблазнил. Уголовное дело завели, когда он еще президентом был. Ну, он, конечно, в отставку сразу, а его в тюрьму. Народ, разумеется, очень возмущался таким президентским беспределом, но кое-кто ехидный все-таки не удержался от фразы «лучше президент трахающий, чем трахнутый» (на иврите это лучше звучит)…
В моей стране толпы демонстрантов постоянно выходят на всякие сборища и громко протестуют. Особенно это дело любят студенты во время летних каникул — организуют лагерь протеста посреди города, играют на гитарах, пьют пивко и рисуют красивые плакаты с требованием всего, много, сразу и бесплатно, а еще всех отпустить и законы переотменить. И ведь ни одному полицейскому даже близко к голове не подойдет до кого-нибудь из них дотронуться. …
В моей стране сто тыщ недостатков и проблем, а правительство делает сто тыщ ошибок. Потом извиняется и пытается исправить...
Или не извиняется и не пытается, и тогда быстренько отправляется на заслуженный отдых и объявляются досрочные выборы. Свой четырехлетний срок за последнее время ни один ни разу не отсидел, кажись. Хотя могу и ошибаться, поправьте….
В моей стране народ расколот по десяткам разных признаков и граней — светские и религиозные, правые и левые, ашекназы и сефарды. Все постоянно спорят, ругаются до хрипоты, обвиняя оппонента во всех смертных грехах и высказывая впятером пятьдесят мнений. Но когда, не дай бог, что-нибудь случается — забывается все мигом.
Во время Второй Ливанской я получила десятки приглашений от совершенно незнакомых людей — приехать всей семьей на юг, в безопасные районы. А когда был Литой Свинец, уже мы были готовы принять южан на любое необходимое время….
А по выходным люди выходят на набережную танцевать.
Просто танцевать, так, для настроения. Все подряд.
Еще в моей стране два раза в год звучит сирена в память жертв Катастрофы и израильских войн за независимость.
И тогда вся страна замирает на эти две минуты. На скоростных трассах останавливаются все машины, люди выходят и стоят, опустив головы.
На рынках, магазинах, на работе, даже если человек дома один — все встают и замирают. Отмороженные подростки останавливаются посреди сумасшедших своих развлечений. Вышедшие на прогулку из детского сада четырехлетки прекращают ныть, орать, отбирать друг у друга игрушки и застывают и ... стоят тихо-тихо. Кто этого не видел, тому очень сложно представить.
Моя страна непростая, шумная, жаркая, крикливая. Умная и злая. Наивная и терпеливая. Бесстрашная, но осторожная.
Одна из самых маленьких и самых великих стран на планете.
Одно из самых древних и самых новых государств.
Это моя страна. И я ее, грешным делом, люблю.


Сообщение отредактировал REALIST - Суббота, 29.03.2014, 21:17
 
МетрономДата: Воскресенье, 06.04.2014, 11:58 | Сообщение # 219
Группа: Гости







читал где-то, что эта маленькая страна - ненавистный для многих Израиль , вода в котором не вес золота, а повсюду песок и камни, поставляет в одну великую державу ( в которой находится 50 % чернозёмной земли мира!) ... около 200 тысяч тонн морковки в год!
Одной только моркови...
 
shutnikДата: Четверг, 10.04.2014, 16:53 | Сообщение # 220
дружище
Группа: Друзья
Сообщений: 391
Статус: Offline
Евреи
Почему у нас диктатура и свобода вызывают позыв антисемитизма? При диктатуре – сверху, при демократии – снизу.
– Евреи принесли много вреда России, – тепло сказал мне зав. отдела юмора «ЛГ». – Ты ведь не станешь отрицать, Миша?
Что я мог отрицать, что я мог утверждать. Этот разговор не терпит доказательств. Требуется одна убежденность. У него она была. А мне нужно собирать факты, а их у меня не было.
Евреи – масонская организация. Они не нация, они организация. Какая? Сколько «С» в этом слове?
– Надо знать, если ты там состоишь, – она мне тоже говорила в самый лучший между нами момент. – Ты даже не знаешь. Но ты там состоишь.
Какой смысл состоять, если не знаешь?
– Вы английский шпион.
– Согласен.
– Вы – масон.
– Конечно.
– Вы – импотент.
– Нет. Могу доказать.
– Посмотри состав первого правительства: 80 процентов – евреи.
– Изя, это правда?
– Правда, Миша.
И мы сидим подавленные.
Евреи стреляли в царя, оказывается. Евреи убивали евреев.
И мы сидим подавленные.
Евреи учат нас всему плохому. Евреи разрушают города. Если это делают русские, то учат их евреи. За Сталиным стоял еврей, за царем стоял еврей, за Наполеоном стоял еврей, за Эйнштейном стоял еврей…
Почему же они так любят вторые роли?
Мы, видимо, нашли друг друга и, к обоюдному ужасу, не можем расстаться.
Это редкое счастье – иметь на все случаи своего виноватого, который виноват, что приехал, и виноват, что уехал, что стрелял в Ленина и что промахнулся…
И большое счастье иметь такого товарища, что вспомнит тебе все, о чем ты не знаешь.
– Вы убиваете своих.
– И вы убиваете своих.
– Вы обманываете.
– И вы обманываете.
– Вы нас презираете.
– И вы нас презираете.
– Вы слишком умные.
– И вы слишком умные.
– Вы оккупанты.
– И вы оккупанты…
Мы будем вечной несчастной семьей, ибо никакие другие люди не считают, что всеми их действиями кто-то руководит. Большая дружба скреплена почему-то только одной кровью.
Пусть евреи придумали самое жуткое государственное устройство, но почему они смогли его применить именно здесь?
Они разрушили соборы и синагоги… Ребята, а вы все где были? Как вы позволили этим гадам?
Да вы же их уже не раз хватали за задницу, били, стреляли, увольняли, не принимали, не обучали, пятую графу ввели… Почему эти гады так изворачиваются, почему они меняют имена, отчества, фамилии, пишутся русскими? Для чего это им так нужно, если они вами командуют?
И еще из хитрости, для отвода глаз, командуя Сталиным, убили своих лучших писателей и поэтов.
– Ну, это так им надо было…
Большой смысл в этом разговоре:
– Он противный – и все.
– И все?
– Да. Очень противный – и все, и все…
Так и тянет сказать:
– Тебе ж не повезло дико. Страна у тебя, к сожалению, многонациональная, тебе ж чистить и чистить. Это ж когда только ты всех вычистишь? !
Это ж когда только ты заживешь по-человечески? !
Этнические конфликты
Чувство национального выбора – тонкая вещь.
Почему комары не вызывают отвращения, а тараканы вызывают? Хотя комары налетают, пьют самое дорогое, а тараканы просто противные.
Противные, отвратные и все.
Куда бы они ни побежали, откуда бы ни выбежали, все с криком за ними. А комары… Хорошо чтобы не было. Но если есть, ну пусть, ну что делать, в обществе все должны быть. Кроме тараканов, конечно.
Тигров любим, шакалов нет. Хотя тигр подкрадется, набросится, разорвет не то, что одного, а целое КБ. Инженеров сожрет, руководство покалечит, веранду разрушит и уснет глубоко удовлетворенный.
А шакал? … Кто слышал, чтоб кого-то разорвал шакал?
За что мы его ненавидим? Противный. Да.
А тот красавец полосатый – убийца, это доказано. И еще на территорию претендует. Ничего, пусть будет среди нас. А шакалов гнать.
Где логика? Шакал разве виноват? В своем обществе он разве противный?
Он такой как все. Это когда он попадает в другое общество, там он кажется противным. Но если ихняя мама смотрит на себя в зеркало или на своих детей, разве они ей кажутся такими противными, как нам? Или она себе в молодости казалась ужасной? С горбом, клыками, какая есть на самом деле. Да нет. Нормальная.
И среди шакалов есть свои красавцы и свои бедняки.
Есть и богачи, хотя все имеют вид нищих и бомжей.
Но это на наш взгляд.
Им тоже противно, что мы торчим вертикально, шерсть носим только на голове. А вместо клыков протезы. И подкрасться толком ни к кому не можем.
А падаль едим также как они и еще ее варим для чего-то.
А очки? А животы? Мы очень противные в обществе шакалов. Я уж не говорю о том, что разговор не сумеем поддержать.
Или, как любят говорить, «представляете ли вы свою дочь в постели с…» и так далее.
У всех есть и нежность, и любовь, и страдания.
Так что в национальном вопросе нужно быть очень осторожным.

Михаил ЖВАНЕЦКИЙ
 
ФилимонДата: Суббота, 19.04.2014, 11:36 | Сообщение # 221
Группа: Гости





КАК Я ПРОВЁЛ ЛЕТО

Родители говорили непонятно. Потрясая перед папиным лицом авоськой гнилой картошки, мама спрашивала:
- Что ты, поц ин тухес купил?
Что такое “поц ин тухес”? - встревал я.
- Это... - “дорогой человек”, - слегка смутившись, отвечала мама.
- Как Брежнев?
- Ой, вей - она хваталась за сердце. - Кто тебе это сказал?
- Папа.
Отец ухмылялся.
- Чему ты ухмыляешься?.. Если этот шлемазал где-то скажет...
- А что такое “шлемазал”?
Мама нервно гладила меня по волосам.
- Это... - такой мальчик...
- Толковый, - подсказывал папа.
- Молчи, лучше посмотри, какой дрек* ты принёс!
Авоська летела в раковину.
- Что такое “дрек”, мама?
- Он называет это картошкой!.. Что тут выберешь?! Гурништ!
- Что такое “гурништ”?
- Твой отец!
Я путался.
- Мы будем кушать дрек?
- Да, благодаря этому поц ин тухесу.
- Брежневу?
Мама хваталась за голову.
- Я сойду с ума! Если этот шлемазал...
- Толковый мальчик! - подсказывал папа.
- Если этот... толковый мальчик где-то брякнет. Ты понимаешь, что с нами сделает Советская власть?
Папа понимал.
Его любимой присказкой было: “Советская власть плюс электрификация всей страны!”
Он говорил это, когда гас свет и тухли спички, глохла машина и трещал телевизор, перегорали пылесос и пробки, когда стиральная машина била током, а посуда об пол. Сотню раз на день.
- Что такое элек-три-фи-кация? - с трудом выговаривал я.
- Лампочка Ильича, чтоб он был нам в гробу вечно живой! - отвечал папа.
Мне представлялся дедушка Ленин на табуретке, вкручивающий в коридоре лампочку.
- Он её закрутил?
- Он закрутил нам бейцим*!
- Что такое бейцим, папа?
- Это как мозг, только больнее.
Я терялся.
- Мама, - докучал я матери, - это правда, что Ленин закрутил нам лампочку в мозг.
- Ой, вей! - она роняла поварёшку. - Кто тебе сказал?
- Папа.
- Чему ты учишь ребёнка?! Ты хочешь цурес*?
- Что такое цурес, мама?
- Это жить с таким поц ин тухесом!
- Ты живёшь с Брежневым?
Вопросы вели к ответам, ответы к вопросам. Родителей эта цикличность приводила в бешенство, меня заводила в угол.
- Папа назвал мою учительницу некейве*. Кто такая некейве, мама?
- Тётя.
- Екатерина Семёновна моя тётя?
Из угла я почти не выходил, но и оттуда всё было слышно.
- Что это за язык? - спрашивал я.
- Еврейский, - отвечал папа.
- Я хочу его знать.
- Оно тебе надо?
- Надо.
- Оно тебе не надо.
Тогда я шёл к маме. Она жарила блинчики.
- Как блинчики на еврейском?
- Блинчикес.
- А вареники.
- Вареникес.
Картошку я помнил.
- А я знаю по-еврейски, - хвастался я своему другу Эдику. Он приезжал на каникулы к бабушке и гордо именовал себя полукровкой.
- Моя мама русская, - объяснял он, - папа еврей, а дядя удмуртский сионист - женат на удмуртке. Хочешь быть сионистом?
Конечно, я хотел.
- Вот, - говорил Эдик, расправляя на коленях чуть пожелтевшую газетёнку. - Сионистская, из самого Биробиджана.
“Биробиджан” он произносил шепотом.
- Это иероглифы, - пояснял, заметив, как округлялись мои глаза.
- Что тут написано? - мой палец скользил по диковинным строкам.
- Не туда, балда?! Не знаешь, что у сионистов всё задом наперёд?
Я вёл обратно - ясности не прибавлялось.
- Ну? - вопрошал Эдик.
- Вещь! - откликался я.
Вечером, кружа по комнате задним ходом, говорил папе:
- Видишь, я сионист.
- Так-так, очень хорошо...
Папа смотрел хоккей.
- Сегодня газету из Биобиджана читал.
- Давай, давай, поднажми!
- Вырасту, женюсь на удмуртке.
- Молодец, Харламов!.. Что ты сказал?!
Эдик учил меня алфавиту.
- Это “А”, это “Б”... “В” нету... Это “Г”, это “Д”... “Ж” тоже нету.
- У сионистов нет “же”?! - таращился я. - Как же они пишут “ёжик”?
- В Биробиджане нет ёжиков.
Буквы сионисты экономили. У них не оказалось половины гласных и мягкого знака, не говоря о твёрдом. Любимое мамино “ой, вей!” не писалось, хоть режь.
- Маме это не понравится, - сокрушался я.
- Зато смотри, как красиво получается “коммунизм”!
- Да! - любовался я построенным из иероглифов еврейским коммунизмом - он красовался на заборе среди других не менее красивых надписей.
- А электри-фи-кацию можешь? - спрашивал я, и Эдик старательно выводил заказ на дверях деревянного сортира. Электрификация получалась корявой. Букв не хватало.
- Ильичу бы это не понравилось, - качал я головой. - Дорисуй лампочку.
- Что вы, оглоеды, намалевали?! - подлетала к нам русская половина Эдика, баба Лиза.
- Лампочку Ильича! - пояснял я. - Сейчас коммунизм дорисуем, будет понятней.
Вытянув нас хворостиной, баба Лиза проявила, как выразился Эдик, бытовой антисемитизм. Больше у неё коммунизма мы не строили.
Каникулы кончились. Эдик уехал. Начался учебный год.
За сочинение “Как я провёл лето” папу вызвали в школу...
- Занимался сионизмом?! - орал он, багровый, как рабоче-крестьянский стяг.
- Строил Советскую власть в туалете бабы Лизы?! Ты идиот?!
- Шлемазл, - голосил я, - толковый!
- Вот тебе жареный дрек с грибами!
Папа репрессировал меня ремнём, а мама, качая головой, всё вздыхала:
- Мешигене цайтн! Сумасшедшее время!..

"исрагео"
 
papyuraДата: Четверг, 24.04.2014, 10:37 | Сообщение # 222
мон ами
Группа: Администраторы
Сообщений: 1052
Статус: Offline
Из русских крестьян в еврейские поселенцы

Есть в Иорданской долине, неподалеку от Иерихона, маленькое поселение, примечательное сразу по нескольким причинам.
Во-первых, создано оно было в 1993 году, когда новые поселки в Иорданской долине уже не появлялись, более того, по соглашениям Осло, подписанным в тот же год, Израиль вообще прекратил строить еврейские поселения на землях, освобожденных в Шестидневную войну.
Во-вторых, построили его русскоязычные израильтяне. Собственно, почти вся страна была когда-то создана евреями из России, но в наше время такого уже давно не случалось.
Наконец, в-третьих, создали его не русские евреи, а еврейские русские — потомки русских крестьян, прошедших гиюр.


Предки основателей поселка жили в Ильинке, деревне под Воронежем. Еврейскую традицию соблюдали неукоснительно, консультировались с московскими раввинами. От советской власти спрятались на Северном Кавказе, где в начале 60-х создали артель по лесозаготовкам, точнее коммуну, или попросту киббуц. Сообща и ели, и работали, и молились. Все доходы собирали в общую кассу. И мечтали жить в Земле обетованной.

Трудолюбивые работники исправно выполняли план, а местное начальство закрывало глаза на то, что артельщики не работали в субботу. Поддерживали связь с посольством Израиля в Москве, готовясь переехать в Святую Землю. Алия была намечена на лето 1967-го. Но весной грянула Шестидневная война, а ее следствием стал разрыв дипломатических отношений СССР с Израилем.
Власти спохватились и «разоблачили гнездо сионистов».
За позорный разгром арабских армий, вооруженных советским оружием, ответили коммунары. Вместо Израиля отправились они в лагеря и психушки.
Лишь в 70-х отсидевшим и выжившим удалось наконец подняться в Эрец-Исраэль.

Ури Кармиэли родился на Кавказе, но вырос уже в Израиле. Учился в Бней-Браке, потом в Иерусалиме. Мечта родителей о создании своего поселка прочно засела в его голове. Отслужив в армии и окончив университет, он начал искать возможность воплотить ее в реальность.

Собрав друзей детства, Ури обратился в киббуцное объединение, но там объяснили, что уже давно никто новых киббуцев не создает. Ури не сдавался: если нельзя создать новый поселок, восстановим заброшенный старый. Наконец в 1993-м восемь молодых семей перебрались из Иерусалима в Иорданскую долину — возрождать оставленный за несколько лет до того киббуц Йитав (сокр. «Память об Ицхаке Табенкине»), названный в честь сионистского идеолога и лидера киббуцного движения.

Пока восстанавливали инфраструктуру, жили во времянках. Летом от жары кусок мыла в мыльнице растекался лужицей. Воду привозили в цистернах. Если она кончалась, шли к ручью за несколько километров. Тяжелее всего было идти обратно — в гору и с ведрами.

Наконец обустроились, подтянулись новые семьи. Построили теплицы для роз, посадили бананы и финиковые пальмы. Трудолюбивые киббуцники преобразили пустынный пейзаж в цветущий оазис. К гостеприимным поселенцам часто приезжают экскурсионные группы. Жители Йитава с гордостью показывают свое хозяйство.

Выросшие в Израиле и говорящие на иврите без акцента жители Йитава сохранили особенный русский язык, не похожий на современный. Вероятно, так разговаривали лет сто назад в Воронежской губернии. Неизбежно впитав в себя гебраизмы, он, на фоне субтропических окрестностей, придает рассказам сельчан сюрреалистический колорит.

Как-то раз я стал свидетелем изумительной сценки: высокий голубоглазый Миша демонстрировал группе гостей киббуцные плантации, объясняя тяготы сельского труда. Порывы ветра задували длинный русый чуб на большую вязаную кипу. Миша протянул руку, указывая на засохшие банановые стебли, и произнес: «Отож ударили первы хамсины — и повяли все наши бонаны…»

***
В начале 2000-х арабы из соседней деревни Уджа решили выжить своих еврейских соседей. Единственная дорога в Йитав шла мимо деревни и ее банановых плантаций. В машины поселенцев полетели камни. Ездить стало страшно, а с наступлением темноты и вовсе опасно.

Ури сел в машину и поехал к старосте деревни: «Если будете хулиганить, выкосим вам передний ряд бананов вдоль дороги», — пообещал он.

Староста не знал, кто такой Ури. Он внимательно посмотрел на молоденького еврея в кипе, покивал головой, посетовал, что не может уследить за всем. Ури уехал. Наутро камни продолжали лететь в сторону проезжающих поселенцев.

Вечером следующего дня все мужское население Йитава, около дюжины человек, спустилось в деревню с трактором. Как и обещали, они выкосили арабские бананы вдоль дороги и уехали. Сделали все быстро, слаженно и профессионально. Пока к месту сбегались возмущенные жители Уджи, поселенцы уже вернулись к себе.

На следующий день староста приехал в киббуц и предложил соседям мир. Он раз и навсегда понял, что к словам этих ребят нужно относиться со всей серьезностью.

Ури стал уважаемым и частым гостем в Удже. Однажды, увидев, как жители деревни загружают машину овощами, чтобы отвезти на рынок в Иерихон, поинтересовался, почем они продают свой урожай. Узнав, спросил: «Хотите получать в пять раз больше?» Жители киббуца свою продукцию отправляли на европейские рынки, где цена в разы превышала иерихонскую. Ури предложил арабам продавать их овощи вместе со своими в Европе. При условии, что они будут соответствовать необходимым стандартам качества.

Когда Арафат направил в Уджу своих боевиков «разогреть» район, их кто-то тихо сдал израильским службам безопасности. И помехи совместному бизнесу Уджи и Йитава были устранены. С тех пор прошло больше десять лет.

Сегодня Йитав производит около тысячи тонн овощей и фруктов в год. Более 90 процентов идет в Россию — Москву и Санкт-Петербург. В основном это сладкий перец и финики. В Европу продавать перестали. Не по политическим причинам, а из-за экономического кризиса в европейских странах.

По словам Ури, европейцы стали ненадежными партнерами, не готовыми платить реальную цену и не выполняющими договоры. В России же, наоборот, поставщики местных рынков скупают всю продукцию киббуца, платят хорошую цену, ответственно относятся к договоренностям и выполняют все обязательства. И просят еще. «Я бы мог в четыре раза больше выращивать, — сокрушается Ури, — только вот воды в долине не хватает…»

В киббуце Йитав живут почти четыре десятка семей — около двухсот человек. Блестящий хозяйственник Ури Кармиэли, помимо своего поселка, возглавил Фонд развития Иорданской долины, стал руководить целым рядом проектов, в том числе внедрять израильские инновации в сфере животноводства в России.

Однажды Ури дал мне послушать песню, написанную в их общине еще в СССР, специально ко Дню независимости Израиля. Сквозь шипение старой записи я вначале уловил лишь характерный напев и лад русской народной песни, исполняемой сильными женскими голосами. А потом услышал и слова. Там пелось о великой мечте жить на Святой Земле, трудиться и защищать родную страну от врагов…

Ури Кармиэли исполнил мечту своих отцов.

Александр Непомнящий
 
KiwaДата: Понедельник, 05.05.2014, 10:47 | Сообщение # 223
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 355
Статус: Offline
Это фотография с израильского спутника, демонстрировавшаяся в Ванкувере...
Установив курсор в любой точке фотографии и нажимая (многократно) левую кнопку мышки, можно детально рассмотреть лицо каждого человека в толпе.
Молодцы израильтяне! Теперь понятно, как они находят нужных людоедов и аккуратно их ликвидируют.
Также понятно, почему Насралла, Хания и пр. не вылезают из своих нор - не спешат они на встречу с Аллахом...
http://www.gigapixel.com/image/gigapan-canucks-g7.html
 
ПримерчикДата: Пятница, 16.05.2014, 17:01 | Сообщение # 224
дружище
Группа: Друзья
Сообщений: 422
Статус: Offline
Надежный верник

Еврейские профессии можно перечислять и перечислять. Мы еще, к слову, ничего не рассказывали ни о бондарях, ни о столярах, ни о кузнецах — к удивлению многих лиц еврейских и не еврейских национальностей еще лет сто назад в местах массового расселения евреев, четко совпадавших с бывшей чертой оседлости, эти занятия были заведомо записаны за изучаемым нами народом. Не говорили мы ни о парикмахерах, ни о представителях модной и суперсовременной (в начале прошлого века) профессии фотографа, ни о многих других включая не особо уважаемую, но кормившую слишком многих профессию посредника – фактора.
А о плотниках не упоминали потому, что эта почтенная профессия, в отличие от профессии столяра, среди евреев не прижилась. Надеемся, что о каждой из них — и даже о «людях воздуха», которые вообще и не мастера даже, а «нышт мит а гурнышт», — еще расскажем. Но сегодня хотелось бы вспомнить
 о верниках.
Собственно говоря, верник — это не профессия, а скорее, общественная нагрузка, как говорили в советские времена. Но ведь в советские времена и парторг с комсоргом и профоргом тоже числились не профессиями, а общественными нагрузками. А какими необходимыми людьми были!
Им даже прощалось то, что инженерами, научными сотрудниками или слесарями-сборщиками они, как правило, были никакими…

Каждая еврейская община, сколь малой бы она ни была, жила своей внутренней жизнью, стабильность которой обеспечивали раввин, шамес, даян и прочие уважаемые мужи, поддерживала тесные связи с другими общинами, обращалась к религиозным и правовым авторитетам, заключала при помощи вездесущих сватов – шадханов (шадхенов) браки, забирая невест, а то и отправляя женихов в места (точнее, местечки) достаточно отдаленные…

Но и существовала такая община отнюдь не в безвоздушном пространстве (о чем, иной раз, стоило и пожалеть). И с власть предержащими хочешь не хочешь, а надо было общаться. Да и властям, кстати, тоже надо было общаться с еврейскими общинами не только языком законов, приказов и «Временных правил о евреях», постояннее которых, как известно, ничего не было. По крайней мере, в России.

Вот с этой целью-то и выделялся общиной доверенный человек, пользующийся уважением среди евреев и заслуживающий доверия в глазах окружающего мира… во всяком случае, руководящей его части.
На идиш его называли «а верник».
Славянское происхождение этого слова сомнению не подлежит: скорее всего, от польского «powiernik» – «доверенный, уполномоченный». А поскольку язык, заимствуя слово, обычно переделывает его для собственного фонетического и грамматического удобства, то и получился «верник».

Что же требовалось от этого, скажем так, дипломата местечкового ранга?
Во-первых, как мы уже говорили, безупречная репутация. Что-то вроде комсомольской характеристики для поступления в кузницу дипломатических кадров МГИМО...
Причем, не просто репутация, а репутация, подтвержденная делом и опытом. Следовательно, это не мог быть молодой человек.
Во-вторых, очень хорошее знание русского (или, раньше, польского) языка. То есть говорить он должен был не на том чудовищно ломаным украинском или белорусском с сильным еврейским акцентом, на котором изъяснялось большинство евреев в штетлах, а грамотно и правильно излагать свои мысли на «панском», или «городском» языке. (Опять приведем в пример МГИМО, где языки являются главным предметом. Кстати, ни белорусский, ни даже украинский в те времена угнетения трудового народа языками не считались. А уж еврейский акцент — тем более.)

Не грех было иметь какое-нибудь «европейское» образование.
Не Оксфорд, разумеется, но, по крайней мере, житомирская прогимназия с её четырьмя классами за душой должна была присутствовать.

Ну и, само собой, наличие на этом посту голодранца было бы, скажем так, не понято — только зажиточный человек, лучше — по коммерческой части.

И, представьте себе, такой подходящий по всем параметрам человек, рыцарь, так сказать, без страха и упрека — находился!
Ему поручалось разбираться с возникающими проблемами, доводить до сведения сторон взаимные претензии и пожелания, которым не следовало звучать публично. Перечислять последние можно до бесконечности. Мы упомянем здесь, быть может, не о самых главных, но имевших большое значение.
К примеру, у губернатора намечается юбилей. Вот тут-то и следует дипломатически выяснить:

а) хочут ли Их Превосходительство видеть еврейскую делегацию на поздравлении или, быть может, эта часть празднеств будет проходить в кафедральном соборе;

б) а если хочут, то что они (губернатор) хочут (желают) получить в подарок от чистого, так сказать, сердца.


Ситуация, конечно же, анекдотическая, но не столь уж и редкая.
Бывали дела и поважнее, требовавшие поистине дипломатической работы.
Ну прямо хоть МГИМО кончай… Впрочем, что это мы так привязались к МГИМО?!
Его тогда и не было вовсе. А если бы и был, евреев бы туда и тогда принимать не стали…

Материал подготовил Лев Минц
 
дядяБоряДата: Суббота, 17.05.2014, 17:28 | Сообщение # 225
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 431
Статус: Offline
 
ВСТРЕЧАЕМСЯ ЗДЕСЬ... » С МИРУ ПО НИТКЕ » еврейские штучки » еврейские штучки
Страница 15 из 29«1213141516172829»
Поиск:

Copyright MyCorp © 2017
Сделать бесплатный сайт с uCoz