Город в северной Молдове

Пятница, 13.02.2026, 06:01Hello Гость | RSS
Главная | кому что нравится или житейские истории... - Страница 43 - ВСТРЕЧАЕМСЯ ЗДЕСЬ... | Регистрация | Вход
Форма входа
Меню сайта
Поиск
Мини-чат
[ Новые сообщения · Участники · Правила форума · Поиск · RSS ]
  • Страница 43 из 43
  • «
  • 1
  • 2
  • …
  • 41
  • 42
  • 43
ВСТРЕЧАЕМСЯ ЗДЕСЬ... » С МИРУ ПО НИТКЕ » УГОЛОК ИНТЕРЕСНОГО РАССКАЗА » кому что нравится или житейские истории...
кому что нравится или житейские истории...
Mира ЛейдерманДата: Понедельник, 08.09.2025, 09:56 | Сообщение # 631
Группа: Гости







 Мужской разговор

 Элен Стэп

 Этот разговор я недавно услышала в машине по дороге на деловую встречу куда мы ехали втроём. Мы это Альберт, месье Анри и я.
С месье Анри (имя условное) я знакома лет десять, но тесно сотрудничать мы начали совсем недавно. Вообще-то он не совсем француз, он еврей из Франции, эмигрировавший в Израиль лет тридцать назад, когда Париж ещё был европейским городом, а не облагороженной версией Бейрута. Эмигрировал по идейным сионистским соображениям.
Месье Анри деликатен, интеллигентен и обходителен как настоящий француз. При этом обладает хваткой ротвейлера и не знает компромиссов в отстаивании своих идей и достижении целей как настоящий израильтянин.
Он с отличием окончил один из лучших политехнических вузов в Европе. А ещё он раввин. Не из реформаторов, а из ортодоксов. С полным соблюдением всего что полагается. При этом двое его сыновей служат в армии в боевых частях. Месье Анри свято верит, что единственно возможный компромисс с врагом — это его полное уничтожение. 
Евреи должны соблюдать заповеди и учить тору в ешивах, убеждён месье Анри, продолжая вкалывать на оборонном предприятии по пятнадцать часов в сутки.
 Его друг и напарник Альберт (имя так же условное), в младенческом возрасте вывезен из Румынии в Палестину по поддельным документам. Он вырос и выучился в Израиле, прошёл все войны. В свободное от войн время профессионально занимался боксом.
Окончил лучший политех в Израиле и вот уже почти полвека он работает в одной и той же оборонной компании, а последние десять лет будучи пенсионером работает в качестве консультанта.
 Он абсолютно неделикатен, сходу высказывает всё что думает об умственных возможностях оппонента, вытерпеть его дольше пяти минут дано не всем.
Альберт убеждённый атеист, ибо по его же словам, никакой бог не мог допустить того, что происходит последние сто лет. А значит бога нет и людские поступки бесконтрольны и неподотчётны никакому высшему суду.
Альберт убеждён что все беды пришли от религиозных фанатиков и свято верит, что образование населения и экономическое благосостояние есть единственный путь прекращения любого межнационального конфликта. А если верное средство не сработало, то врага нужно уничтожить. 

Евреи должны работать и быть первыми в любой отрасли считает Альберт, а не просиживать штаны в ешивах читая затёртые древние сказки о взаимоотношениях бога и избранного народа...
 Эти двое дружат уже больше тридцати лет, ежедневно и неустанно высказывая друг другу претензии по поводу тех или иных разногласий. Так получилось и на этот раз. Месье Анри вёл машину, я сидела рядом, а на заднем сидении расположился Альберт. Склоку начал, как всегда, он.
 – Послушай ребе…- обратился он к месье Анри - ты знаешь как я тебя уважаю. Ты инженер каких мало. И все твои последние наработки… цены им нет. Скольким нашим солдатикам ты сохранил жизни, мы наверное и не узнаем. Но ты же рабейну непоследователен. Ты же сука мракобес. Как человек с твоим образованием мог отправить своих детей учиться в ешиву?
 – Ну во-первых ничего плохого в том, что мои дети учили тору и традиции я не вижу. А математике и физике я их научил сам и поверь мне, лучше, чем в ваших хвалённых школах.
 – Бедные дети – не унимался Альберт- страшно подумать сколько мусора вложили им в голову. Даже удивительно что они выросли нормальными людьми. Кстати, как ты пережил тот день, когда они сообщили тебе что решили призваться? Надеюсь, ты не сидел по ним шиву как по умершим? У вас ведь и такое бывает.
 – Чтоб у тебя язык отсох, ровным приветливым тоном ответил месье Анри. 
Мои дети — это моя жизнь. И их решение — это решение взрослых мужчин. Я так им и сказал ещё на их бар мицве. Тора учит что мальчик в тринадцать лет становится мужчиной и берёт на себя ответственность за свою жизнь и свои решения. Они так и поступили. И мне это может нравиться или не нравится, но только причём здесь шива? Идиоты, поступающие так со своими детьми, берут на себя грех равносильный убийству.
 – Эти идиоты носят кипу или шляпу! – закричал Альберт - Считают, что кровь наших детей дешевле ихней, кормятся с наших налогов и отрицают законность нашего государства. Понимаешь ребе? И всё это творится с позволения вашего Всевышнего, которого вы себе выдумали.
 – Успокойся Альберт. Сволочей, прихлебателей и бездельников хватает и с кипой, и без неё. Так же как и порядочных людей. И да, все они существуют с позволения нашего с тобой Всешвышнего, благословенно имя его.
 В этот момент зазвонил телефон. Звонил младший сын. Тон месье Анри резко переменился с примерительного на вежливо металлический.
 – Шалом сыночек. Как ты себя чувствуешь?
 – Шалом папа. Я в порядке.
 – Ну и хорошо. Вы вчера хорошо погуляли?
 – Нормально…а что?
 – Да так, просто интересно. Во сколько ты вернулся?
– Не помню. В час или в полвторого.
 – Было весело? Вы пили?
 – Что ты пап… я выпил две рюмки. И в полвторого пришёл домой и лёг спать
 – Хорошо сыночек. А перед мамой ты извинился?
 – За что?
 Месье Анри перешёл на крик:
 – За то что кто-то (наверное не ты), заявился пьяный в пять утра домой, где его ждали не сомкнувшие глаз родители, и заблевал прихожую, коридор и кухню. И уснул. А мы с мамой остались убирать этот натюрморт. Нет, ты мне скажи, что ты за выродок? Разве этому тебя учили в моём доме?
 – Я не знал… я больше не буду.
 Далее следовала воспитательная тирада, передавать которую дословно не имеет смысла. Все, у кого есть взрослые дети рано или поздно её произносят. Текст слегка меняется, но смысл тот же. Растили тебя кровинушку, ночей не спали, ни в чём не отказывали, надеялись, что вырастет человек. А вырос неблагодарный поросёнок, не уважающий родителей. Месье Анри говорил эмоционально, громко, абсолютно на него непохоже. На заднем сидении давился от смеха Альберт. Я не знала куда деваться...
 – Ты всё понял сын? – месье Анри решил закончить публичную экзекуцию.
 – Да папа, я всё понял. Я чего звонил… у нас через двадцать минут заберут мобильники. Мы заходим внутрь...
 Это было сказано как-то обыденно, просто. И немного растерянно. Внутрь это значит в Газу. В ад. 
Это значит, что долгие дни и недели месье Анри с женой не будут спать. Они будут ждать надеяться и молиться.
Чтобы вернулся. Живой. Целый. И они бы всё на свете отдали бы за то, чтобы вместо этого он шлялся, где ни будь в клубах Тель-Авива и возвращался под утро...
 Месье Анри задохнулся и ударил по тормозам. Помолчав несколько секунд, он сказал просевшим задохнувшимся голосом
 – Сыночка мой, жизнь моя. Пусть Всевышний защитит тебя. Мы так гордимся тобой. И я и мама. Ты береги себя и возвращайся скорее. Мы так тебя любим.
 – Я тоже вас люблю папа. Поцелуй маму за меня.
 Звонок прервался. В машине было ужасающе тихо. Месье Анри, смотрел на дорогу и губы его шевелились. Он молился тому, в кого верил безоговорочно, чья сила безгранична. Молился за своего сына, который сделал свой выбор взрослого мужчины.
 Больше всего на свете в этот момент я боялась, что Альберт попытается высказаться. Однако обернувшись назад я увидела… Альберт смотрел в окно и плакал. Губы его шевелились, так же как у месье Анри. Он молился. Молился тому, в кого не верил со времён, когда его семью истребили в концлагере. Молился за мальчика, который вырос у него на глазах...
 Через десять минут мы прибыли. Из машины эти двое вышли собранными, готовыми к встрече, обсуждая короткими фразами последние детали.

 Благослови господь их седые головы.
 
ЩелкопёрДата: Воскресенье, 12.10.2025, 08:42 | Сообщение # 632
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 339
Статус: Offline
У неё была тайна…

Полина Самойлова всегда была самой красивой девочкой в классе. Да что там в классе… В школе, если не в самом городе. Это признавали все, даже самые завистливые. Она была высокой, стройной, с длинной русой косой. Была очень спортивная: на всех районных соревнованиях — первые места всегда были её.
Кто только за ней ни пробовал ухлёстывать из старшеклассников. Но Поля только посмеивалась и не отвечала кавалерам взаимностью. И не то, чтобы она была синим чулком. Нет.
У неё была тайна. Ей очень нравился мальчик из их школы. Он был на год младше. Полина не знала почему, но каждый раз, когда он случайно сталкивался с ней в коридоре, она вспыхивала румянцем и не могла сказать ни слова.
А он… Что он. У него и кличка была — сутулый Давидка. Он был невысокого роста, в больших очках, и издалека был похож на старичка, который несёт свой портфель, как авоську из магазина. Не геройского вида был тот самый Давид.
Они жили по соседству, и Поля видела, что Давид целыми днями играет во дворе с детьми, более младшими, чем он сам. Когда они подросли, она издалека наблюдала, как он легко обыгрывает в шахматы любого взрослого соседа  на скамейках возле дома.
Поле он очень нравился. Тем больнее ей было видеть, как его шпыняли, толкали и унижали мальчишки в школе.
Она не решалась к нему подойти. Что подойти. Даже заговорить с ним она не могла. Обычно бойкая и дерзкая на язык статная девочка — она просто проглатывала его, когда рядом оказывался Давид.
Своей тайной она не делилась, понятно, ни с кем. Даже с подругами. Даже с мамой. Это был её секрет.
Однажды, возвращаясь с тренировки, она увидела, вернее услышала в глубине двора что-то странное.
Подойдя поближе, она сразу заметила, как четверо здоровых парней молотят кого-то, уже лежащего на земле. Она бы, наверное, прошла мимо, но тут увидела жёлтый школьный портфель. Они били ногами Давидку.
Пожар вспыхнул в голове у Поли. Быстро метнувшись к дому, она схватила лопату, которой бабушка всегда вскапывала их огород, и бросившись к ним, стала слева и справа молотить этих парней черенком лопаты. Они, не оглядываясь побежали, а Давид лежал на земле. Очки его были разбиты, а по лицу стекала струйка крови и слёзы бессильной ярости.
Поля прижала его голову к себе и пропала. Пропала навсегда.

Они начали дружить. Гуляли, ходили в кино. Первая близость обожгла её, и она влюбилась в своего Додика окончательно и бесповоротно.
Давид, когда привел её домой, смотрел в сторону. Он немного побаивался мамы. А Поля, не пряча взгляда, прямо смотрела в глаза его маме.
Фаина Соломоновна, внимательно посмотрев на неё поверх очков, скептически хмыкнула и произнесла:
— Ты нашла себе гембель на голову. Ты знаешь, девочка, что такое гембель?
— Нет, — не отводя взгляда, сказала Поля.
— Узнаешь, — вздохнув, закончила аудиенцию мама Давида.
А Поля была счастлива. По-настоящему. Она видела то, что не заметили другие. Видела в Додике того самого Давида, победившего Голиафа. Видела, как он, пусть по-своему, стыдясь, любит её. Заботится о ней.
Потом, когда Поля родила, его мама посмотрев на внуков, а у них родилось сразу двое близнецов, произнесла:
— Они, конечно, писанные красавцы. Настоящие еврейские красавец и красавица.
От евреев в детях не было ничего. Белобрысые, крупные, просто кровь с молоком. Прямо вылитая Полина в детстве.
Но маме хотелось так подумать, и невестка не стала спорить. Тем более, что она сама искала в них сходство с Давидом и его знаменитыми предками.
Потом наступили девяностые. Давид пытался зарабатывать, но всё время не хватало денег.
Однажды приехали бандиты. Требовали какие-то деньги. Давид пытался им что-то объяснить, они его ударили и хотели увезти его с собой.
Поля закинула косу за плечо, схватила  в сенях лопату и огрела одного из них по здоровенному загривку.
Потом встала рядом с мужем и приготовилась к самому страшному. Один из бандюг вдруг ухмыльнулся и сказал:
"Ну ты, мать, даёшь. Повезло твоему еврейчику с женой".
Она снова подняла лопату.
«Уходим-уходим, не бузи».
Жить и правда было невозможно. Ни денег, ни еды.
И мама Давида, собрав их за столом, произнесла ту фразу, о которой думали все евреи, но обходили её, не высказывая до поры до времени.
— Вам надо уезжать. Потому что не надо и нельзя растить Соню и Гришу в этой стране. Я остаюсь. Я так решила. Не хочу быть обузой.
Потом начались споры. Мама кричала, что она остаётся, Давид мялся, но Полина, которая всё уже решила, положила конец вечным еврейским метаниям.
— Мама едет с нами, решено. Я так решила.
Фаина Соломоновна внимательно посмотрела на нее и впервые промолчала.

Они, переехав в другую страну, были счастливы. Недолго, но были. Море Хайфского залива, солнце и полно вкусной еды. Загоревшие дочерна дети, с утра до ночи бегающие со своими новыми друзьями. Стали настоящими израильтянами.
Потом заболел Давид. Болел тяжело, но недолго. Не сильно пережила его и Фаина Соломоновна, потерявшая любимого сына.
Перед смертью она позвала Полю и погладив сухой старческой рукой ее руку, тихо произнесла:
— Спасибо тебе, девочка. Ты настоящая еврейская жена и мама. Я даже и не думала. Всё у тебя будет хорошо…
Поля осталась одна с детьми.
Старалась, крутилась, выучила своих близнецов. Потом не спала ночами, пока они служили в армии. Трудно было. Непросто. Но и это прошло. Дети выросли, стало легче. Поля, приходя на кладбище, всё время рассказывала своему Додику об их успехах. Не забывала, навестив могилу Фаины Соломоновны, и ей сказать то, что не успела сказать тогда.
Однажды, проходя по улице и уже почти подойдя к дому, она услышала крики. Несколько крупных парней, явно арабского происхождения, избивали одного очень субтильного религиозного еврея. Тот лежал на земле и уже не стонал даже. Его шляпа и очки валялись в стороне.
Полина бросила мешки с покупками на землю. Закинула косу за плечо. Оглянулась и схватив в ближайшей лавке хозяйственных товаров лопату, бросилась на них. Размахивая лопаткой направо и налево, она гнала бандитов на улицу.
Потом, когда её допрашивали в полиции, офицер удивлённо спросил пожилую женщину:
— Геверет, вы в одиночку бросились на них. Неужели было не страшно? Двоих покалечили, они в больнице.
— А кто же защитит еврейского ребёнка, если не еврейская женщина?
— А где вы так научились орудовать лопатой, — с любопытством спросила одна из полиции.
— Да как-то жизнь научила, — смущённо ответила Полина.
У входа на участок стояли встревоженные близнецы.
— Мама, ну как же так? Зачем ты их избила?
— Ну простите. Лопата оказалась рядом, парень был похож.
— На кого?
— На папку вашего.
Он был похож на Давида.
И Полина Фёдоровна Гинзбург впервые после смерти мужа постаралась не заплакать.
Офицер в окне увидел, как высокие, славянской внешности парень и девушка обнимают свою плачущую маму и что-то говорят, утешая её.
А Полина, придя домой, села на свое любимое уже место за столом и взяла в руки фотографию Давида. Кивнула привычно ему.
Потом аккуратно поставила её на место, закинула косу на плечо и начала готовить пирожки.
Скоро ведь дети должны вернуться. А они так любят её пирожки. Потом взяла две свечи, уже привычным жестом, закинув косу за плечо и покрыла голову.
Посмотрела на часы и зажгла огонь.
«Барух Ата Адонай…»
Древняя еврейская молитва в честь наступившего шаббата прозвучала в этот вечер, как обычно, в доме еврейской настоящей женщины Полины Гинзбург, в девичестве Самойловой.

***
© Лев Клоц
 
БродяжкаДата: Суббота, 18.10.2025, 11:40 | Сообщение # 633
настоящий друг
Группа: Друзья
Сообщений: 750
Статус: Offline
Ночь над Киевом 
окончание
начало истории смотрите тут же под номером 553

Он сидел на берегу моря и лениво пропускал песчинки между пальцев.  Босые ноги утопали в белоснежном песке Батумского пляжа. Море было спокойным, иногда из глубины накатывали волны и разбивались о пирс, что был неподалёку.
Совсем как дома , почему то вслух на иврите сказал он. Море , как дома . Солнце , как дома .И пейзаж и пальмы . И девчонки в смелых купальниках и ребята , играющие рядом в волейбол . И правда похоже, теперь уже про себя усмехнулся он, смотря на эту пастораль сквозь тёмные очки.
- Дед, а Дед ...затормошил его внук. Смотри, как я научился . И ловко отдал пас какому-то малышу. Тот паснул назад.
Иди поешь арбуз, сказал Он малышу. И друга позови.
Как я его позову ? Он не говорит по английски , а я не говорю на их языке . Смотри , как нужно . Он достаточно легко для своего возраста  вскочил на ноги и отдал ещё пас тому мальчишке.
Как тебя зовут, спросил Он по-русски. Тот запнувшись, с трудом но ответил - Гия.
Гия, идём есть арбуз. Мальчишки сели вокруг деда и причмокивая начали уничтожать разрезанный дедом арбуз. Гия смеялся, глядя, как маленький Авнер не умеет выплевывать семечки.
В наших арбузах нет семечек, сказал Дед маленькому Гие.
Тот недоверчиво посмотрел.
Так не бывает, проговорил он.
Вы чем тут занимаетесь, смеясь спросили подошедшие к кромке моря родители Авнера.
Едим арбуз, смотрю за ребёнком, всё как велели - ответил он сыну с невесткой.
Пошли обедать, мы на рынке были. Тут фрукты и овощи ничем не хуже, а вкуснее чем у нас даже .
Пошли с нами, робея протянув руку, позвал своего нового друга юный израильтянин.
А можно? Я только папе скажу.
И побежал к спасательной вышке. Они подняли глаза вверх и пока Гия бежал назад, увидели, как огромный спасатель с действительно ослепительной улыбкой, помахал им показывая большой палец.
Это твой папа?
Да, с гордостью ответил Гия. Он тут главный .
Придя домой, они сели обедать и на дикой смеси русского, который знал только Дед и Сын, английского которые знали хорошо мама и не очень дети - вели светскую и увлекательную беседу .
После обеда дети пошли играть во двор, а Дед по приказу невестки приняв лекарства ушёл отдыхать.
Она, совсем юная девочка, придумала формулу отношений с тестем: командир - подчинённый. Сама она служила, да и Дед в израильской армии. Деду эта игра нравилась, к тому же он чувствовал, что любит она его искренне, а не по приказу.
Стало смеркаться. В дом кто-то деликатно постучал. Дети играли во что-то, возясь на полу, родители ушли гулять на набережную, а Дед, как всегда, остался за старшего...
Это был отец Гии. Познакомившись, они начали беседовать и оказалось, что это совсем не сложно. Дед вдруг почувствовал, что дистанцию сбивать не надо. Её просто не было.
Под конец разговора, отец малыша, дождавшись когда вернулись родители на прощание сказал - мы ждём вас завтра у себя.
Дед перевёл это. Неудобно, вопросительно сказала невестка ?
Грузин как будто понял и улыбнувшись во всю широту своей улыбки сказал Деду - так у нас принято. Дед перевёл израильтянам. У кого, у нас ?
-У нормальных людей, сказал уже от себя Дед.
Завтра вечером, приодевшись, купив вина, ещё какой - то снеди - они постучали в дверь кого-то, чей адрес был указан их новым знакомым.
Никто не открывал и Дед решительно толкнул ворота. Поначалу они подумали , что ошиблись . Из темноты они шагнули в ярко освещенный двор, уставленный столами, едой, бутылками. А за столами сидели незнакомые люди. Много. Невестка с сыном, внук попятились назад. Ошибка какая-то, на иврите тихо прошептала невестка. И тут к ним подлетел вчерашний Гия .
Мама! Мама - вот мой новый друг из Израиля! И потащил его с собой.
К ним подошли несколько мужчин, в их числе, конечно был и Тимур, хозяин дома, вчерашний гость.
Проходите, дорогие наши. Только вас ведь ждём. Нас ? Удивился Дед? Ну да...
Как-то неудобно - у вас праздник, может мы в другой раз ?
Конечно праздник... Вы же пришли к нам в гости. А это просто наш двор. Ну и решили отметить нашу дружбу. Ведь мы друзья ? И протянул руку сначала сыну Деда. Потом самому Деду.
Ну да, конечно, немного натянуто ответил тот.
Не слушая, их  потянули за стол усадили, вручили бокалы, начали накладывать всякую снедь, от запахов которой просто кружилась голова.
Веселье шло полным ходом. Тосты. За Израиль. За футбол, за Грузию. За Зурабишвили  и против неё.
Они мне очень напоминают евреев, тихо сказал сын Деду. Также как у нас, люди абсолютно разных взглядов сидят мирно за столом и едят. И выпивают друг за друга.
Да похоже, действительно, так же тихо ответил Дед.
В один из моментов вдруг стало тише. С балкона спустился седой, уже в возрасте грузин и многие, приветствуя  его - вставали. Потом садились опять, а он шёл вдоль столов на своё место в самом конце и во главе стола.  Подождав чуть, он встал и начал говорить на русском языке с акцентом. Возникла тишина.
Я знаю, что наши гости прибыли в нашу страну из Израиля. Я не знаю их язык, иначе в их честь я несомненно говорил бы на этом древнем языке. Но я скажу по-русски, чтобы многие поняли, а кто не понял - переведите им.
Наша страна такой же маленький остров свободы, как и Израиль . Мы такая же сильная страна. Нам не нужен ни хозяин, ни покровитель, ни старший брат. Мы также, как и Израиль,  богаты своей духовностью, историей и культурой.  Мы те, кто тоже ценит и уважает старость.
Мы уважаем гостей и в то же время, готовы наказать любого, кто придёт на нашу землю со злом.
Я уже в возрасте, но когда я был моложе - мне объяснили, что надо протягивать руку не только утопающему. А любому незнакомому человеку. Вне зависимости от того откуда он и какой национальности.
Нам отпущен короткий век. И прожить его надо в мире.
Давайте выпьем вместе с нашими гостями за то, чтобы и в нашем и в вашем доме - всегда был мир.

Весь этот спич старика  -  слушали стоя. Потом начали переводить, тем кто не понимал русского, тем кто  понимал только грузинский и иврит. Мальчишки разных возрастов бегали, играли, шумели и это никому не мешало. Гия сбегав наверх, решил поразить своих друзей и появился в синей фуражке. С крылышками на кокарде.
Я самолёт, я самолёт кричал он и рёвом и раскинутыми руками набегал на мальчишек. Те с восторженным хохотом разбегались и всё начиналось сначала.
Дед засидевшись, встал и решил подойти поближе. Скучаешь по небу, на иврите спросил вставший сзади сын.
Да нет - какое мне теперь небо ? Думал ты станешь лётчиком - ответил Дед.
- А я стал врачом. Причём заметь, неплохим.
Дед стоял и смотрел , как теперь уже одев фуражку,  его внук Авнер, раскинув руки летит на своих сверстников.

Вдруг сзади раздался голос .
- Внук лётчика ещё не лётчик, сказал пожилой грузин, тот самый что говорил тост.
- Это да.
- Я мечтал, что сын станет тоже пилотом. А он спасатель на пляже. И ему это нравится.
- А мой - врач. И я тоже не жалею.
- Ты тоже летал ?  -спросил седой Сосо
- Давно списали...сердце, давление, сказал Де
- А у меня ещё и сосуды. Идём выпьем.
Сев за краешком стола хозяин налил по полному стакану чачи.
- Осилишь ?
- За небо и Дед поднял стакан.
- За него...
- У меня был один друг в Израиле из Грузии родом. Такой парень.
Умер недавно. Очень любил его и уважал, сказал Дед.
- Вот у меня был один знакомый друг - лётчик из Израиля.  Я видел его в бою. Он на транспорте уходил от шутрмовиков.  Над Украиной . Мы его прикрывали.  Давно это было.  Вот это был пилот. Не знаю,  как его зовут. Но запомнил на всю жизнь .
У Деда заломило висок.
- А что ты помнишь?
- Помню позывной его. Помню, как шли вместе. Даже эшелон помню. Пробовал найти. Не нашёл.  Секретность же у вас. Как и везде.
Дед вдруг встал. У него запершило  в горле. Он пристально взглянул на сидящего Сосо и заорал во весь голос по английски.
- Внимание всем, кто меня слышит. Я борт IsraDHL 5702, принадлежность государство Израиль. Прошу помощи.
Все, кто сидел за столами, повернули головы, замолчали,  не понимая что происходит.

Сосо тоже встал. Опёрся о стол и с трудом переводя дыхание, с повлажневшими глазами  начал что-то говорить по грузински. Потом перешёл на русский. Он только повторял
- Это ты, это ты, это ты...
- Хилель в ответ зарыдал, как ребёнок.
Они долго  стояли обнявшись и люди ничего не понимающие, всё же обступили их .
Потом в мансарде, где жил Сосо, они долго сидели с бутылкой чачи и разговаривали. О прошлом и настоящем. О детях и внуках. О здоровье и обо всём, о чём говорят старики, встретившись вместе. О будущем не говорили. Старики мало говорят о будущем .
В окно заглянуло солнце .
- Уже утро, сказал Хилель
- Да вся ночь прошла проговорил Сосо.
- Я пойду наверное. И так всю ночь просидели. Ты устал, наверное - сказал гость.
- Устал, автоматически ответил хозяин.  Потом спохватился
- Совсем не устал ... И знаешь что? Пошли со мной.
- Куда, улыбнулся Хилель
- Буди внуков. Буди сейчас.
В комнате сладко спали и Авнер и Гия. Первый луч солнца бегал по их подушкам.
Вставай Авнери, тихо прошептал в ухо на иврите внуку Хилель.
Вставай малыш, тоже самое только по-грузински сказал Гие Сосо.
Ничего не понимающие малыши быстро оделись и они украдкой вчетвером  вышли из дома .
Хилель всё же спросил - ты можешь сказать, куда мы едем ?
Когда они уже сидели в стареньком джипе.
- Увидишь, тебе понравиться, тихо и таинственно сказал ему Сосо .
Они подъехали к какому то строению и джип остановился.
Идём, идём - Сосо было не остановить.
Это был ангар, где стоял старенький, но вполне годный частный самолёт.
- Это мой. Я теперь редко летаю, здоровье, но  на таком можно .
Посадив сзади уже вполне проснувшихся внуков, они уселись за штурвалы.
- Давай, команду сказал Сосо.
- Почему я? Ты хозяин и потом это твой борт?
- Я в первую очередь грузин. Со мной не надо спорить. Ты командир, я второй. Выруливай.
Через двери ангара по рулёжке покатился маленький четырёхместный самолёт. Сосо деловито проверил связь, посмотрел назад и спросил, не сводящих с дедушек восторженных глаз детей
- Готовы?
- Да да!
Командуй, Хилель.
Слегка откашлявшись, Хилель проговорил по-английски: Вышка, я борт Si-114, к взлёту готов...
Вот они охренели. Откуда здесь английский ? Заржал Сосо.
-Борт к взлету готов...
-Взлёт разрешаю.
Самолёт начал набирать скорость.
Рубеж пройден, командир решение.
Экипаж ...и Хилель оглядел свой экипаж - экипаж, взлетаем.
Набрав высоту и выровняв скорость, Хилель сказал - связь слева, управление справа.
Управление принял, ответил Сосо.
Борт шёл над Батуми. Над спокойным и очень красивым в это утро Чёрным морем.
Хилель сидел и вспоминал все те взлёты и посадки, аэропорты и базы, где ему приходилось бывать .
-О чем думаешь, тихо спросил Сосо?
-О небе. Трудно без него.
-Трудно. Но сам видишь.  Иногда каждый себе может построить небо. И ты построишь.
Мы же пилоты. Пилот он не только в небе, он и на земле пилот .
Внуки от впечатлений и раннего подъёма дремали сзади. Тихо гудели моторы.
- Ну что, пошли назад, спросил Хилель ?
- Да, разворачиваюсь.
- Есть у вас грузинский лётчик, я один раз видел советское кино. Там он поёт песню. Очень мне понравилось...
- Он не лётчик. Артист. Буба Кикабидзе. Его все знают. Очень уважаемый человек. Он знает про этот случай. Ему рассказывали. Хочешь к нему в гости поедем ?
И запел песню и фильма. Про маленькую птичку-невеличку. Внуки внимательно, ничего не понимая смотрели на своих дедушек .
Заходя на посадку, Хилель ещё раз внимательно посмотрел на друга и сказал.
Спасибо тебе, дорогой.
Даже если больше никогда в жизни не получится - это должно было случиться ещё раз.
На посадке их ждала вся семья. Жена Сосо не обнаружив детей, сразу поняла где они.
Вся израильско- грузинская компания примчалась на аэродром.
Они вышли из самолёта и сели около шасси. Два старых , списанных пилота, отлетавшие своё.
Одновременно посмотрели в небо и не сговариваясь каждый на своем языке вслух произнесли - "Рано ещё. Теперь уже  точно рано"
Та  история, которую они тогда пережили - произошла много лет назад. Над чужой страной. Они могли бы никогда не встретиться. Но встретились. Потому что небо, как разводит самолёты и человеческие судьбы  - так и сводит их...
 
papyuraДата: Четверг, 23.10.2025, 15:34 | Сообщение # 634
неповторимый
Группа: Администраторы
Сообщений: 1746
Статус: Offline
ЛУЧИК

Судьба, которая до этого её не щадила, вдруг решила подарить ей шанс. Да такой, что все знакомые ахнули. Артём словно сошёл со страницы журнала. С ямочкой на подбородке, большими зелёными глазами, темноволосый, атлетически сложенный. Валя никогда раньше не видела таких красивых мужчин.
В тот день в кафе на него смотрели абсолютно все! А он беззаботно пил кофе. И читал газету! Остальные-то сидели, уткнувшись в телефоны.
Валя тоже читала книгу. Она любила иногда зайти сюда. Попить чаю, съесть пончики. На какие-то минуты отвлечься. Прежде, чем снова погружаться в пучины отчаяния.
Незнакомец наделал переполоха, когда появился. Три молоденьких девушки, тут же забыв о гаджетах, принялись призывно улыбаться, то и дело проходя мимо него. То к стойке, то в дамскую комнату. Демонстрировали безупречные фигуры. Ноль реакции. Девушки обиженно надулись. Они и правда, были очень хороши. С минимумом одежды.
Валя в длинном ситцевом платье в цветочек и с косой почувствовала себя неуклюжей.
Она так и не научилась одеваться, как того требовала городская мода.
«Деревня», — дразнила её коллега Юлька. И была права, наверное.
Косметикой Валя тоже почти не пользовалась. У неё были пшеничного цвета волосы, глаза глубокого синего цвета, а брови и ресницы будто поцелованные солнцем, золотистые.
Но это была приглушенная, неброская красота.
Валя уже решила уходить, подняла глаза. И вдруг встретилась с незнакомцем взглядом. Он смотрел очень серьёзно, не мигая. Она покраснела. Торопливо встала. Вышла на улицу. И, не оглядываясь, направилась по дороге вниз.
— Девушка, постойте. Вы книгу забыли! — раздалось сзади.
Он подбежал, чуть запыхавшись. Валя пробормотала «спасибо» и сделала попытку уйти.
— Я вас чем-то напугал? Извините, если так. Меня зовут Артём. Вы не возражаете, если я вас провожу?
Дальше они пошли вдвоём. Уже позже Валя узнает, что он бросил свой автомобиль у кафе. И устремился за ней пешком.
Друг Артема Матвей, ухмыльнувшись, скажет по этому поводу:
— Надоели Тёмычу суперсовременные бабы. Как под копирку. Губыбровинос... Ничего натурального. А тут «сделано в деревне». Красота! К тому же умная. Книжки читает. Тёмыч тоже по этому делу повернут. Очутилась девица Валя в нужное время в нужном месте! К тому же это ненадолго, он её кинет, когда наиграется.
Матвей ошибся. Артем влюбился в Валю. Так бывает. Пусть и редко, но с первого взгляда.
Парадокс, но Валя пришлась ко двору даже в его доме. Где царила рафинированная мама Луиза Робертовна и папа Альберт Федорович.
У них сеть магазинов была в их городе.
— Неиспорченная девушка. Пусть наивная. Хорошенькая. Такая проматывать деньги не будет, бездельничать тоже. Сыну станет хорошей женой. Её пообтесать, так будет ещё какой толк! — говорила подружке Луиза Робертовна.
Валя была влюблена и счастлива. Казалось бы, вот она, вселенская радость и всё, розовый финал готов?
Нет. Потому что была ещё Лучик. Валина дочка. О существовании которой жених ничего не знал.
Валя понимала, что сказать надо.
Лучика звали Машей. Но она была такой милой солнечной девчушкой, что все её так и звали: «Лучик».
Когда родителей Вали не стало, ей рожать надо было через месяц. Но отец ребёнка, увидев дочку, потрясённо прошептал: «Дауниха. Откажись от неё! Или я уйду!». Валя не отказалась. И он исчез в неизвестном направлении. Лучик родилась слабенькой. Нужны были деньги на лечение.
Беда пришла ещё одна — пропойцы-соседи уснули. Огонь от них на Валин домик переметнулся. Она, в чем была, только и успела с Лучиком выскочить. Поехала в город к тётке. Та поморщившись, денег дала на первое время. Но больше сказала не приходить. А когда Валя робко заикнулась, не могла бы она иногда посидеть с дочерью, последовало:
— Ты в своём уме? Была бы она у тебя нормальная, может, я б ещё и согласилась. Но с таким… Нет уж!
Лучику было сейчас четыре. И пока Валя работала, с ней сидела няня. Педагог на пенсии. Валя настраивала себя, что будет всегда одна с дочкой. Работала, крутилась. Она была медсестрой. Часто брала дополнительные дежурства. На дом к людям ходила...
И вот тут и появился Артём.
Однажды за столом подруга его матери принялась рассуждать о генетике. И выдвинула мысль, что неполноценных людей быть не должно. Что, мол, только сильные. Только красивые. Только умные. Имеют право на жизнь. И подытожила словами:
— Если бы у меня был ребёнок с дефектом, то сразу бы в детдом сдала, не задумываясь!
Валя дальше, как в тумане сидела. Наверное, мать Артёма подругу поддержала. Она и не помнила уже.
А ей советовали: — Спрячь свою дочку подальше! И фото убери. Артём никогда на тебе не женится, если её увидит.
Валя плакала ночами, обнимая Лучика. Она понимала, что её любимый человек и его семья девочку не примут. А ей хотелось выйти замуж. Потому, что любила. И Артём бы мог дочке помочь, у него есть для этого возможности. Скрыть Лучика? Предать её?
Однажды её уже предал родной отец...
О, Валя думала об этом. Можно же дать денег той няне. Чтобы она поселилась с девочкой. Она одинокая пенсионерка, наверняка бы согласилась. И Валя бы их иногда навещала.
Фото дочери не было необходимости убирать. С Артёмом они встречались в его коттедже за городом. Он не поднимался к ней домой. Да и какой это дом? Съёмная квартира.
В общем, неизвестно, сколько бы это всё продолжалось, но Артём вдруг сделал через три месяца Вале предложение.
— И что? Ты согласилась? — сощурила глаза коллега Юлька.
— Я… да, — прошептала Валя.
— А о ребёнке своем ты ему сказала? А? — не отставала та.
— Нет. Нет. Я… боюсь. Может, после свадьбы сказать? — Валя схватилась за голову и вышла.
— Он не женится на тебе, конечно. Если узнает. И почему вот такой должен достаться шикарный мужик? — подумала Юлька. После чего приняла решение…
Валя как раз собирала вещи Лучика в квартире няни. В дверь позвонили. Пожилая женщина со словами:
— Соседка обещала муки занести! — пошла открывать.
Лучик, что-то лепеча, устремилась следом.
И тут у Вали внутри всё замерло. Ей показалось, что она слышит голос Артёма.
На негнущихся ногах вышла в коридор. Там стоял её жених. И его мать. Позади в проеме маячила Юлька со злым лицом. Луиза Робертовна, совсем бледная, опустилась на стул. Жених потрясённо смотрел на Валю.
— Тётя… Здравствуйте, тётя. Какая у вас шляпка красивая! И пуговки золотые, как у принцессы! Тётя, вы как фея, — Лучик подошла к маме Валиного жениха, протягивая ладошку.
Валя закрыла глаза. Всё. Сказке конец. Сейчас Луиза Робертовна унизительно скажет обидные слова. И они уйдут. Валя хотела сделать шаг к дочери.
И тут произошло то, чего она никак не ожидала!
— Здравствуй, деточка. Как тебя зовут, малышка? Ты извини, я без подарков. Но мы можем сейчас прямо пойти в магазин. И купить тебе куклу. Или что сама захочешь! — и суровая мать Артёма взяла Лучика на руки.
На заднем фоне потрясённо открыла рот Юлька-предательница. Именно она сбегала к матери Артёма и к нему самому. Они были в офисе. И предложила съездить по одному адресу, чтобы узнать тайну, которую скрывает его невеста. Лучик лепетала что-то.
— Она очень хорошенькая. Ты почему ничего не говорила? — Артём подошел вплотную к Вале.
И она, находившаяся в сильном нервном напряжении последние дни, разрыдалась у него на плече.
А потом они поехали в магазин. И Лучик всё прижимала к себе большого пупса, не сводя восторженных глаз с Луизы Робертовны. И та с нежностью нянчилась с малышкой. И папа Артёма, познакомившись с Лучиком, не спускал её с рук весь вечер.
Не могли же они просто играть? Валя — не дочка олигарха, чтобы принимать их вот так, с восторгом. Поздно вечером, когда Лучик уже спала, Луиза Робертовна позвала Валю в свой кабинет.
— Сейчас… Она просто не хотела при ребёнке. Произнесёт, чтобы убирались, — Валя вся сжалась в кресле.
А Луиза Робертовна вдруг положила ей на колени фотографию. Вначале Вале показалось, что это её дочка. Но приглядевшись, она поняла — другая девочка.
— Моя дочка. Майя. Она прожила всего шесть лет. Младшая сестра Артёма. Он обожал её. Родила я Маечку поздно. И потому все годы стараюсь быть сильной. И отпустить свою девочку. Но не получается. Валя, Валя. Что ж ты нам раньше не рассказала? Неужели мы похожи на людей, которые бы не приняли ребёнка? — покачала головой мама Артёма.
— Она же… другая немного. Вот я и… Вы правы, это была моя слабость и малодушие. Стыдно очень! — всхлипнула Валя.
И они ещё долго проговорили, почти до рассвета.
А на свадьбе Лучик торжественно несла кольца. Счастье порой не спрашивает статусов, внешности и прочего. Оно просто приходит на твердых ножках и сводит совершенно разных людей вместе. Тех, что предназначены друг другу свыше.

© Татьяна Пахоменко
 
старый занудаДата: Воскресенье, 14.12.2025, 11:50 | Сообщение # 635
Группа: Гости





Рецепт счастья


Впервые за двадцать лет замужества я летела в отпуск одна. Правда, всего на два дня, туда и обратно, на встречу выпускников. Муж отказался, мотивируя отказ тем, что эта часть жизни принадлежит только мне, и он не хотел бы мешать. Меня это устраивало, поскольку главной целью моей поездки была совсем другая встреча, и это действительно никого, кроме меня, не касалось.
С одноклассниками я встретилась. Всё было хорошо. Как всегда на подобных встречах – сначала выкладываем личные достижения как свидетельство не зря прожитых лет, а после нескольких тостов, уже расслабившись, начинаем жаловаться на жизнь.
Улучив момент, я улизнула. Кому-то сказала, что скоро вернусь. Кому-то уже ничего не нужно было говорить. Танюша, – в старших классах мы дружили, – подвезла меня прямо к воротам кладбища...
Куда идти я не знала и двинулась наугад. Больше часа, прижимая к груди букет белых роз для моей бабушки, я перепрыгивала через чужие могилы, но найти её имя не могла. Было душно. Хотелось пить и выть.
До самолёта оставалось три часа. Как же я её найду?! Расплакавшись от досады и отчаяния, я начала кричать и звать её, как в детстве: «Бабуленька-Буленька! Где же ты?»
– Как её зовут? Как фамилия? – неожиданно раздался рядом хриплый мужской голос. От испуга я выронила цветы.
– Да не бойся, я не призрак, работаю тут, – ответила мне на незаданный вопрос лохматая голова из свежевыкопанной могилы поблизости. Через пару секунд я почувствовала запах перегара, – возле меня стоял мужик с лопатой.
– Рахель…Фельдман Рахель. Моя бабушка. Я давно уехала и ни разу не была на её могиле.
– Идём, – скомандовал мужик и зашагал в противоположную моим поискам сторону.
Через минут 10-15 на блестящей мраморной плите я прочитала: «Фельдман Рахель Мойшевна».
– А как вы знаете, кто где захоронен? – не удержалась я от вопроса.
– Так вот же, – ткнул мужик пальцем в бабушкин памятник, – не у каждого на могиле такое увидишь.
Я прочитала: «Оставляю рецепт воздушных пирожков для моих внуков и для всех-всех. Наслаждайтесь! Любите друг друга. Бабушка Рахель». Сердце мое колотилось, я узнала бабушкин почерк. А ниже был тот самый рецепт, который когда-то передала мне моя мама. Я без сил опустилась на покосившуюся скамейку.
– Твоя бабуля у нас тут звезда, – затягиваясь со смаком папироской, говорил мужик, – её все знают. Видимо, весёлая была. Это ж надо такое придумать! – и он подмигнул мне опухшим глазом. – Пирожки, между прочим, вкуснейшие, особенно если на закуску.
Я достала из кошелька несколько купюр и протянула ему:
– Простите, мне бы хотелось побыть одной, – попросила я его.
Мне так много нужно было сказать моей бабушке. Убедившись, что мужик ушёл, я расстелила плащ и легла на горячую плиту, обхватив её руками, даже не удивившись этому своему порыву.
«Бабуленька, – начала я почти шёпотом, – я в Израиле, как ты хотела. У меня семья. Муж, две прекрасные дочери – твои правнучки. Работаю медсестрой. Работа тяжёлая, но престижная. Квартира у нас хорошая. По миру поездили. Всё вроде бы нормально, а радости в душе давно нет. Муж сам по себе, я сама по себе. Не знаю, зачем живу, для чего? Для кого?»
Мягкий порыв ветра обдал меня неожиданной свежестью. Я прислушалась. И в детстве склоняющийся к вечеру летний день звучал таким же стрекотанием кузнечиков, шелестом листвы и шорохом травы. «Бабуличка-Буличка, я так скучаю за тобой! – плакала я, не вытирая слёз. – Нигде и никогда мне не было так хорошо, как с тобой».
Я закрыла глаза. Бабушка, как всегда спокойно, без суеты, накрыла на стол – на случай, если кто-то зайдёт: миска воздушных пирожков, гречневая каша, малосольные огурцы. 

Теплые бабушкины руки гладили меня по голове.
«Доця, – неторопливо говорила мне бабушка, – ты не ищи, что кто-то сделает тебя счастливой. Не беги за разными цацками. В тебе есть пока только капелька любви, потому и тоскуешь. Думаешь, что если отдашь эту капельку, – себе не останется. А оно наоборот: когда отдаешь людям любовь, она в тебе прибывает».
– Ты чё тут? Уснула? – я вздрогнула, возвращаясь из детства. Рядом стоял тот же мужик с лопатой. – Я тебе пирожков принёс, жена как раз сегодня напекла. И квас вот – наш, домашний.
Это было кстати. Я почувствовала, что была голодна. Поблагодарив, взяла пирожки и автоматически взглянула на часы. До самолёта оставалось меньше часа. Ну, всё! Не успею…
– Как можно заказать такси? Здесь такси вообще существует? – в панике я не знала, куда бежать и что делать.
– Идём, – мужик крепко взял меня за руку, и уже через десять минут я сидела в такси, которое мчалось в аэропорт.
И вдруг всё внутри меня похолодело от мысли, что сумочка с документами, билетом и деньгами осталась на той самой скамейке, возле бабушки.
– Поворачивайте обратно, умоляю! – закричала я водителю.
Он крепко выругался, развернул машину и резко затормозил: на дороге стоял тот же мужик с кладбища:
– Держи свою сумку, дурёха, – еле выговорил он, запыхавшись. Рядом на дороге валялся старенький велосипед...
Я обняла его, как родного, и достала из кошелька стодолларовую купюру.
– Не, я не из-за денег, я для бабушки. Сам часто захожу к ней. Посижу, поговорю – и на сердце теплеет, даже пить не тянет.
Когда, уже сидя в самолёте, я пришла в себя, то почувствовала такую благодарность и к мужику этому, с которым свела меня бабушка, и к таксисту, который не задавал мне лишних вопросов, пока я плакала по дороге в аэропорт на заднем сиденье. И к тем незнакомым людям, которые списывают с памятника бабушкин рецепт воздушных пирогов, чтобы радовать близких. И к мужу, который, как ни старался, всё никак не мог угодить мне в последнее время. И к дочерям, которые, видите ли, не всегда прислушивались к моим советам...
Дорогие мои, любимые! Наставила меня на путь истинный моя мудрая бабушка Рахель. Напомнила, что никто не сделает меня счастливой, если я сама не стану источником радости, уверенности, тепла и энергии для других.
Я открыла в телефоне фотографию бабушкиного рецепта и неожиданно для себя рассмеялась в голос. Пришлось объяснять удивлённой женщине в соседнем кресле причину моей радости. Она тут же попросила переслать ей на телефон рецепт пирожков и рассказала о нём подруге, с которой возвращалась из отпуска.
Так и пошла моя история гулять по самолёту. Мы смеялись вместе и знакомились, и рассказывали о своих бабушках и историях из детства. После приземления из самолёта выходили уже не чужие друг другу люди...
Когда я приехала, моих не было дома: дочери в школе, муж на работе. Я приняла душ и пошла ставить тесто на пирожки.

Элеонора Гейхман
 
ПинечкаДата: Вторник, 27.01.2026, 14:11 | Сообщение # 636
неповторимый
Группа: Администраторы
Сообщений: 1549
Статус: Offline
Алекс Тарн
Ню

Сергей Владимирович приехал в Нью Йорк по делу, в командировку. Гостиница была хорошая, вот только курить нигде не давали. Но об этом американском психозе Сергея Владимировича предупреждали заранее, а когда предупреждён, то уже не так и обидно. Тем более, что, погуляв по холлу, он обнаружил дверь на балкон, где стояли монументальные, похожие на клумбы, вазоны, оказавшиеся на поверку пепельницами.
Из песка ободряюще вытарчивали редкие стебельки бычков. Это походило на разрешение, и Сергей Владимирович облегчённо закурил.
Прямо под ним, переливаясь красными огоньками, текла на юг неширокая улица со знакомым, пахнущим юностью названием - Бродвей. В нескольких блоках внизу движение завихрялось, скрещивалось с попутным потоком и, ударившись о твердо выставленное колено Таймс-сквер, катилось дальше, к даунтауну. В темноте позднего вечера город был весь расцвечен яркими красками реклам и оттого напоминал лес, состоящий сплошь из новогодних наряженных ёлок. Это создавало особо уютное, праздничное, вполне новогоднее настроение... хотя по жизни стоял май, самая что ни на есть весна, а Нового Года и след простыл.

И тем не менее... ну и что ж с того, что простыл? Где-то, может быть, и простыл, но не здесь – вон они, торжественные ёлки небоскребов, и гирлянды огней, и весёлая толпа, и ладное, неопасное счастье. Новый Год в начале мая – бывает ли что-нибудь прекраснее этого чудесного соединения двух самых любимых праздников? Потому что май ведь – тоже праздник, во всяком случае, таковым он всегда был для Сергея Владимировича.
Почему? – ну как «почему»... это ж понятно, мил человек... это ж так очевидно: от ощущения начала, вот почему. От надежды на обновление, на новую неизвестную радость, неведомую, конкретными словами не испорченную, и оттого включающую в себя целиком весь этот пробуждающийся, наивный и тоже надеющийся на новые начала мир. А Новый Год – это что – не начало? Конечно, начало! И Нью-Йорк, если разобраться, тоже – город-начало, волшебные ворота победы, первый плацдарм для грядущего покорения мира. Не зря ведь таким волшебным магнитом притягивает он к себе подпоясанные надеждой души: завоюй, мол, меня, парнишка, а дальше уже само пойдёт... А ну как и впрямь? Сергей Владимирович посадил в клумбу догоревший окурок и пошёл спать, усмехаясь своему неожиданному романтическому воодушевлению.
Сам-то он ничего завоёвывать не собирался – не те годы, не тот задор. Да и был ли у него когда-нибудь «тот» задор? Не-а, не было у него задора, ни «того», ни «этого». Даже в молодости не куролесил, даже в бесштанные пелёночные годы отличался удивительным спокойствием, ровностью нрава и отсутствием претензий – клад, а не ребёнок. Ходить начал поздно, всё ползал; да и ползал-то не на четвереньках, а каким-то особым сверхустойчивым способом – поджав под себя ногу и волоча по полу надёжно приземлённую попу. Способ не быстрый, это точно, а куда торопиться-то? И потом тоже бегал мало, больше ходил... никогда далеко не забирался. Мать даже говорила: «какой ты у меня нелюбопытный, Серёжа... все сидишь сиднем, хоть бы вышел, познакомился с кем – на танцы там или ещё куда. Ты ведь и не женишься так... а я внуков хочу.»
Только зря мать беспокоилась. Разве для того, чтобы жениться, надо мартовским котом по крышам бегать? Нет ведь... Он, к примеру, и грибы искал неторопливо, но всегда больше всех приносил. Другие удивлялись, а чего тут такого удивительного? Твой гриб тебя сам найдёт, сам позовёт. Главное – не суетиться, а то ведь не углядишь, не услышишь, проскочишь в спешке. Вот и с семьей у него всё вышло в срок, всё путем – и женитьба, и дети. И супругу нашёл в такт себе – такую же основательную спокушницу, хозяйку дому и мать детям. Кстати, не забыть бы переложить из чемодана в пиджак лист покупок. А чего «не забыть»... вот встань, да и переложи, прямо сейчас.
Сергей Владимирович вылез из-под одеяла и переложил записку. Не то чтобы он отличался такой забывчивостью, что надо было делать это именно сейчас... просто совсем не спалось, ну совершенно. Ни в одном глазу. Увы, сна не нашлось ни в пиджаке, ни в чемодане. Он подошёл к окну.  Новогодний приветливо подмигивал ему из-за портьеры, как будто говоря: «И не стыдно? У меня тут такой расчудесный май намечается, и ёлки, и огни, и так далее... сплошные праздники счастья... а ты – спать? Какой ты у меня нелюбопытный, Серёжа... всё сидишь сиднем, хоть бы вышел, познакомился с кем...»«С кем?» – вслух спросил Сергей Владимирович и тут же спохватился: что за дела? Вот он уже и сам с собой разговаривает... Прежде за ним такого не водилось... Он решительно задёрнул портьеру, лёг и заснул, усыпив организм сердитым усилием воли. Уж что-что, а себя Сергей Владимирович контролировать умел.

Следующий день был свободен и предназначался для покупок. Сергей Владимирович проснулся по будильнику, спустился в холл за картой Манхеттена и, вернувшись в номер, тщательно спланировал маршрут обхода рекомендованных ещё дома универмагов. Затем он позавтракал омлетом в кафешке на углу и отправился согласно списку.
Утренний город встретил его мелким необременительным дождиком. Он, видимо, чувствовал, что Сергей Владимирович обижается за вчерашнее смущение души и потому решил снизить профиль. «Вот видишь, - говорил он всем своим видом – я не настаиваю... ты сам по себе, я – сам по себе, так что – без обид.» Правда, время от времени он всё же исподтишка подталкивал Сергея Владимировича локтями беспечных прохожих, шутейно брызгал ему на ноги водой из-под шин проезжего автомобиля, пугал неожиданным многоколесным подкаблучным перестуком из-под решетки метро и вообще лукавил как мог. Давешнее праздничное настроение лезло изо всех дыр, играло на стеклах витрин, улыбалось голубыми прорехами в обманчиво пасмурном небе. Противостоять этому натиску было трудно, и Сергей Владимирович сдался. Разве убудет от него, если он перестанет наконец кукситься?Да и причин сердиться не находилось – длинный список покупок убывал на удивление быстро. Нужные вещи так и перли прямо в руки. К часу дня Сергей Владимирович поставил последнюю галочку, занёс сумки и пакеты в гостиницу, экономно пристроил их в полупустом чемодане и – не сидеть же в номере – снова вышел в город. Куда теперь? Перекусить? На углу Шестой Авеню и 52-й улицы он съел вполне приемлемую шварму. Ну? А дальше? Дальше делать было решительно нечего. Всякие там музеи и достопримечательности его никогда не интересовали. Театры–кино тоже. Работа намечалась только назавтра. Тоска... Страдая от непривычного чувства неприкаянности, Сергей Владимирович отправился куда придётся.
Улица упёрлась в парк. Ну и что? Парки везде одинаковы... Вернуться, что ли, в гостиницу? Или пройти еще немножко? Размышляя над этой дилеммой, Сергей Владимирович дошёл до большого грязно-коричневого здания, с обширной лестницей, колонадой и пёстрой людской толкотнёй у входа. Рядом, как цыплята вокруг наседки, толпились киоски и лотки с картинками, сувенирами и прочей ерундой. «Музей Метрополитен» - прочёл Сергей Владимирович.
Название показалось ему не совсем незнакомо, хотя, если бы кто спросил, то он бы сказал, что «Метрополитен» - это, скорее всего, опера. С ударением на последнем слоге. Опера. Но вот оказалось – музей... надо же... век живи, век учись. Зайти, что ли? Потом жене можно будет доложить – вот, мол, посетил «Метрополитен»... то-то удивится! Последний раз Сергей Владимирович был в художественном музее лет сорок тому назад, во время школьного культпохода. Уже купив в кассе билет, он какое-то время постоял в полнейшем недоумении от своего странного поступка. Чего только не сотворишь от безделья!
Качая головой, он быстро шёл по совершенно одинаковым залам, скользя невнимательным взглядом по стенам, где висели картинки, отличавшиеся друг от дружки разве что размерами. Природная добросовестность не позволяла ему уйти сразу. Уж если купил билет, то изволь, пожалуйста, отработать положенный маршрут. А иначе как же... иначе – не в счёт... Он даже не сразу заметил Её. То есть заметил, но не среагировал, прошёл по инерции несколько залов и только потом уже осознал, что произошло нечто совершенно исключительное. Потом, вспоминая этот момент, Сергей Владимирович удивлялся – как такое могло случиться? Это ж всё равно, что не заметить удара молнии в голову...
А впрочем, бывает ведь и такое... он и рассказы подобные слышал – и про молнию, и про войну. Когда, скажем, в человека попадает пуля, и он вроде как уже мёртвый, но сам этого ещё не просёк и потому автоматически продолжает своё предыдущее движение. Вот уже и ноги у него подкосились, вот уже упал ничком или навзничь, а всё никак не поймет – что это с ним приключилось? Такое вот странное явление. Потом-то, конечно, приходит и понимание, а с ним, с пониманием - и боль, и смерть, и прочие разнообразности, но всё это с некоторой задержкой, не сразу... как будто Бог даёт нам напоследок несколько лишних секундочек прежней жизни.
Вот и с Сергеем Владимировичем случилось что-то похожее. Хотя... Есть тут определенный перехлёст. Ну какая может быть война в нью-йоркском музее? Какие пули? Какие молнии с грозами... хотя бы даже и в начале мая? Никто, понятное дело, в Сергея Владимировича не стрелял, и о смерти речи не шло даже в очень большом приближении, так что... гм... впрочем, это как посмотреть... да... непросто это всё, неоднозначно. Ведь если приглядеться, то в определенном смысле он, можно сказать... как бы это помягче... да ладно, чего там!.. умер он, Сергей Владимирович, вот что. Умер. Хотя и не умер. Вот ведь какая загогулина.Так или иначе, пройдя по инерции несколько залов, он притормозил, постоял в некотором недоумении и только потом вернулся к Ней. Возвращался Сергей Владимирович уже вполне целеустремленно; выяснилось, что в мозгу его странным образом отпечаталась вся картина – и разделенный перегородками зал, и скамейка, и тусклые пятна полотен на стенах, и даже пара очкастых низкорослых азиатов, суетливо фотографирующих друг друга в лучах Ее неземного сияния. Подойдя к поперечному стенду, справа за которым, как он точно знал, находилась Она, Сергей Владимирович остановился и глубоко вздохнул, как перед погружением.
Отчего-то ему было совершенно ясно, что там, справа за перегородкой, его ждёт совсем иной мир, иная жизнь, возможно - прекрасная и чарующая, но непоправимо чуждая всему тому, чем он жил и кем был прежде, а потому наверняка опасная. Не оттого ли и остановился, что опасность почувствовал, испугался? Нет, навряд ли... Вслушиваясь в себя, он не находил никакого страха, только непонятный восторг, копошащийся в области сердца, восторг и более ничего, неимоверную радость от предстоящей встречи. Вот ведь какая странность! Прежний, известный ему Сергей Владимирович наверняка бы струсил... да что там струсил – просто не вернулся бы, бежал бы без оглядки от проклятого ведьмовства. А этот, новый, ни капельки не боялся, а напротив, стоял себе, как влюблённый дурак, перед стендом с какой-то блеклой мазней, кохая и оглаживая растущее в душе ожидание счастья.Надо было всего-то сделать ещё один шаг, повернуть за угол, и тогда... И тогда всё его старое, прежнее, неправильное бытие, и так уже безнадежно растрескавшееся и съёжившееся во время обратной дороги сюда, к этому стенду, окончательно рассыпется, растает в Её слепящих лучах, подобно грязным ошметкам мартовского снега. Сергей Владимирович радостно улыбнулся и шагнул.

Она лежала перед его восхищённым взором, напряжённо раскинувшись на тёмномалиновом покрывале с разводами, покорно повторявшими упругие очертания бёдер. Жалкая белизна подушки и скомканной простыни терялась в тёплом сиянии кожи, нежность прозрачными ручьями струилась с округлых грудей в наклонную долину живота, мягкие линии ягодиц плавно перетекали в сильную пружину спины... вся Она словно шевелилась и двигалась, дышала и жила на внешне неподвижной, плоской поверхности полотна.
Закинутые за голову руки обрамляли удлинённый овал лица с жарким маленьким ртом... приоткрытые губы, ждущие других губ... горящие возбуждённым румянцем щёки... разлётные крылья бровей... беспросветный морок необъяснимо манящего, откровенного более чем сама Её нагота взгляда... загулявшая прядь волос... стройная шея... упрямый подбородок, прижавшийся к бесстыдно распахнутой подмышке... и снова – нежный трепет грудей со вздыбившимися сосками, пологий склон живота, тяжелая статика бёдер...
Сначала Сергей Владимирович просто стоял и смотрел на Неё, а потом устал и сел на скамейку. Скамейка располагалась неудобно, торцом, так что шея у него затекала; зато можно было дать отдых ногам. Мешала бестолковая толпа, непрерывно снующая между ним и Нею, но со временем людей стало меньше, а потом они и вовсе исчезли. Впрочем, радость по этому поводу оказалась преждевременной – просто музей закрывался и всех выгоняли. Сергей Владимирович послушно кивнул улыбающемуся служителю и напоследок подошёл к Ней поближе – прочитать табличку.«Амедео Модиглиани»... Ага... Это, видимо, имя художника. С названием было сложнее. Сергей Владимирович задумчиво шёл к выходу, перебирая варианты перевода. «Ньюд» - это обнажённая, это ясно. Но при чём тут «реклайнинг»? Облокотившаяся? Откинувшаяся? Развалившаяся?.. Чушь какая-то. Всё это решительно для Неё не подходило. Может быть, «доверившаяся»?  Это хоть как-то, худо-бедно... но тоже, если разобраться – не ах. Всё-таки экая лажа все эти музеи! Даже правильной таблички привесить не умеют.

Магазин на выходе был ещё открыт. Сергей Владимирович зашёл и сразу увидел Её. Чёрный омут взгляда и сияющие бёдра смотрели на него с футболок и с открыток, с картинок побольше и с плакатов в натуральную величину, даже с крошечных брелков для ключей и с кухонных рукавичек. Он взял два больших плаката по шестнадцать долларов и ещё несколько, поменьше, но в рамках.
«Гуд чойс, - одобрила его продавщица. – Хороший выбор! Модильяни! Ню! Гуд чойс!»

Ню. Это звучало ощутимо лучше, чем грубое английское Ньюд. Ню... Ню – нежная моя девочка, южный берег души моей...Улыбающийся город встретил его на лестнице тёплыми ласковыми сумерками. «Ну что? – говорил он всем своим видом. – Я ж тебя предупреждал, что случится что-нибудь в этом духе... зачем же было упрямиться? Разве сейчас тебе плохо? Где теперь вся твоя прежняя занудная и пустая житуха? Издохла, гадина... да и хрен с ней, с паскудой! Ты у нас теперь как новенький... живи и радуйся.»
Сергей Владимирович ухмыльнулся, станцевал какое-то немыслимое па и лёгким шагом вступил в свою новогоднюю, майскую, карнавальную жизнь.
                                                                                  *          * 

Я его сразу заприметила, хотите - верьте, хотите – нет. У меня на это дело глаз намётанный. Ну оно и понятно. Сколько народу каждый день вокруг крутится. Как-то раз даже посчитать пробовала... да куда там – сбилась. Я вообще в математике не очень, не то что эта сучка из Прадо. Ну и чёрт с ней, мне не жалко – подумаешь! Только зря она, стерва, задаётся. Я, хоть и раскручена намного меньше ейного, но всё при всём имею. А у ней красота кукольная какая-то, ненастоящая. И грудь силиконовая. Моди такого пупсика рисовать не стал бы, это я вам точно скажу. Он бы на эту дуру даже не взглянул, разве что по пьяне. Ага. Разве что по очень, очень большой пьяне. Чьи-чьи, а уж Модины вкусы мне известны, будьте покойны.
Вся ейная популярность от одной только большой раскрутки, вот что. У меня вообще такое чувство, что этот Гойя в бабах не больно-то и понимал. Портреты хороши, ничего не скажу... но это ж портреты, другой жанр. Кто понимал, так это Диего. Хуже, конечно, чем Моди, но тоже ничего. Я, если хотите знать, после Моди только его и уважаю. И с лондонской его зазнобой корешу. А всё почему? Потому что мы с ней, с Венечкой, примерно на одном и том же, недосягаемом уровне. Ага. Высшая лига. Мы друг дружку даже в некотором роде дополняем, потому как я – передом, а она - задом. Оттого-то, наверное, судьба нас так и раскидала: я тут, в Метрополитен, она – там, в Галерее...
А представить себе, что мы на соседних стенках висим... Ну ваще... Это ж землетрясение какое-то, как есть землетрясение, право слово! Тут тебе всё – все смыслы, все азы – и сзаду, и спереду, откуда ни глянь! Страсти-мордасти... гром и молния. Вот и посудите – есть такой шанс, что нас когда-нибудь вместе соберут? Аа-а-а... то-то же. Так и висим – порознь, в компании всяких тяжеловесных тициановских коров да рубенсовских свиноматок. Хотя, если хотите знать моё личное мнение, эти мясопотамки ещё ничего... у них хоть видать - где сиська, где писька... Потому как нынешние девки – это ваще застрел – ни черта не разберёшь, одни кружки и квадраты на фоне меховых унитазов. Так пусть уж лучше Рубенс и Тициан с ихним мясокомбинатом... Ага...Только время ведь не обманешь. Время – это, знаете, такая штука... коническая такая штука, воронкообразная. Хлюп... и затянуло... была – и нету. Сначала унитазы затягивает, с кружками да квадратами, а там и мясокомбинат следом – хлю-ю-юп... хлю-ю-юп... и поминай как звали. Мы ведь картины, у нас свет отражённый, как у Луны. Нам человеческая душа нужна, натуральное дыхание, живой стук сердца, ага. А без всего этого мы тускнеем, трескаемся, темнеем и хлю-ю-юп – в воронку. Венечка даже говорит, что мы вампиры. Что мы, мол, у людей душу высасываем, тем и живём.
Я ей говорю: «Какая же ты вампирша, если в зеркале отражаешься?» У ней там зеркальце в руках, если кто не видел. А она мне: «Дура ты, Нюрка, дура! Того не понимаешь, что зеркало-то нарисованное. А в нарисованном я тебе какое угодно отражение сделаю...» Во как!
Может, и права она, Венька. Лицо-то там, в зеркале какое-то странное... не ейное лицо, нет, не ейное. Хотя самого-то Вениного личика никто и не видал никогда, кроме Диего, конечно, но Диего не в счёт. В общем, не знаю. Да и какая разница? Главное, что баба она клёвая и подруга хорошая, ага. Вон, моей левой ягодицы тоже никто не видал и пяток. Ну и что?
Короче, я вам так скажу: а хоть бы и вампиры, что ж с того? Мы ж немного забираем и не до смерти... как лечебные пиявки. Венечка говорит, что мы подсасываем людям душу ближе к поверхности жизни, и это, мол, им только на пользу. Ну-ну... Может, и так, не знаю... Тут ведь ещё какая штука... не так это просто, с душой-то. С кровью, небось, проще – куда зубом ни ткнул – вот она хлещет, пей – не хочу. А душу ещё отыскать надо.
Вы не поверите – насколько это редкая вещь – душа. Я уж знаю... даром, что ли, передо мною тыщи народу каждый день крутятся? Большей частью и нету её, души-то... Бывает, заглянешь внутрь, а там мусор всякий, мыльные оперы, футбольные репортажи да мелочная зависть. И всё, представляете? Ничего, кроме этого... аж холодно делается. Ну, молодые – ещё ладно, на молодых я вообще не смотрю. Душу, знаете ли, наработать надо, на это годы уходят, ага. Я вам про зрелых людей говорю... прямо неудобно, честное слово... куда такой человек все свои годы растратил? А этого мужичка я сразу заприметила. Он только в зал вступил, а я уж просекла – вот она, душа-то идёт, одна и даже без охраны! Ну и зацепила. Я в этих делах крутая, ага. Он по мне только взглядом скользнул, и всё – пропал со всеми потрохами. А когда вернулся, тут уж я его хорошенько рассмотрела. Не каждый год такая удача выпадает, вот что я вам скажу. Это ж какое счастье, что он здесь оказался, а не у Веньки в Лондоне! Так бы она хапнула, а так – я. Ничего, Венечка, не всё ж тебе лучшие души отхватывать. Как говаривал Моди, не каждый день - Пурим... ага. В общем, повезло. Я аж раскраснелась от волнения. Ну это хорошо, румянец мне к лицу, я знаю. А потом бёдра слегка раздвинула – совсем чуть-чуть, никто даже не заметил, кроме него, конечно, и ещё одного японца – ну того жена сразу утянула... Короче, привязала я мужика понадёжнее, и стали мы с ним в гляделки играть. Есть, знаете, такие души... нетронутые, что ли? Нет, не так... есть такие люди – они как раковины. Лежат себе на дне, закрытые вроде бы наглухо... ан нет, не наглухо, не наглухо, в том-то и дело! Они всю дорогу тем только и заняты, что внутренним своим ситом воду просеивают, никакой гадости не пускают, а хорошее, наоборот, копят, потихонечку так, незаметненько, день за днём, месяц за месяцем, год за годом. Ага. И что в итоге получается? То-то и оно. Жемчуг получается. А никто и знать не знает, ведать не ведает... пока, конечно, какой-нибудь ныряльщик не ковырнёт эту раковину своим умелым ножом. Ага. Я уж не знаю, кто из нас двоих больше голову потерял – он ли, я ли? В самом деле, нечасто такие попадаются. Так что зарядилась я по самые уши, грех жаловаться. Веньке расскажу – сдохнет от зависти. Ничего, ничего, ей не вредно. Она, хоть баба и хорошая, но иногда уж больно себе на уме. Мы, говорит, забираем понемногу... это, мол, только на пользу... Что она меня, совсем за дуру держит? Да где ж это видано, чтоб и раковину раскрыть, и жемчужину достать, да ещё и не убить при этом? Лес рубят – щепки летят... Мужик-то теперь не жилец, это точно. Я и прежде знала, а как вслед ему посмотрела, на походку его очумелую, так совсем убедилась. Небось, и плакатов внизу накупил, бедолага. Куда ему теперь, с развороченной-то раковиной? Правда, сам он этого, наверно, ещё не понимает. Говорят, что на войне так бывает – пуля в человека уже попала, может, даже прямо в сердце, а он ещё не врубился, и шагает себе дальше, по инерции... шаг... и ещё шаг... пока наконец не упадёт, ничком или навзничь. И тогда уже – всё. Ага.
 
БродяжкаДата: Вторник, 03.02.2026, 13:26 | Сообщение # 637
настоящий друг
Группа: Друзья
Сообщений: 750
Статус: Offline
От души поругавшись с мужем, Фирочка ушла в соседнюю комнату, заперла за собой дверь и всплакнула в подушку, после чего переместилась к фортепиано и начала наигрывать какой-то печальный ноктюрн Шопена.
Муж Яша Шопена любил, из чего сделал вывод, что Фирочка решила таким вот изящным способом принести свои извинения. И когда жена, не успев доиграть последнюю ноту, немедленно начала играть то же самое с начала, Яша расценил это как дополнительное желание сделать ему приятное.
«Осознала», - подумал Яша и великодушно решил простить Фирочку по окончании ноктюрна.
Однако жена заиграла Шопена в третий раз, и муж насторожился. Шопен звучал ещё надрывнее, в связи с чем стало понятно, что ни о каком извинении не может быть и речи; Фирочка просто тупо жалела самое себя.
Предположение мужа подтвердилась, когда зазвучал Сен-сансовский «Умирающий лебедь».
- Фирочка, прекрати сейчас же, - нервно крикнул муж Яша, - не строй из себя казанскую сироту! Сама ведь знаешь, что была неправа!
Жена в ответ огрызнулась хроматической гаммой, что прозвучало довольно издевательски. На странные звуки из кухни выползла Яшина мама.
- Фира, не смей трепать нервы моему сыночке! - крикнула мама в пространство, - ты змея, Фира!
Из соседней комнаты торжественно и с выражением зазвучал похоронный марш в си бемоль миноре.
- Ты слышал, Яша? - ужаснулась мама, - она говорит, что видела меня в гробу. И ты спокойно стоишь и слушаешь, как твою маму хоронят заживо, Яша?!
- Это бестактно, Фирочка, - взвизгнул Яша, - в конце концов я тоже могу пройти в свой кабинет, включить бормашину и сыграть на ней всё, что я о тебе думаю.
Фирочка бравурно исполнила марш из «Аиды», что очевидно означало приглашение к войне.
Силы были неравными: Яшин стоматологический девайс, даже вкупе с мамой, не смог бы перевесить Фирочкино консерваторское образование и безграничные возможности рояля.
- Иди, Яша, сыграй ей на бормашине «К Элизе», - посоветовала мама, - помнишь Элизу, дочку тети Софы? Мы так мечтали, что вы поженитесь. Пусть кто-то не думает, что она единственная и неповторимая! - дополнительно выкрикнула мама в соседнюю комнату.
Из комнаты раздался Фирочкин хохот, за которым последовало нечто нудное, чего не узнала мама, зато узнал Яша.
- Что она играет? - осведомилась мама, держась за сердце.
- Канон Пахельбеля, маман, - ответил Яша, - был такой композитор семнадцатого века.
- Это не композитор,- простонала мама, - это ругательство, Яша. И ты это терпишь? Фира, ты невоспитанная женщина!
Канон резко прервался и сменился «Полетом шмеля», чем Фирочка давала понять, что кто-то назойливо жужжит у неё над ухом.
Яша сердито застучал ей в дверь. Фирочка демонстрировала чудеса виртуозности; количество нот в единицу времени било все мыслимые и немыслимые рекорды.
- Вот тут ты ошибаешься! - кричал Яша, - в жужжании моя бормашина даст тебе сто очков вперед!
Фирочка замолчала на секунду и разразилась величественно-помпезной Токкатой и фугой ре минор Баха...
- Теперь она хоронит и тебя, Яша, - заломила руки мама, - она погребёт нас обоих и завладеет моей наследственной жилплощадью!
В дверь деликатно постучал сосед Борис Ефимович и, вынимая из ушей затычки, сообщил, что восхищается Фирочкиным талантом и стремлением служить высокому искусству, но у его жены разыгралась мигрень. Что чревато последствиями. Причём не только для него, Бориса Ефимовича. Поэтому не могла бы Фирочка немного отдохнуть и возобновить свои экзерсисы наутро, а они с женой с удовольствием поаплодировали бы ей через стенку.
- Фира, - заголосила мама, - ты вытрепала нервы не только мужу и родной свекрови, но и соседу Борису Ефимовичу! По тебе плачет милиция, Фира!
- Фирочка, если это не прекратится, я подам на развод! - пригрозил муж Яша.
Фирочка заиграла «Болеро» Равеля со всеми восемнадцатью проведениями темы, старательно увеличивая с каждым разом громкость и имитируя партию ударных притопами правой ноги.
- И часто с ней такое? - сочувственно поинтересовался Борис Ефимович, вновь вкладывая в уши затычки, - таки я вам скажу, Яша, учитывая наши с женой нравственные страдания, вы должны были бы предложить нам впредь ставить пломбы бесплатно.
Это было бы порядочно с вашей стороны.
- Ну всё! - вскрикнула мама, - даже моему ангельскому терпению есть предел! Я знаю, что сделать с тобой, Фира! Где мой кухонный нож?
Борис Ефимович немедленно ретировался, а Яша, схватившись за сердце, начал умолять маму держать себя в руках.
- Я всегда держу себя в руках, сыночка, - ответствовала мама, - прочь с дороги!
С этими словами она ринулась на кухню и захлопнула дверь перед Яшиным носом.
Вскоре из кухни поползли дивные запахи - сначала жареной картошечки, потом селёдочки с лучком, потом маринованных грибочков, и в конце пошёл дразнящий все фибры души аромат запечённого мяса.
- Яшенька, счастье моё, - запела из кухни мама, - мой руки и иди кушать! А некоторые пусть наслаждаются духовной пищей. Пусть их кормит композитор Пахельбель...
Звуки музыки из соседней комнаты потеряли упругость и постепенно начали сходить на нет. Фирочка ещё пыталась держаться на плаву и даже начала исполнять «Сарказм» Прокофьева, но на девятом такте захлопнула крышку рояля и поплелась на кухню выкидывать белый флаг.
- Так-то, Яша, - резюмировала любящая свекровь, завидев в дверях невестку с голодным блеском в глазах, - голод не тётка.
Ты что-то имеешь сказать, Фира? Ты почему-то не хочешь исполнить нам ещё одну сонату Бетховена?
- Умеете же вы мстить, мама, - вздохнула Фирочка, - а можно мне тоже картошечки? И мяса? Я больше не буду, честно.
И, склонив голову набок, умильно улыбнулась Яше

Афруз Мамедова
 
менестрельДата: Воскресенье, 08.02.2026, 08:47 | Сообщение # 638
Группа: Гости






Отрывок из повести «Американец Майкл Гросс»



Моего героя зовут Майкл Гросс, или мистер Гросс, или просто Майк. К одноимённому голливудскому актёру он не имеет никакого отношения.
Когда-то его звали Михаил Исакович Гройсман, или просто Миша, но теперь об этом уже никто не помнит кроме него самого. В соответствии со своими именами, мой герой существует в двух временах – настоящем и прошедшем.
В прошедшем времени молодой еврей Миша живёт в Москве и работает инженером. Однажды, в застойные семидесятые годы он заражается безумной, рискованной идеей эмигрировать из Советского Союза.
***
Вызов к начальнику, как известно, не сулит ничего хорошего. Миша Гройсман, молодой инженер с грустными глазами и копной тёмно-рыжих волос, постиг это за шесть лет своего профессионального опыта. Поэтому, когда начальник отдела Борис Михайлович (в просторечии – Михалыч) Плотников позвонил ему по местной линии и сказал «зайди ко мне», Миша мысленно выругался.
Миша и Борис Михалыч были в приятельских отношениях и, когда никто не слышал, называли друг друга по имени и на «ты».
Начальник помялся, посмотрел в окно, потом говорит:
– Садись, чего стоишь?
Миша сел. Борис Михалыч ещё немного помялся, вздохнул и говорит:
– Закрой дверь.
Миша закрыл дверь и снова сел. Борис Михалыч говорит:
– Ты слышал, что произошло в Киеве?
– Конечно, слышал, – говорит Миша. – Киевские хлеборобы начали сбор урожая на шесть дней раньше…
– Я не про это, – говорит Борис. – Ты слышал, что из Киевского отделения нашего института один е… э-э… один человек подал документы на выезд в этот… ну, сам знаешь, куда…
– Нет! – отвечает Миша самым категорическим образом. Можно сказать, режет наотмашь. – Не знаю! Не слышал! Не знаком! Не одобряю!
Он демонстрирует своё искреннее возмущение поступком этого человека. Миша не лицемерит. Он действительно возмущён. Потому что этот человек – его друг Лёвка Зайдман. Во время Лёвкиных командировок в Москву или Мишиных в Киев они много раз подолгу обсуждали то, что творится с некоторыми сумасшедшими евреями. Эти безумцы открыто заявляют, что хотят уехать в Израиль. 
И не просто заявляют. Они требуют, да, представьте себе – требуют, чтобы им разрешили покинуть любимую советскую родину. А некоторые-таки уезжают! Миша и Лёвка говорили об этих людях шёпотом, со страхом, к которому подмешивалось восхищение их безумием. И вот теперь Лёвка сам оказался таким же безумцем. А Мише не сказал ни слова, скотина. И Миша должен узнавать об этом из посторонних источников.
– Понимаешь, – говорит Борис, и голос его вдруг снижается до минимально уловимой громкости, – понимаешь, у нашего директора из-за этого большие неприятности по партийной линии. И он предупредил всех начальников отделов. Если у кого-то в отделе кто-нибудь уедет, тот начальник сразу полетит с работы. Понял? Прямо так и сказал: сразу полетит.
Начальник смотрит на Мишу в упор широко раскрытыми от страха глазами. Он не еврей, он член партии, он безупречно чист. Правда, злые языки говорят, что всё-таки в нём есть порча. Что он чуть-чуть, самую малость того… с евреинкой. Поэтому он ещё ретивее остальных начальников блюдёт стерильность советского учреждения. Но для Миши он всё равно приятель, Борис, Боря. Или даже Борька. Миша говорит:
– А ты умеешь летать?
– Дурак, – говорит Борис. – Тут не до шуток. Скажи мне честно, ты сам-то не того… не помышляешь?
– Нет! – говорит Миша, глядя честным, открытым взором в зрачки начальника. – Не помышляю! Не одобряю! Категорически осуждаю!
– Правда? Не помышляешь?
– Святая правда.
– Ну и дурак, – говорит начальник со вздохом. – Можешь идти.
Миша выходит из кабинета, и у него начинает кружиться голова. Что же это творится? До сих пор витали слухи о каких-то незнакомых людях. Ну, и Бог с ними. Мало ли придурков на свете! Но теперь – Лёвка! Это значит, что и он, Миша тоже может?.. Нет, это исключено. У Миши начинается раздвоение личности, и он вступает в мучительный диалог с самим собой.
– Может быть, это и есть выход из положения? – осторожно говорит он себе. – Не надо будет лгать и клясться в любви к родине, которая тебе, на самом деле, отвратительна. Не надо будет публично поддерживать вторжение советских войск в Чехословакию, от которого ты в ужасе. Не надо будет бессмысленно мечтать увидеть мир, зная, что эта мечта никогда не сбудется.
– У тебя семья, – сурово отвечает себе Миша. – У тебя родители. У тебя налаженная жизнь, приличная зарплата. Что ещё надо? Живи и радуйся.
– Вот именно, семья, – возражает Миша. – У тебя когда-нибудь будет своя семья. Будут дети. Что их ждёт в этом лживом, антисемитском обществе, кроме унижений?
И так далее. 
Этот безмолвный мучительный диалог продолжается многие дни и месяцы. Наконец, Миша решается поделиться с родителями. Как бы к слову, полушутя он рассказывает им об этих ненормальных евреях, которые хотят официально уехать в Израиль. Но родителей не проведёшь. Кто-кто, а уж они-то понимают, что Миша не шутит и говорит не о посторонних евреях, а о себе самом. Их реакция предсказуема. Мама уходит на диван и начинает тихо плакать. Папа хватается за сердце и кричит:
– Я так и знал! Он хочет нас убить!
Внутрисемейные переговоры длятся ещё полгода. В какой-то момент Миша понимает, что идея уехать из Советского Союза уже не идея, а принятое решение, но его это больше не пугает. Родители продолжают кричать, плакать и категорически отказываются ехать с Мишей. Но уже начинают задавать конкретные вопросы вроде:
– В этом самом… вашем… ну, куда ты едешь, как там с продуктами? А там жилплощадью обеспечивают?
Луч надежды прорезает тьму. Миша понимает, что сопротивление сломано. Противник капитулировал. Правда, ещё остаётся подруга Алка, Аллочка. Миша её, конечно, любит, но не настолько, чтобы на ней жениться. Миша вообще не хочет жениться. Значит, лучше пока ей ничего не говорить.
… Лёвка уехал, но к этому времени Миша уже варился в кругу своих единомышленников. В поисках свежих новостей можно было пойти на улицу Архипова, где возле синагоги всегда толпилась кучка евреев. Среди них непременно присутствовал хронический отказник Арнольд, занудный, толстогубый, картавый человек, фамилии которого никто не знал. Арнольд был бесценным кладезем информации.
– Обязательно пХинесите спХавку от Ходителей, – говорит Арнольд. – Что они не восХажают пХотив вашего отъезда. Без неё документы не пХинимают. СпХавка должна быть завеХена в домоупХавлении.
– А если они возражают?
– Что значит если? – говорит Арнольд, пожимая плечами. – Конечно, они возХажают. Как они могут не восХажать? Если ваш отец подпишет такую спХавку, его выгонят с Хаботы. Он должен написать, что категоХически, понимаете, обязательно, чтобы категоХически, возХажает пХотив вашего отъезда. А потом добавить, что матеХиальных пХетензий к вам не имеет.
– А если человеку семьдесят лет, и его родители давно умерли?
Арнольд никогда не улыбается. Он долгим, изучающим взглядом смотрит на умника, задавшего коварный вопрос. В этом взгляде усталая брезгливость. Наконец он снисходит до ответа:
– Не думайте, что вам повезло. Это ещё тХуднее. Тогда вам надо пХедоставить спХавку, что они действительно умеХли, и когда умеХли, и где похоХонены.
Позже Миша ближе познакомился с Арнольдом, и они стали встречаться за пределами улицы Архипова, иногда у Миши дома. К себе Арнольд никогда не приглашал из гуманных соображений. Арнольда “пасли”; это значило, что у его подъезда обычно околачивался “топтун”, который засекал всех, кто приходил к Арнольду. Этот унылый, картавый Арнольд, как выяснилось, был учёным с мировым именем, доктором наук, занимавшем важную должность в институте ядерной физики и имевшем особую, выше первой, форму допуска, то есть высшую категорию секретности.
От Арнольда Миша узнал, что по новым правилам теперь нужно предъявлять характеристику с места работы. Арнольд объяснил это так:
– НавеХно, хаХактехистика нужна для Софьи Власьевны, чтобы она знала, кто хочет её покинуть. Если ты хоХоший Хаботник, то тебя нельзя отпускать. Ей самой нужны хоХошие Хаботники. А если ты плохой Хаботник, тогда дХугое дело. Тогда тебя нельзя отпускать, чтобы ты не позоХил её за гХаницей. Понятно?
– Не очень.
– А может быть, хаХактехистика нужна для Голды МеиХ, – продолжает развивать мысль Арнольд. – Если ты хоХоший Хаботник, то она тебя впустит в ИзХаиль, чтобы ты помогал ей стХоить социализм. А если плохой, то она тебя впустит, чтобы пеХевоспитать в хоХошего стХоителя социализма.
– Как она может меня впустить, если меня не выпустят?
Арнольд пожимает плечами и закатывает глаза.
– Их вейс? СпХоси меня что-нибудь полегче.
… Три дня Миша собирался с духом перед тем, как попросить на работе характеристику. Это значило – открыто объявить о том, что он собирается покинуть любимую родину. Мысль об этом – не о том, чтобы покинуть родину, а чтобы попросить характеристику, – бросала его в холодный пот. Но деваться было некуда, путь к отступлению был отрезан.
И вот на четвёртый день Миша выжидает момент, когда его начальник Борис один в кабинете, входит и закрывает за собой дверь.
– Привет! – радостно говорит бедный, ничего не подозревающий начальник. – Ты уже знаешь? Все про тебя только и говорят. Поздравляю!
– С чем? – шепчет Миша помертвевшими губами.
– Ты что, правда не знаешь? – говорит начальник, которого прямо распирает от восторга. – Я подал на тебя. Чтобы повысить тебя в должности и прибавить зарплату. И как раз сегодня тебя утвердили. Теперь ты будешь получать на десять рублей в месяц больше. Поздравляю!
Миша чувствует, как подступает рвота.
– Спасибо, – выдавливает он сквозь спазм в горле. – Уже поздно.
Мишин начальник, конечно, глуп, как все начальники, но соображает быстро. Лицо его белеет так, что в кабинете становится светлее.
– Ты что? – хрипло говорит он. – Ты… это…да?..
– Да, – говорит Миша. – Это самое. Мне нужна характеристика с места работы.
Мише показалось, что в воздухе запахло серой. Борис заметался по кабинету. Сначала он почему-то схватил телефонную трубку, но сразу положил её на место. Потом подскочил к двери и запер её на ключ. Потом выглянул в окно. Наконец, он вернулся на своё место и прошипел:
– Я тебе, гаду, специально прибавку к зарплате выбил, чтобы ты никуда не рыпался. А ты… Ты понимаешь, что теперь со мной будет?
Миша сидит, опустив голову. Ему стыдно. Ему жалко Бориса, хоть он и начальник. В его лице Мише жалко всех советских начальников, которые искренне уверены, что евреи уезжают исключительно оттого, что им не хватает десяти рублей в месяц.
– А тебя-то за что? – бормочет Миша. – Что ты такого сделал?
– Ты что, не понимаешь? Я тебя плохо воспитал! Или ещё хуже – проглядел врага!
– Ну, извини, – говорит Миша. – Характеристику дашь?
– Слушай, – говорит Борис, немного успокоившись, – будь человеком, уволься с работы. Тебя всё равно выгонят. Но до этого тебя надо будет разбирать на общем собрании. Потом меня будут разбирать на партсобрании. Потом меня вызовут в райком. Сам знаешь, чем это кончится. А у меня семья…
… Две недели спустя Миша перестаёт ходить на работу, и в награду за проявленную чуткость получает характеристику. Теперь он готов к подаче документов. Собраны фотографии, справки с места жительства и работы, свидетельства о рождении, образовании, о родителях и дальних родственниках. Он уже знает, куда нести весь этот кошмар. Он знает, что там, в ОВИРе сидят две мегеры с неправдоподобно зловещими фамилиями: Израилова и Акулова. Он знает, которой из них лучше сдавать документы, и как отвечать на её вопросы.
Но тут Арнольд приносит на улицу Архипова свежую новость. ОВИР уже не справляется с потоком изменников родины, желающих уехать на землю предков. Поэтому отныне документы на выезд в Израиль нужно будет подавать не в главный ОВИР, а в районное отделение милиции по месту жительства. Хорошо это или плохо, никто пока не знает. Но зато все знают, что скоро в Москву приедет президент США, а это значит, что назревает большой выброс евреев. Так советская власть будет демонстрировать соблюдение прав человека, чтобы покупать зерно в Америке по сходной цене. Надо спешить. Как Мишу учили в детском саду, в школе и в институте, товарищ Ленин сказал: “Сегодня будет слишком рано, а завтра будет слишком поздно”. Или что-то в этом роде.
И вот, одевшись поприличнее и, на всякий случай, поцеловав маму, Миша отправляется в районное отделение милиции.
Арнольд не обманул. Действительно, в отделении милиции появилась специальная комната – районное отделение ОВИРа. На двери написано: «Лейтенант Козлова». Миша вежливо стучит и вежливо входит. За столом сидит мрачная, но довольно привлекательная молодая особа в милицейской форме, явно не ожидающая никаких визитов.
– Вам чего? – спрашивает она угрожающим тоном.
Миша делает вдох и говорит, наполняя свой голос дружелюбием:
– Здравствуйте. Я хочу подать документы на выезд в Израиль на постоянное место жительства.
Чуть не сказал “жидельства”.
Реакция оказывается совершенно неожиданной и ошеломляющей. Товарищ Козлова вскакивает со стула, одёргивает гимнастёрку и радостно блеет:
– Как же, как же, конечно, конечно! Садитесь, пожалуйста!
Её суровое лейтенантское лицо сияет счастливой улыбкой, и Миша начинает догадываться, что, в связи с предстоящим визитом президента США, по районам была спущена директива, которая, наверно, звучала как-то вроде: “Жидам в настоящее время не хамить”.
Миша садится, и товарищ Козлова, продолжая сиять, кудахчет сахарным голосом:
– Ну, ну, давайте, давайте, посмотрим ваши документики.
Она начинает любовно перебирать Мишины бумаги, не переставая ласково приговаривать:
– Так, справочка… Хорошо… Ещё справочка… Очень хорошо… А это характеристичка с места работы… Замечательно… Фотографички… Это вы. Очень хорошо получились. А вот и справочка от папочки с мамочкой…
Она начинает читать вслух: “Мы категорически возражаем против отъезда нашего сына…” Тут она осекается и смотрит на Мишу с ужасом.
– Как? Они возражают?
– Ничего, ничего, – Миша пытается успокоить товарищ Козлову. – Читайте дальше. У них нет материальных претензий.
– Это хорошо, – одобряет Козлова. – Но всё равно, как они могут возражать? Что это за родители? Вы им сын или нет?
Её обвинения кажутся Мише несправедливыми. Ему обидно за папу с мамой.
– Между прочим, мой папа, – объявляет он с гордостью, – член коммунистической партии с довоенным стажем, чтоб вы знали. Он до глубины души возмущён антипатриотическим поступком своего сына. Но материальных претензий ко мне он не имеет.
Тут товарищ Козлова умолкает, понимая, что хватила через край и что спущенные сверху инструкции не предусматривают такого извращённого проявления вежливости.
Миша и товарищ Козлова расстаются лучшими друзьями, и он не понимает, как они дальше будут жить друг без друга. Но дело сделано: поданы документы, сожжены мосты, и теперь Миша – «подавант». Остаётся ждать – или разрешения, или отказа.

* * *

Александр Матлин
 
ВСТРЕЧАЕМСЯ ЗДЕСЬ... » С МИРУ ПО НИТКЕ » УГОЛОК ИНТЕРЕСНОГО РАССКАЗА » кому что нравится или житейские истории...
  • Страница 43 из 43
  • «
  • 1
  • 2
  • …
  • 41
  • 42
  • 43
Поиск:
Новый ответ
Имя:
Текст сообщения:
Код безопасности:

Copyright MyCorp © 2026
Сделать бесплатный сайт с uCoz