| Форма входа |
|
 |
| Меню сайта |
|
|
| Поиск |
|
|
| Мини-чат |
|
|
|
|
|
кому что нравится или житейские истории...
| |
| Рыжик | Дата: Понедельник, 10.05.2021, 17:38 | Сообщение # 526 |
 дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 322
Статус: Offline
| Мидраш об ушедшем штетле
Олег Кац
Я не родился в штетле.
В отличие от моих родителей.
Я уже второе или почти третье поколение ашкеназов, ушедших из ныне исчезнувшего мира.
Родители же были оттуда и вышли вовне, в свободный поиск будущего.
Для папы это был титанический исход.
Прямо из хедера — год подготовки в начальной и два в вечерней школе, потом рабфак.
Только представьте — за год освоить школьную программу вместе с совершенствованием языка общепринятого советского общения, упорядочиванием случайных знаний из популярной, старой гимназической и случайной технической литературы, которую он приносил с сахарного завода.
Мама рассказывала, как он читал позже, и видимо, такая система у него выработалась с детства.
Он приносил домой мешок книг, складывал стопками на табуретке и читал. Прочитанные книги бросал за диван. Чтобы не мешали.
Мешок в неделю...
А потом сдавал экзамены.
И языки. (Учитель немецкого объяснял — у-умляут: витянуть губки трубкой, чтобы сказать «у», а сказать «и-и-и»).
* * *
С жителями штетла я познакомился гораздо позже.
Сестра вышла замуж за человека, вышедшего оттуда на двадцать лет позже моих родителей и сохранившего язык, картавость и едкий обязательный юмор в каждой фразе. Красавца, чем-то похожего на папу. Ветеринара с «красным» дипломом.
А спустя несколько лет я познакомился с его родителями.
Они приехали в наш город купить материалы для работы кожу, суровую нитку, сукно.
У себя в местечке его папа слыл знаменитым сапожником. Правда, он шил не сапоги, а валенки.
Это не валялось, а делалось из чёрного сукна, простёгивалось с ватой и ситцевой подкладкой и обшивалось кожей. Выглядело аккуратно и не без изящества и прекрасно гармонировало с лагерными ватниками… а ситцевые отвороты — с пёстрыми головными платками.
А в сочетании с калошами это много лет было основной обувью половины страны на все времена года.
Ещё местечко славилось двумя оставшимися мастерами — им и потомственной колбасницей, которая делала на продажу колбасу по старинному семейному рецепту и НИ РАЗУ в жизни её не пробовала — она же была трефная.
Они приехали со своими двумя кастрюлями и курицей, зарезанной резником.
Они не умели пользоваться туалетом и водопроводом.
Она не умела читать, а он знал Тору наизусть.
— А у вас тут тору можно найти? — спросил старик несколько свысока, ознакомившись с нашим нееврейским бытом.
Я снял с полки толстый двухтомник-билингву с надписью на первой странице «для употребления евреям».
— О! — его это удивило.
Он с видимым удовольствием открыл Пятикнижие, нашёл какую-то страницу и закрыв глаза, стал нараспев её декламировать (как я потом понял, очередная страница для ежедневного чтения).
Я проследил за ним и дождавшись паузы, прочел последние прозвучавшие строки по-русски.
Это его ошеломило.
— Как, ты умеешь перевести?
Мне стоило больших усилий объяснить, что я просто читаю перевод рядом с текстом.
И только потом до меня дошло, что он просто не очень умеет читать...
Спустя пару лет я тоже приехал к ним в гости.
Дом стоял на большом участке, обсаженном старыми орехами и яблонями.
— Здесь рядом никого не осталось — сказал старик.— Это конечно, была не главная улица, но и не окраина. А теперь это самый край. Кого убили, кто умер. Кто-то уехал.
Он с гордостью показал дом, построенный и многократно перестроенный лабиринт. Где гордостью была большая комната с зеркальным шкафом, сервантом, люстрой и телевизором. Где в дверях почти каждой была мезуза, потому что самый первый дом был всего из двух комнат — жилой и курятника.
— А это вход в подвал. Там дети и жена всю войну просидели, ночью выходили подышать.
Об этом я уже знал.
Муж сестры родился перед самой войной.
Местечко попало в зону румынской оккупации. Почти никто не эвакуировался.
Но семьи прятали в подвалах, и только кормилец, зарегистрировавшись в управе как полезный мастер, мог относительно свободно передвигаться в пределах штетла и добывать необходимые продукты — их было не так много и нужно — вечные соль, спички, керосин и сахар. Крупы. Рыбу из общественного пруда, который раз в пять лет чистили бородатые старооборядцы. И курицу от резника. Другую жена отказывалась есть и давать детям до самой смерти. И обмануть её было невозможно.
А будущий муж сестры был младшим и до конца оккупации так и не начал говорить.
Зато потом у него обнаружился талант саванта — он совершал в уме и мгновенно все арифметические действия с многоразрядными числами…
И закончил ветеринарный институт с отличием. И стал главным ветеринаром-контролёром крупнейшего мясокомбината страны.
Потом старик — его звали Мошко — показал мне с гордостью, как он обустроил стульчак в уборной по типу городского. И показал, как шьются стёганые валенки на зингеровских машинках. И сводил к знаменитой девяностолетней колбаснице.
— Ривке, шолом.
— Шолом, шлемазл — она сказала это из сумрака через маленькое окно застеклённой веранды. — А он что, гой?— она посмотрела на меня неожиданно яркими голубыми глазами.
— Нет, он еврей из Егупца. Городской. Это же брат моей золовки.
— Зачем же ему моя колбаса?
— Слушай меня, Ривке. Я привёл тебе покупателя. Мало ли зачем ему твоя колбаса!
И она протянула мне из окошка два ещё горячих тяжёлых кольца с аппетитным запахом незнакомых мне пряностей. Пальцы её были тёмными и узловатыми, с поражёнными артрозом натруженными суставами.
Мы возвращались мимо спущенного пруда, откуда бородатые добродушные «кацапы» развозили тачками по огородам чёрный ил, обнажая золотистый песок дна.
А уже дома, ловко строча валенок, Мошко рассказал мне, почему «этот гозелен Хитлер» ненавидел евреев.
— Он, этот гозелен, влюбился в еврейку. И её отец спросил — а кто ты такой? — Я художник.— Это богопротивное занятие. Вот если бы ты рисовал вывески или цветы в синагоге.
— Этот мишуге пошёл к ребе и подрядился подновить порченные временем рисунки и позолоту в старой синагоге. А надо было это делать ночью, когда никого нет. Он потел над рисунками и вонял козлом, а под утро проголодался.
Стал искать еду — а какая еда в синагоге? это даже не Песах — и нашёл банку с маринованными в уксусе мясными колечками. Начал, конечно, их есть, доставал задним концом своей самой маленькой кисточки и ел.
Но тут пришёл ребе и спугнул дурака.
И увидел разбросанные кусочки крайней плоти.
Ой, что там было! Вы даже не представляете, что там было! И какое вообще может быть сватовство после такой глупости?
И тогда этот Хитлер возненавидел себя и ещё больше евреев… потому что любой еврей мог показать на него пальцем — смотрите, люди, это он, тот самый!
… Когда старый Мошко умер, — а дети давно разъехались по всему миру, стали врачами, учителями и инженерами — младший сын забрал мать к себе, на пятый этаж хрущёвки с наклонным потолком вместе с её кошерными кастрюлями и курицей, зарезанной у резника в райцентре.
А спустя год сын поехал на родину продать за бесценок заколоченный старый большой дом и увидел пустырь, окружённый яблонями и орехами...
А дом и туалет со стульчаком из старого стула разобрали односельчане… потомки шабес-гоев и просто добрые и недобрые соседи.
Тогда он поплакал на пустыре и вернулся на свой пятый этаж, где с балкона был виден постамент с реактивным истребителем и самая высокая в Европе телевышка.
И потом она умерла там, на пятом этаже, подружившись с моей сестрой в конце жизни, даже доверяла ей трогать эти её кастрюли.
И все, все, все они умерли. И имена их зачеркнуты в книге жизни.
Но дух их витает над водами.
Над заросшим прудом.
Над пустырём, окруженном орехами и яблонями.
Эл моле рахмим…
|
| |
|
|
| Златалина | Дата: Среда, 26.05.2021, 12:41 | Сообщение # 527 |
 дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 318
Статус: Offline
| Эр рэд аф идиш
Илья РУДЯК (США)
Мои фамилия, имя и отчество: Срулевич Моисей Юделевич. Представляете, как это звучит для русского уха?
И особенно если ты после школы попадаешь в погранвойска.
Единственный еврейский юноша на весь округ.
При перекличке фамилия вызывала взрыв смеха. Старшина Войтенко выговаривал строю, что нехорошо смеяться над фамилией солдата... Срулевича (смех перерастал в гогот), и с удовольствием повторял её снова (гомерический хохот).
Значительно позже я понял, почему меня с пятым пунктом призвали служить в ведомство КГБ: в 18 лет я имел 187 см роста и 90 кг веса.
Загремел бы я в какую-то Коми АССР охранником в лагерь. Спасло чистописание. Я был прирождённым каллиграфом.
Вот такое редкое сочетание «Дяди Стёпы» и «князя Мышкина».
И тут я был нарасхват.
Оформлял красные уголки, выписывал удостоверения, грамоты...
Вскоре перевели меня из Измаила в Одессу.
Писал адреса в обком, в Киев и даже лично Андропову по случаю его шестидесятилетия.
Одесса! Почти три года беззаботной и неповторимой уже потом жизни...Оставалось время и на море, и на танцы в парке Шевченко, и на театры, особенно оперетту.
В те годы был взлёт славы Михаила Водяного.
А теперь — к чему веду рассказ...
Читаю на афишных тумбах: «Певица Нехама Лифшицайте. Еврейские песни».
Мне, племяннику дяди Эзры Шварца, кантора нашей Джуринской синагоги, да не пойти?! Когда ещё выпадет такой шанс?
Отправляюсь за несколько дней до начала гастролей за билетом, а они все проданы.
Пришлось попросить моего начальника посодействовать.
— Заговорила родная кровь, Срулевич.
— Давно не слышал ничего на еврейском.
Позвонил он в филармонию.
Представляю, какой там стоял переполох. Билет, притом бесплатный, в центре первого ряда, ждал меня в кассе.
Выгладил я свою синюю форму (костюма ведь у меня не было), начистил до блеска ботинки, надраил на фуражке кокарду и отправился на концерт.
Такое собрание евреев я увидел впервые. И каких евреев!
Музыкантов в бабочках, художников с длинными волосами, старых меломанов с аккуратно подстриженными бородками.
А женщины!!!
Я среди всех выглядел «синей вороной».
Но передо мной расступались, шушукались за спиной, вымученно улыбались.
Соседка слева, дородная мадам с пенсне на носу, застыла, когда я сел рядом, и косила глазами не переставая.
Сосед справа, старичок, опирался на палку с набалдашником в виде льва и раскланивался со многими: «Здраствуйте, добгый вечег, доброго здоговьечка!»
Все обращались к нему: «Доктор Циклис!»
А завидев меня рядом, быстро-быстро ретировались. Он же, подняв высоко голову, смотрел на меня с удивлением.
Моё присутствие создало напряжённое состояние в зале.
До меня доносилось:
— В зале кагебэшник.
— Он следит за доктором Циклисом.
Все взоры были обращены на меня. Я почувствовал себя ништ гит...
Как разрядить обстановку?
Не могу же я встать и сказать им, что я такой же еврей, как и вы, что я помню до сих пор песни на идиш, что я пришёл насладиться музыкой.
Я попросил у соседки программку. Она неохотно протянула её мне.
Я стал читать вслух: «Варнычкес», «Ломир зих ибербейтн», «Шир а ширим»...
— Ир рэд аф идиш?
— Авадэ, конечно.
— Эр из а ид, эр рэд аф идиш! — крикнула она, вставая. По залу от первого до последнего ряда прошла волна:
— Эр рэд аф идиш!
...Нехама Лифшицайте была на высоте, в ударе. Пела она замечательно. Чистый голос, великолепное произношение, выразительные руки!
В перерыве меня затащили в буфет и накормили досыта — «голодненького, бедненького еврейского солдатика».
После концерта доктор Циклис повёл меня с собой за кулисы и представил певице.
На сцене она казалась мне высокой, а здесь — красавица-подросток.
Я попросил надписать открытку.
— Впервые вместо показаний даю чекисту автограф. Такое бывает нор ин Адес, — пошутила она...
Полковник Булыгин спросил меня на следующий день:
— Ну, как тебе «Варнычкес»?
— Вкусные, товарищ полковник.
— Наши там были. Отчёт имею. А что она написала тебе на открытке?
— «На добрую память, с любовью Нехама».
— Красавец (с ударением на последний слог), иди, пиши поздравление Щербицкому с присвоением ему звания Героя Социалистического Труда...
Такая была мелиха!
Источник: «Дерибасовская — Ришельевская», №18, 2004 г.
|
| |
|
|
| Пинечка | Дата: Четверг, 27.05.2021, 05:47 | Сообщение # 528 |
 неповторимый
Группа: Администраторы
Сообщений: 1549
Статус: Offline
| ах, какие вкусные и замечательные воспоминания!
автору спасибо за доставленное удовольствие...
|
| |
|
|
| papyura | Дата: Суббота, 05.06.2021, 10:47 | Сообщение # 529 |
 неповторимый
Группа: Администраторы
Сообщений: 1746
Статус: Offline
| Холодно бродить по свету,
Холодней лежать в гробу.
Помни это, помни это,
Не кляни свою судьбу.
Георгий Иванов... (написано давненько)
КАК ЛЕЧАТ ДЕПРЕССИЮ В ЯПОНИИ
Я перестала следить за собой, стала весить 75 кг, могла в одной пижаме ходить весь день и не мыться по два или три дня. Даже зубы не чистила, а потом мне даже жить не хотелось...
Узнав об этом, моя подруга - японка предложила поехать в одну клинику, сказав, что там есть весьма интересная процедура, после которой жизнь меняется, как будто заново родился...
Она приехала за мной, я так и пошла в пижаме и в домашних тапочках с ней. Ехала в центр Токио в таком виде. На голове дулька.
В Японии вообще не обращают внимания на тебя. Хоть голой ходи.
Им не до кого-то. Каждый занят своими мыслями. И у них нет привычки рассматривать людей в транспорте или на улице. Настолько люди там свободные.
Пришли, заполнили бумагу...
Так вот, захожу, а там посередине комнаты стоит гроб. Врач задал несколько вопросов, мне дали одежду нарядную для смертника, я переоделась. Скомандовали: - Ложитесь и представьте, что чувствуют умершие... когда захотите выйти - вот кнопка, нажмите её и мы вас выпустим.
Я легла. Внутри был странный запах освежителя...
Мягкий атлас яркого цвета. Бусинки по периметру гроба... Лежу, осматриваюсь... Внутри играет траурная музыка.
Тут слышу, как будто меня выносят и загружают в машину. Я нажимаю на кнопку, она вдруг отваливается...
Я начинаю их звать и возмущаться,что я не за это заплатила. И вообще, не охренели они ли часом?!
Потом едем минут 10. Я уже задыхаюсь немного.
Затем слышу команду: - Выгружай! И чувствую, как меня опускают на верёвках в землю. Слышу, как земля падает сверху на гроб...
И голоса становятся приглушенней. Я начинаю уже в истерике во весь голос орать. Материть по-русски. В голове миллион мыслей. Что я попала к сектантам. Они меня убивают. Аум Сенрикё! Гандоны, которые ненавидят иностранцев. И скорее всего подруга - японка с ними в сговоре.
Убью су..!!!...Меня реально закапывают.
Я начала брыкаться и визжать, как свинья на бойне... А самое страшное - я начала задыхаться.
Я рыдала и сопли текли по щекам, заливая уши. От истерики и страха я описалась. Из-за тесноты я даже не могла вытереть лицо. Я лежала, как бревно - руки по швам, в тесном гробу. Внутри воняло мочой.
Я думала: - Господи, я не хочу умирать!
Там было ужасно тесно. Душно. И дышать было уже нечем. Стала кружиться голова. Я почувствовала, что начала мерзнуть. Я ведь описала весь гроб и лежала мокрая в своей моче...
- Холодная земля, - подумала я.
Рыдала я минут 20. И уже теряла сознание. Состояние было жуткое.
Начала понимать Гоголя и вспомнила, что возможно он очнулся в гробу и умирал так же, как я тут.
Перед моими глазами сразу всплыли картинки из прошлого: как я родила и держала дочку на руках.. Её первые шаги... Её косички, которые я заплетала каждый день.
О боже, я совсем забыла о своей дочери! Из-за своей мнимой депрессии...
Я вспомнила, что вообще перестала звонить маме...
Вспомнила, что жизнь так прекрасна! Что жизнь чудесна! А я тут, су.., в гробу умираю. И меня убивают мои любимые японцы, которых я так боготворила. Эх, японцы?! Эх су..!
И тут открывается крышка гроба.
Смотрю: я в той же комнате. Этот гроб - иллюзия смерти и полностью компьютизированный.
Я ещё плакала минут 10. Еле успокоилась. Материла их. Подруга стоит, ржёт.
Они мне дали видеозапись моей "смерти". Внутри гроба были вмонтированы камеры, которые всё записывали.
После этой процедуры я похудела, похорошела, полюбила жизнь и даже мысли о том, что я не хочу жить или у меня депрессия, больше нет.
Не хочу больше туда! Хочу жить здесь и сейчас!
Вот...
И вы полюбите жизнь!
|
| |
|
|
| KBК | Дата: Суббота, 12.06.2021, 14:09 | Сообщение # 530 |
 добрый друг
Группа: Пользователи
Сообщений: 145
Статус: Offline
| Сёстры Берри родились в Нью-Йорке, но их отец был родом из Киева, где он и его предки многие годы мирно жили, занимаясь торговлей и ремеслом.
И всё было б хорошо, не случись революции. Она, конечно, старый мир до основания разрушила, но в новый не принесла в ничего, кроме горя и нищеты.
Город занимали то белые, то красные, а мудрый Бейгельман не верил никому, понимая, что счастья ни под той, ни под другой властью уже не будет.
Многие евреи из этого бедлама бежали в Америку, но он так и не решился двигаться куда-то с родного Подола. За счастьем в далекую и свободную Америку поехал лишь один из сыновей Бейгельмана - Хаим.
Он поселился в Нью-Йорке и там скоро нашёл свое счастье, женившись на хорошей еврейской девушке Эстер. Вскоре родились дети - Клара, Мина и ещё несколько красивых девочек.
«Семья была большой и дружной. Мы всегда ели только вместе, отдыхали вместе, гуляли, вместе помогали маме по хозяйству. Это сегодня дети могут неделями не общаться с родителями, а у нас, к счастью, было не так»- вспоминала Клара.
«Телевидения в те годы не было. Для наших родителей и для тысяч других иммигрантов единственным окном в мир была "Форвертс" - ежедневная еврейская газета на идиш и радио "Форвертса".
Каждое воскресенье мы буквально замирали у радиоприемника и слушали еврейскую музыку и получасовую детскую музыкальную передачу, в которой талантливые дети выступали - пели, играли на скрипке и пианино.
Мама решила: "Если те дети могут, то почему моя девочка не может что-то спеть, и однажды меня повезли на прослушивание.
Голос Клары понравился и её пригласили для воскресного выступления. Первой исполненной юной артисткой была песней была «Папиросн»
Вспоминает Клер Бейгельман: , «А потом мы вернулись домой, и мама пошла к матери моей подруги Беллы Коэн. Как вы думаете— для чего? Белла брала уроки фортепиано, и моя мама спросила у её мамы: «Сколько это вам стоит?» Та ответила: «Пятьдесят центов за урок». Тогда моя мама сказала: «Я буду платить вам 25 и пусть ваша дочка учит мою». И Белла начала меня учить тому, чему сама только что научилась, за 25 центов».
С первого моего выступления на радио прошёл, наверное, год, Я пела только еврейские песни. Мне было 11, а моей сестре Мирре - семь. Однажды наш аккомпаниатор на радио, сказал, что он хочет отобрать трёх девочек для новой программы, научить их музыкальной грамоте, а за выступления каждая будет получать... по пять долларов.
Для меня это было настоящим богатством! Обучение шло с трудом и я бы, конечно, давно плюнула на это нудное дело, если бы не... обещанные пять долларов.
Потом моя мама сказала: «Я хочу, чтобы ты научила петь Мирру", я стала её учить и потом мы всегда с сестрой смотрели на портрет мамы и говорили: "Мамочка, спасибо тебе, это только твоя заслуга, что мы стали петь и известны во всем еврейском мире".
Когда юные певицы записали на радио несколько песен, их заметил известный шоумен Эдди Селливан, он-то и помог сёстрам стать профессиональными певицами. Вот тогда Клара стала Клер, Мерна Миной, а дуэт стал называться сёстры Берри.
Девочки со временем прошли хорошую вокальную школу, а удивительное сочетание таких разных, противоположных друг другу голосов высокого и низкого тембра помогло сестрам создать своё собственное, ни на кого не похожее индивидуальное звучание.
Репертуар сестёр был очень разнообразен - они пели песни на нескольких языках, но знаменитыми на весь мир стали благодаря великолепному исполнению песен на идиш. Старые, забытые мелодии в джазовой обработке Абрахама Эльстайна, воскрешали в памяти сгинувший в пожаре страшной войны быт старых еврейских местечек.
Сестры много гастролировали по всему миру и везде их ждал ошеломительный успех.
Артистическая судьба их привела и в Россию.
По случаю открытия американской выставки в 1959 году в Москве в Зелёном театре парка имени Горького состоялся большой концерт.
Это было настоящей сенсацией, изголодавшаяся по зарубежной эстраде публика валом валила на концерт, а когда сёстры запели на идиш, восторг зрителей просто невозможно описать.
Таких невероятных событий в жизни тогдашнего советского еврейства было два – приезд в Москву первого посла Государства Израиль Голды Меир и концерт сестёр Бэрри...
Слух о том, что в Москве певицы из Америки пели со сцены на мамэлошн моментально разнёсся по городам и весям Союза, и в Москву хлынули тысячи евреев из разных уголков страны, готовых за любые деньги приобрести кассеты с песнями сестёр Берри.
С тех летних дней в больших и маленьких городах СССР, в тысячах еврейских семьях зазвучали их пленительные голоса.
У неимоверной популярности сестёр Берри среди советских евреев есть своя предыстория.
В 50 - 60-х годах "железный занавес" был ещё наглухо закрыт.
Сталин умер в 1953 году, накануне суда над еврейскими врачами, евреев из Москвы и других крупных городов собирались выслать в лагеря Сибири и Азии под предлогом "защиты их от справедливого народного гнева".
Когда к власти пришёл Хрущёв, наступила оттепель и страха у людей, вроде бы поубавилось.
Но еврейские книги, еврейский театр, еврейская музыка, еврейские школы всё это было потеряно и, казалось безвозвратно, притом не только в Советском Союзе.
Война смела с лица земли еврейские местечки с его неповторимой атмосферой, бытом и языком.
В чудом созданном Израиле идиш был практически запрещён, а государственным языком стал иврит.
Казалось, уйдёт поколение евреев родившихся до войны и умрёт и сама память о языке наших предков. Именно в это время сёстры Берри приехали в Москву.
Скорее всего, организаторы концертов даже не подозревали, что дуэт пел песни на идиш. Для советских евреев это было чудом, чудом было и то, что красавицы сёстры и не думали скрывать своё еврейство. Со сцены неслась веселая, лихая, радостная еврейская музыка, под которую ноги сами просятся в пляс.
Сёстры Берри своим искусством подарили советским евреям несколько часов счастья и свободы, а такое не забывается.
Певицы ездили с гастролями по всему миру. Выступали в Южной Африке, Австралии. Не раз давали концерты и в Израиле.
"Однажды на гастроли нас пригласило израильское правительство. Во время войны Судного дня. Видимо, решили, что мы сможем психологически помочь солдатам. Мы много выступали, особенно перед ранеными. Помню, в одном из госпиталей мы вошли в палату, где лежал молодой парень, - нога в гипсе поднята на растяжке, руки и лицо забинтованы, из-под повязок видны только глаза... Рядом сидела его мать. Мы заговорили с ней на идиш, и она тут же со слезами на глазах отозвалась: "Он здесь уже три недели, но ещё ни разу не сказал мне ни слова".
Что нам с Мерной оставалось? Мы переглянулись и потихоньку запели: "hава нагила... hава нагила..." И вдруг парень шевельнул перебитой ногой - как бы в такт мелодии... Это было поразительно! Его мать не могла поверить своим глазам и только обнимала нас и плакала..."
Что в дальнейшем стало с сёстрами?
В 1976 году умерла Мерна от опухоли мозга. Никогда ничем не болела - и вдруг... Много лет после её смерти Клер не могла петь и только лет пятнадцать-двадцать спустя снова запела, но уже с мужчинами с Эмилем Горовцом, с Яковом Явно...
"Моё местечко Бельцы" - "Майн штейтеле Бэлц"
Есть такая знаменитая еврейская песня «Майн штейтелэ Бэлц.
Бельцы – это маленький городок на севере Молдавии.
Песня эта - ария из оперетты "Песня гетто* слова Якова Якобса, музыка Александра Ольшанецкого и посвящена знаменитой певице Изе Кремер, которая родилась и выросла в Бельцах.
Иза была необыкновенно красива и талантлива, училась пению в Милане, выступала с классическим оперным репертуаром. После революции, в 1919 году, Иза эмигрирует во Францию, где начинает выступать не только с классическим репертуаром, но и с песнями на идиш.
О её популярности красноречиво говорит тот факт, что она была вместе с Морисом Шевалье, Марлен Дитрих и Вадимом Козиным приглашена в 1943 выступать на концерте для участников Тегеранской конференции.
Во время Второй мировой войны она жила в Аргентине и давала концерты, сбор от которых шёл в пользу союзников.
Иза Кремер много гастролировала и собирала средства жертвам Холокоста, и в поддержку только что появившегося государства Израиль.
"Бублички"
Эта песня пользовалась такой популярностью, что трудно поверить, будто у неё есть автор, но он есть – это одессит Яков Ядов, он же Яков Давыдов, фельетонист, сотрудничавший во многих одесских газетах в начале 20-х годов.
О том, как создавалась это легендарная песня, рассказал её первый исполнитель т.н. блатного жанра, певец и композитор Григорий Красавин:
"У меня была привычка собирать мелодии песенок на всякий случай. Бывало, услышу где-нибудь в кафе или в ресторане что-нибудь характерно-эстрадное, прошу пианиста дать мне ноты. Одна из этих мелодий мне пригодилась в 1926 году.
Как-то я приехал на гастроли в Одессу, а там на всех углах продают горячие бублики. Только и слышно: "Купите бублики, горячие бублики" Мне захотелось отразить это в песенке. Кто это может сделать хорошо и быстро? Только Ядов... Он сразу загорелся: "Это прекрасная идея"... и через полчаса текст был готов."
Рассказывает Константин Паустовский, познакомившийся с поэтом в Одессе. Прогуливаясь по набережной Ядов показал мне тростью на гряду облаков и неожиданно сказал:
- "И, как мечты почиющей природы,
Волнистые проходят облака."
Я посмотрел на него с изумлением. Он это заметил и усмехнулся.
Это Фет, сказал он. Поэт, похожий на раввина из синагоги Бродского. Если говорить серьёзно, я посетил сей мир совсем не для того, чтобы зубоскалить, особенно в стихах. По своему складу я лирик. Вышел хохмач. ...
Одесские эмигранты перевезли "Бублички" в Нью-Йорк, и уже в конце двадцатых их распевали на Нижнем Ист-Сайде.
"Бублички" превратились в "Бейгелах"...
|
| |
|
|
| smiles | Дата: Среда, 23.06.2021, 18:01 | Сообщение # 531 |
 добрый друг
Группа: Пользователи
Сообщений: 261
Статус: Offline
| замечательное повествование о всемирно известном дуэте талантливых сестёр.
|
| |
|
|
| просто Филя | Дата: Воскресенье, 27.06.2021, 07:55 | Сообщение # 532 |
|
Группа: Гости
| В детстве бабушка любила повторять мне одну фразу:
«Запомни, внученька, золото и украшения, которые хранятся в семье, можно продавать только в случае крайней необходимости. И никакого обмена на тряпки или модные вещи — это исключено!»
Пережившая две мировые войны и одну мировую революцию, бабушка знала о свойствах драгоценностей всё!
Она отлично помнила, как в середине двадцатых с мамой ходила в магазин, похожий на большой склад, где за роскошное жемчужное ожерелье им выдали бутылку постного масла, небольшой мешок муки, пакет перловой крупы и несколько кусков хозяйственного мыла.
Склад принадлежал американскому бизнесмену Арманду Хаммеру, который бойко выменивал у голодных жителей разорённой страны бесценные предметы искусства, антиквариат, меха и уникальные драгоценности на минимальный набор продуктов питания. Этот ловкий заокеанский «благодетель» стал при жизни почётным доктором 25 университетов и отошёл в мир иной с французским орденом Почётного легиона на груди...
В начале прошлого века, когда японцы ещё не научились выращивать жемчуг искусственно, а за каждым драгоценным зёрнышком полуголым ловцам приходилось нырять на изрядную глубину, — такое украшение стоило целое состояние. Но в ту страшную зиму прабабушкино ожерелье помогло спасти от голодной смерти всю семью.
«Украшения можно не только обменять на хлеб. В критической ситуации можно выкупить себе жизнь!» — учила меня бабушка.
В подтверждение своих слов она рассказала историю, которая произошла на её глазах в послевоенные годы.
У бабушки была близкая подруга Лиля, скромно жившая в крошечной квартирке на Молдаванке вместе с отцом и полуслепой сестрой Полиной, которую все звали тётя Поля.
Ах, эти прелестные молдаванские дворики, так подробно описанные Бабелем и воспетые Паустовским!
Представьте себе небольшой двухэтажный дом буквой «П» из медово-жёлтого пиленого ракушника, с крышей из тёмно-красной «марсельской» черепицы и ажурными коваными воротами, которые закрывались ночью на огромный амбарный засов.
По всему внутреннему периметру второго этажа шла просторная деревянная галерея, густо увитая виноградом, куда выходили не только окна, но и двери всех квартир. Попадали туда по старинной чугунной лестнице, такой музыкально-гулкой, что бесшумно подняться наверх было практически невозможно.
Летом вся жизнь дома сосредотачивалась именно на этой галерее и во дворе.
Душными летними ночами жильцы дружно покидали свои комнаты, чтобы спать на ватных матрасах на галерее или на скрипучих, порыжевших от времени раскладушках посреди двора.
Днём хозяйки выставляли на галерею грубо сколоченные табуретки. С утра и до позднего вечера там шипели медные примусы. Варить летом борщ, уху или жарить бычков «у помещении» было не принято!
Словом, не двор, а огромная коммунальная квартира, где все обитатели — невольные свидетели самых интимных подробностей жизни соседей.
В глубине двора имелись обширные погреба — «мины», вырытые ещё в те легендарные времена, когда контрабандисты прятали там бочки с итальянским вином и греческим оливковым маслом, тюки турецкого табака и французских кружев.
Бандиты, доморощенные революционеры и анархисты устраивали в погребах склады с оружием и боеприпасами. Сложная система ходов и тоннелей соединяла «мины» с городскими катакомбами. Зная их расположение, можно было без труда пробраться на морское побережье или выйти далеко за город в безлюдную степь.
Вот в таком молдаванском дворике родилась и выросла Лиля.
Она с успехом окончила медицинское училище и поступила на работу в одну из городских больниц. В самом начале войны молодую медсестру перевели работать в военный госпиталь. Когда немцы стали бомбить город, а в окопы на линии обороны можно было доехать на трамвае, Лиля вместе с коллегами-медиками сутками вывозила тяжелораненых бойцов в порт. Оттуда суда уходили в Крым и Новороссийск.
Сама Лиля уезжать не собиралась. Ей было страшно оставлять беспомощную Полину и спивавшегося отца-художника...
Это была официальная версия её отказа эвакуироваться на восток вместе с отступавшей армией.
Однако существовала ещё одна серьёзная причина, по которой Лиля осталась в городе. Но об этом знали всего несколько человек.
Буквально с первых дней оккупации в Одессе начал действовать подпольный штаб антифашистского сопротивления. Лиля как ни в чём не бывало вернулась на работу в больницу. Полина по мере сил занялась домашним хозяйством, а отец неожиданно бросил пить и с головой погрузился в творчество. Он рисовал неплохие копии с полотен известных художников, вроде Куинджи «Дарьяльское ущелье. Лунная ночь» или «Большая вода» Левитана.
Румыны охотно меняли его картины на мясные консервы из солдатских пайков и ворованный на немецких складах керосин.
Тот холодный октябрьский день 1941 года Лиля запомнила на всю жизнь.
Оккупанты гнали по городу длинную колонну серых от страха полуодетых людей. Женщины, старики, дети шли молча. Тишину нарушало только зловещее шарканье тысяч ног да бряцание оружия румынских конвоиров, которые сопровождали колонну.
Жители домов, мимо которых текла эта немая человеческая река, с ужасом смотрели на нескончаемый поток людей, обречённых на смерть: евреев вели за город, где их расстреливали и сбрасывали в противотанковые рвы, вырытые в середине лета во время обороны города. Многих загоняли в сараи, обливали керосином и сжигали заживо.
Вместе с двумя соседками Лиля стояла на обочине, не в силах повернуться и уйти.
Вдруг в этой скорбной людской толпе она заметила молодую рыжеволосую женщину с девочкой лет семи. На лице несчастной матери было такое дикое отчаяние, что Лиля содрогнулась от жалости и собственного бессилия. Внезапно шедший впереди старик споткнулся и упал. Движение колонны приостановилось. К старику тут же подскочили конвоиры. Солдаты начали избивать беднягу прикладами винтовок, заставляя подняться.
Всё произошло в считаные мгновения. Рыжеволосая женщина с силой толкнула девочку прямо Лиле в руки и, не оглядываясь, быстро пошла вперёд...
Лиля инстинктивно прижала дрожавшего ребёнка к себе, ловко закрыв краем широкой шали. А обе соседки, не сговариваясь, сделали шаг вперёд, загородив собой Лилю и малышку.
С величайшей предосторожностью Лиля привела ребёнка домой.
Вместе с Полей они решили сначала выкупать девочку и переодеть в чистое, ведь на ней были жалкие обноски. Румыны отбирали у обречённых на смерть всё, включая одежду.
И тут женщин ждал сюрприз. На шее у ребёнка на прочном шнурке висел маленький кожаный мешочек. Лиля высыпала содержимое на стол — несколько массивных золотых колец, тяжёлая витая цепочка от часов, три золотые царские монеты и шестиконечная Звезда Давида, украшенная россыпью мелких бриллиантов.
— Несчастная мать заплатила тебе, чтобы ты спасла её дитя, — тихо сказала тётя Поля, и обе женщины расплакались...
Всем, кто осмелился прятать евреев, грозил расстрел.
К чести соседей, на Лилю не донёс никто, хотя в городе было предостаточно негодяев, которые регулярно «стучали» в румынскую сигуранцу ради возможности занять чужую комнату, поживиться имуществом или отомстить за старую обиду...
Спасённая девочка осталась в семье Лили. Для всех она была дочерью погибшей при бомбёжке двоюродной сестры из Аккермана, о чём имелась искусно изготовленная в подпольной типографии справка. Все звали девочку Рита, хотя настоящее имя её было Рахель.
— Запомни, детка, — твердила Лиля, — тебя зовут Ри-и-та!.. А я — твоя тётя Лиля.
Как выжить в оккупированном городе — тема отдельного рассказа.
Работая в больнице, Лиля доставала продукты, медикаменты, гражданскую одежду и передавала подпольщикам, прятала в глубине двора партизанского связного и помогала известному в городе хирургу оперировать раненых советских солдат, которых прятали в катакомбах.
А потом наступил апрель 1944 года.
Жизнь в освобождённом от фашистов городе стала постепенно входить в мирную колею. Возвращались из эвакуации соседи, на улицах города появились раненые бойцы, направленные в санатории для лечения, спешно восстанавливали разрушенные причалы порта.
В том году удивительно рано зацвела знаменитая белая акация. Её хмельной аромат кружил голову, наполнял городские улицы душевным праздничным настроением.
Лиля решила в свой выходной день вымыть окна и постирать шторы. А тётя Поля вместе с Ритой устроилась на галерее, чтобы почистить на обед картошку.
Сосед инвалид, опершись на костыль, грелся на солнышке и неторопливо играл сам с собой в шахматы.
Лиля не сразу заметила коренастого молодого офицера с пыльным вещмешком на плече.
С потерянным видом военный вошёл во двор, огляделся, тяжело вздохнул...
— Товарищ капитан, вы кого-то ищете? — участливо спросил сосед.
Офицер не успел ответить. На весь двор прозвучал детский крик: — Папа!!!
Громко стуча босыми пятками по чугунной лестнице, к капитану кинулась маленькая Рита-Рахель. Офицер рывком сбросил вещмешок на землю и подхватил девочку на руки.
Они замерли посреди двора, крепко обхватив друг друга руками, словно альпинисты, зависшие над бездонной пропастью, в которую рухнула и исчезла навсегда их довоенная, спокойная и счастливая жизнь.
Капитана накормили жареной картошкой, напоили чаем.
Рита сидела рядом, вцепившись в рукав отцовской гимнастёрки, словно боялась, что тот может внезапно исчезнуть.
— Как вы нас нашли? — не скрывая удивления, спросила Полина.
Капитан помолчал, вытащил из кармана пачку папирос, повертел в руках, сунул обратно, смущённо кашлянул, прикрыл глаза ладонью и наконец ответил: —Можете не верить, но несколько раз мне снилась жена... Она уверяла, что ей удалось спасти нашу дочь. Откровенно говоря, я не надеялся... мистика какая-то...
Простите, я выйду... покурю...
На следующий день капитан возвращался на фронт. Его короткий отпуск заканчивался...
Перед отъездом он записал Лиле адрес своей сестры, которая до войны жила в Виннице, но летом сорок первого успела эвакуироваться в Ташкент.
— Спасибо вам за всё, — прощаясь, сказал капитан. — Даже не знаю, смогу ли отблагодарить вас.
Осенью сорок пятого за Ритой приехала её родная тётка из Винницы. Она привезла скорбную весть — отец девочки погиб в конце мая под Веной.
Лиля попыталась уговорить женщину не забирать Риту. Но та со слезами на глазах объяснила: — Этот ребёнок — всё, что у меня осталось. Обещаю вам, мы никогда не забудем вашу доброту.
Лиля перестирала и тщательно погладила Ритины вещички, аккуратно сложила всё в узелок и неожиданно засуетилась.
— Постойте! Заберите ещё вот это.
Достала кожаный мешочек, принялась смущённо объяснять: — Пришлось продать одно кольцо, чтобы купить дрова. Уж очень холодная зима выдалась в сорок втором.
— Нет-нет, что вы! Оставьте себе... Вы заслужили.
В женский спор неожиданно вмешался Лилин отец.
— Мадам, — торжественно сказал старик, — за кого вы нас имеете? Заберите ваши сокровища.
Это же семейные реликвии. Риточка скоро невестой станет. Для девочки это память о матери и готовое приданое.
Рита уехала, и жизнь Лили потекла своим чередом.
Вскоре в соседнюю пустовавшую комнату на втором этаже вселился новый постоялец Аркадий Степанович, солидный мужчина лет сорока, с нашивкой за ранение и широкой орденской планкой на полувоенном кителе. С собой он привёз две подводы серьёзного имущества — железную кровать, резной комод, массивный стол, ящики с книгами и посудой, трофейный патефон и портрет Сталина в тяжёлой резной раме. Любопытные соседки выяснили, что Аркадий Степанович холост и работает завхозом в одном из санаториев города. Новый жилец был обаятелен, подтянут, охотно угощал соседей папиросами, утром благоухал одеколоном «Шипр», а по воскресеньям любил сидеть на галерее и читать свежую газету.
Словом, положительный во всех отношениях персонаж и завидный жених. Впрочем, новый сосед имел одно увлечение, заинтриговавшее всех.
Как-то раз тётя Поля, осторожно спускаясь по лестнице, столкнулась с Аркадием Степановичем, за которым робко шла незнакомая молодая женщина.
— Вот, встретил старинную приятельницу, пригласил на чай, — объяснил Аркадий Степанович, помогая женщине преодолеть последнюю ступеньку.
Закрыв за собой дверь, Аркадий Степанович включил патефон. Старый молдаванский двор наполнился популярной мелодией танго «Брызги шампанского».
Потом в гости к нему заходили бывшая одноклассница, коллега, подруга детства, троюродная сестра из Киева...
Три-четыре раза в неделю соседи получали бесплатный концерт и богатую пищу для сплетен. Блондинки, брюнетки, в основном молодые женщины — у Аркадия Степановича был отменный вкус! Кстати, ни одна женщина не приходила дважды.
У жителей двора время от времени возникали серьёзные дискуссии на тему морали. Неутомимый Аркадий Степанович имел яростных сторонников, которые приводили аргументы в его защиту. После войны молодых неженатых мужчин катастрофически не хватало. Для одиноких женщин такой мимолётный «санаторный роман» — единственный способ получить крошечную порцию женского счастья.
В самом конце лета у Аркадия Степановича появилась новая пассия. Симочка была из породы тех женщин, которые привлекают внимание абсолютно всех мужчин, включая грудных младенцев и парализованных старцев...
Длинноногая, с отличной фигурой, атласной кожей и копной смоляных кудрей, она благодаря острому на язык соседу инвалиду получила прозвище Кармен.
К всеобщему удивлению, Кармен пришла и на следующий день. А потом стала являться регулярно. Она угощала детишек во дворе леденцами, а к Лиле прониклась особой симпатией, подарив французский шёлковый шарфик и плитку настоящего шоколада Московской фабрики имени Бабаева.
Тёплым воскресным утром, когда все жители дома неспешно занимались домашними делами, Аркадий Степанович вместе с Симочкой вышел на галерею. Его белоснежная рубашка и тщательно отутюженные брюки привлекли всеобщее внимание.
Сиявшая Сима в новом крепдешиновом платье была неотразима.
— Внимание, товарищи! — громко сказал Аркадий Степанович. — Хочу в вашем присутствии сделать важное заявление!
Тут он по-гусарски опустился на одно колено, взял узкую руку Кармен в свои широкие сильные ладони и торжественно объявил: — Многоуважаемая Серафима Юрьевна! Предлагаю вам свою руку и сердце. Я люблю вас и не мыслю своей жизни без вас...
Все закричали «Ура!» и зааплодировали. Аркадий Степанович вытащил из кармана маленькую коробочку и торжественно вручил розовой от смущения невесте.
В коробочке лежала роскошная брошь. Золотой жук-скарабей с бирюзовой спинкой держал в золотых лапках шарик из бледно-розового коралла.
— Семейная реликвия, — потупившись, объяснил Аркадий Степанович. — Единственная память о покойной матушке. Вещь уникальная!
Соседки восхищённо заохали, а Симочка почему-то побледнела и, сославшись на неотложные дела по случаю предстоящей свадьбы, вскоре ушла.
Аркадий Степанович, казалось, не заметил стремительного бегства своей возлюбленной. Он был занят организацией традиционного мальчишника, с домашним вином, обильной закуской и, конечно же, танцами под патефон.
Праздник длился до глубокой ночи. А рано утром к Аркадию Степановичу пришли с обыском.
Лилю и соседа инвалида пригласили в качестве понятых. В тот же день бледная Лиля прибежала к моей бабушке, всхлипывая и вытирая слёзы, она залпом выпила стакан воды с валерьянкой и начала свой рассказ.
Их было четверо — рослый мужчина в штатском, местный участковый и ещё два милиционера, один из которых остался на галерее, загородив входную дверь.
— Вчера в присутствии свидетелей вы подарили это ювелирное изделие гражданке Полянской? — спросил человек в штатском, вытаскивая из кармана скарабея.
Аркадий Степанович в шёлковой пижаме, слегка опухший от вчерашнего застолья, спокойно кивнул головой.
— Всё верно. Эта семейная реликвия принадлежала моей покойной матери.
— Как её звали?
— Пелагея Васильевна... Я не понимаю, к чему эти странные вопросы?
Мужчина повертел жука в руках, ловко поддел что-то пальцем. С тихим щелчком зеленовато-голубая спинка скарабея раскрылась, словно два крошечных лепестка.
— Здесь написано «Ребекка», — насмешливо сообщил мужчина в штатском и показал надпись понятым.
— Ну да... Так звали мамину подругу, которая сделала ей этот подарок, — не моргнув глазом нашёлся Аркадий Степанович.
— Начинайте обыск! — последовала команда.
Лиля отвернулась к окну. Ей было мучительно неловко смотреть, как выворачивают ящики комода, роются в чемоданах, простукивают подоконники и внимательно изучают крашенный коричневой краской пол. Аркадий Степанович сидел на стуле под портретом Сталина и невозмутимо наблюдал за происходившим.
— Встаньте и отойдите в угол! — вдруг скомандовал ему человек в штатском.
Только тут Лиля заметила, что у внешне спокойного соседа на висках выступили капли пота. Участковый осторожно снял портрет, а человек в штатском подошёл к стене и стал пристально рассматривать обои.
— За портретом в стене нашли тайник. В нём было спрятано семнадцать мешочков, около килограмма золота! — прошептала Лиля и опять заплакала. — Семнадцать! Ровно столько малышей загубил этот мерзавец.
Позже участковый рассказал, что такие, как этот Аркадий, специально охотились за детьми с мешочками на шее. Они отбирали золото, а ребёнка толкали назад в колонну или приводили на следующее утро в сигуранцу...
Прошлой зимой прямо на улице Аркадия опознала женщина, но ему удалось выпутаться. Он понял, что нужно срочно уезжать из города. Однако получить легальную прописку в другом месте по тем временам было невозможно. И тогда этот подлец придумал простой, как всё гениальное, план. Решил срочно найти себе жену. Причём женщину из уважаемой семьи, со связями и особым статусом.
Сима Полянская, дочь московского профессора, казалась идеальной кандидатурой.
Одного не мог знать Аркадий. Её дед был известным до революции одесским ювелиром, который на совершеннолетие каждой дочери, а их у него было пять, изготавливал особый подарок-талисман. Жук-скарабей достался Ребекке — самой младшей, которая изучала историю и мечтала стать египтологом.
Каждое лето Сима специально приезжала в Одессу. В семье очень надеялись, что хоть кому-то из одесской родни удалось спастись...
— А если бы этот гад подарил Симе банальную цепочку? Спокойно бы уехал, затерялся в столице, — покачала головой моя бабушка. — Да, но желание произвести на невесту впечатление сыграло с Аркадием злую шутку. Кстати, мы так и не узнали его настоящего имени. У него всё было фальшивое — и награды, и нашивка за ранение...
В конце шестидесятых, после смерти отца и тёти Поли, Лиля осталась совсем одна. И тут в старом дворе на Молдаванке появилась Рита, которую жизнь занесла в далёкий Новосибирск.
— Тётя Лиля, собирайся! — решительно заявила молодая женщина. — Будешь жить с нами. Мне невыносимо думать, что ты в четырёх стенах здесь сидишь. У вас же тут даже телефона нет! Про горячую воду я вообще молчу.
— Риточка! — с сомнением покачала головой Лиля. — Не хочу быть тебе обузой на старости лет.
У Риты в глазах заблестели слёзы.
— Тётечка, родная, ближе тебя у меня никого нет! Я так и сказала детям — ждите, скоро привезу вашу одесскую бабушку.
Перед отъездом Лиля принесла нам подарок — копию с картины Куинджи «Дарьяльское ущелье. Лунная ночь».
— Понимаю, что картина никакой ценности не представляет. Просто будете смотреть на неё и иногда вспоминать обо мне.
Теперь «Лунная ночь» висит над моим рабочим столом.
Некоторое время назад я обнаружила, что поверхность картины стала как-то странно выгибаться. Пришлось тащить её к знакомому художнику-реставратору.
— Откуда сей шедевр? — насмешливо спросил Толик, рассматривая «Лунную ночь». Помолчав, он добавил: — А знаешь, очень даже неплохо... Кто писал?
— Так, один бабушкин знакомый. Он давно умер.
— Ладно, оставляй, попробую что-нибудь сделать.
К моему удивлению, Толик позвонил в тот же вечер и возбуждённо проорал в трубку: — Слушай, подруга. Продай мне Куинджи! За любые деньги!
— С чего это вдруг? — насторожилась я.
— Это же уникальная картина! Я такого никогда не видел! Представляешь, она написана не на холсте, а на куске медицинской марли, на которую мучным клейстером наклеены одесские газеты времён немецкой оккупации. За большие деньги показывать её буду.
— Не могу! — твёрдо ответила я.
— Почему?
— Это семейная реликвия.
Галина Короткова
|
| |
|
|
| несогласный | Дата: Четверг, 08.07.2021, 22:55 | Сообщение # 533 |
 добрый друг
Группа: Пользователи
Сообщений: 178
Статус: Offline
| почти притча...
Говард Келли, подросток-сирота, чтобы заработать себе на хлеб и обучение, разносил разные мелкие товары по домам.
Однажды, когда у него в кармане не осталось ни цента, мучаясь от голода, он решил зайти в ближайший дом и попросить еды. Ему было ужасно неловко, но подойдя к дому, он почувствовал решимость: откажут или нет, но будь что будет, подумал он и нажал кнопку звонка несколько раз...
Дверь открыла молодая и такая красивая девушка, что Говард от неожиданности растерялся, от его недавней уверенности не осталось и следа.
Ему стало стыдно просить у девушки поесть, запинаясь от волнения, он сказал: – Можно… попросить у вас… стакан воды? Девушка поняла, что юноша голоден, и принесла ему большой стакан молока. Говард медленно выпил его и спросил:
– Сколько я вам должен?
– Вы ничего мне не должны, – ответила девушка. – Мама учила меня никогда ничего не брать за добрые дела.
– В таком случае – сердечно вас благодарю! – ответил Говард...
Когда Говард Келли вышел на крыльцо её дома, он чувствовал себя крепче не только физически,
но и морально. Теперь он был уверен: пока на свете есть такие щедрые и добрые люди, всё будет хорошо!
Прошло много лет. И вот однажды жительница этого городка, серьёзно заболела. Местные врачи не знали, что делать и в конце концов решили послать её в большой город на обследование к опытным специалистам.
Среди приглашённых на консультацию оказался и доктор Говард Келли.
Когда он услышал название городка, из которого приехала эта женщина, его лицо оживилось. Он сейчас же поднялся к ней в палату. Женщина, устав с дороги, спала.
Одного взгляда было достаточно, чтобы убедиться – это была та самая девушка, которая когда-то угостила его стаканом молока...
Внимательно просмотрев историю её болезни и данные результатов анализов, Говард помрачнел... женщина обречена и помочь нельзя!
Доктор вернулся в свой кабинет и некоторое время сидел молча...
Он думал об этой женщине, о своём бессилии, о несправедливости судьбы. Но чем больше он думал, тем твёрже становился его взгляд.
Наконец он вскочил с кресла и сказал: «Нет, я сделаю всё возможное и невозможное, чтобы спасти её!».
С этого дня доктор Говард Келли уделял больной пациентке особое внимание.
И вот - после почти восьми месяцев долгой и упорной борьбы - доктор Келли одержал победу над страшной болезнью. Жизнь молодой женщины теперь была вне опасности...
Несколькими днями позже доктору Келли принесли из бухгалтерии счёт за лечение женщины, сумма, которую она должна была уплатить, была огромна. И неудивительно – её, можно сказать, вытянули с того света...
Доктор Келли посмотрел на счёт, взял ручку и что-то написал внизу счёта ...
Подошло время выписки и получив счёт, женщина долго боялась его развернуть. Она была уверена, что всю оставшуюся жизнь ей придется, не покладая рук работать, чтобы его оплатить.
В конце концов, пересилив себя, она открыла счёт. И первое, что бросилось ей в глаза, была сделанная рукой и располагавшаяся прямо под строчкой "Оплатить", надпись гласившая:
"Полностью оплачено стаканом молока. Доктор Говард Келли".
Слёзы радости навернулись на её глаза, а сердце до краёв заполнилось теплотой
и благодарностью.
История эта, звучащая ныне как поучительная легенда, напоминает библейскую мудрость:
“Что посеешь, то и пожнёшь...”
------------------------------
Доктор Келли (Howard Kelly, 1858 – 1943) – не вымышленная личность, а известный
терапевт, один из основателей первого в Соединённых Штатах Медицинского исследовательского университета Джона Хопкинса.
История же о нём и о стакане поданного ему когда-то молока тоже достоверна и записана его биографом.
|
| |
|
|
| Менестрель | Дата: Среда, 14.07.2021, 13:21 | Сообщение # 534 |
|
Группа: Гости
| Девушка с яблоками
Август 1942 года. Пётркув, Польша.
В то утро небо было мрачным, пока мы с нетерпением ждали. Всех мужчин, женщин и детей еврейского гетто Пётркува согнали на площадь. Ходили слухи, что нас перевозят.
Мой отец только недавно умер от тифа, который распространился по переполненному гетто и больше всего я боялся, что нашу семью разлучат.
«Что бы ты ни делал, - прошептал мне мой старший брат Исидор, - не говори им своего возраста. Скажем, тебе шестнадцать.
Я был высоким для мальчика 11 лет, так что я мог обмануть их. Таким образом, я мог бы считаться ценным работником.
Ко мне подошёл эсэсовец и осмотрев меня с ног до головы, спросил, сколько мне лет. "Шестнадцать", - сказал я. Он направил меня налево, где уже стояли мои три брата и другие здоровые молодые люди. Нашу мать послали направо вместе с другими женщинами, детьми, больными и пожилыми людьми.
Я прошептал Исидору: «Почему?» Он не ответил.
Я подбежал к маме и сказал, что хочу остаться с ней. «Нет», - строго ответила она. Уходи. Не мешай. Иди со своими братьями». Она никогда раньше не говорила так резко. Но я понял: она меня защищала.
Она так меня любила, что на этот раз сделала вид, что не любит. Это был последний раз, когда я её видел...
Меня и моих братьев перевезли в Германию. Однажды ночью мы прибыли в концлагерь Бухенвальд, и нас отвели в переполненный барак. На следующий день нам выдали форму и идентификационные номера.
«Меня больше не зовут Германом», - сказал я своим братьям. - «Меня зовут 94983».
Меня отправили работать в крематорий лагеря, загружать мёртвых в лифт с ручным управлением. Я тоже чувствовал себя мёртвым. я перестал быть человеком, я стал числом. Вскоре нас с братьями отправили в Шлибен, один из лагерей под Берлином...
Однажды утром мне показалось, что я слышу голос матери. «Сынок, - сказала она мягко, но ясно, - я пошлю тебе ангела». Я проснулся. Это был просто сон. Прекрасный сон. Но в этом месте не могло быть ангелов. Осталась только работа. И голод. И страх...
Пару дней спустя я гулял вокруг бараков, возле забора из колючей проволоки, где охранники не могли меня видеть. Я был один и вдруг заметил по ту сторону забора маленькую девочку с лёгкими, почти светящимися кудрями. Она была наполовину скрыта за березой. Я огляделась, чтобы убедиться, что меня никто не видит итихо позвал её по-немецки:
- У тебя есть что-нибудь поесть? Она не поняла.
Я медленно подошёл к забору и повторил вопрос по-польски. Она шагнула вперед.
Я был худым и измождённым, ноги были обёрнуты тряпками, но девушка не выглядела испуганной. В её глазах я увидел жизнь. Она вытащила из кармана шерстяной куртки яблоко и бросила через забор. Я схватил плод и убегая услышал, как она тихо сказала: «Увидимся завтра»...
Я возвращался на одно и то же место у забора каждый день в одно и то же время. Она всегда была рядом и приносила мне что-нибудь поесть - кусок хлеба или, ещё лучше, яблоко.
Мы не осмеливались говорить или задерживаться. Быть пойманным означало бы смерть для нас обоих...
Я ничего не знал об этой доброй фермерской девочке, кроме того, что она понимала по-польски.
Как её звали? Почему она рисковала жизнью ради меня?
Надежды было так мало, а эта девушка по ту сторону забора дала мне нечто, более питательное, чем хлеб и яблоки...
Почти семь месяцев спустя нас с братьями затолкали в угольную машину и отправили в лагерь Терезиенштадт в Чехословакии.
«Не приходи больше», - сказал я девушке в тот день. "Нас увозят." Я повернулся к баракам и не оглянулся, даже не попрощался с той, имя которой я так и не узнал, - девочкой с яблоками...
Мы были в Терезиенштадте три месяца.
Война подходила к концу, союзные войска приближались, но моя судьба казалась предопредёленной: 10 мая 1945 года я должен был умереть в газовой камере в 10 часов утра.
В тишине рассвета я попытался подготовиться. Столько раз казалось, что смерть готова забрать меня, но каким-то образом я выжил.
Теперь же всё было кончено...
Я думал о своих родителях. По крайней мере, думал я, мы воссоединимся.
Но в 8 утра поднялась суматоха. Я слышал крики и видел, как люди бегают по лагерю во все стороны. Я догнал своих братьев.
Русские войска освободили лагерь!
Ворота распахнулись.
Все бежали, я тоже. Удивительно, но все мои братья выжили; не знаю как.
Сам я знал, что ключом к моему выживанию была девушка с яблоками. В месте, где зло казалось торжеством, доброта одного человека спасла мне жизнь и дала надежду там, где её не было.
Мама обещала прислать мне ангела, и ангел пришёл...
В конце концов я добрался до Англии, где меня спонсировала еврейская благотворительная организация, и я поселился в общежитии с другими мальчиками, пережившими Холокост и обучавшимися электронике.
Потом я приехал в Америку, куда уже переехал мой брат Сэм. Я служил в армии США во время Корейской войны и вернулся в Нью-Йорк через два года.
К августу 1957 года я открыл собственную мастерскую по ремонту электроники. Я начинал осваиваться.
Однажды мне позвонил мой друг Сид, которого я знал ещё по Англии. «У меня свидание. У неё есть польская подруга. Пусть это будет девушка для тебя»...
Свидание вслепую? Нет, это не для меня.
Но Сид продолжал настаивать, и через несколько дней мы направились в Бронкс, за его девушкой и её подругой Ромой.
Вынужден признать, что для свидания вслепую это было не так уж и плохо: Рома работала медсестрой в больнице Бронкса, была добра и умна. К тому же она была красива, с вьющимися каштановыми кудрями и зелёными миндалевидными очень живыми глазами.
Мы вчетвером поехали на Кони-Айленд. С Ромой было легко разговаривать, легко общаться. Оказалось, она тоже боялась свиданий вслепую!
Мы оба пришли, только чтобы помочь нашим друзьям.
Мы прогулялись, наслаждаясь солёным атлантическим бризом, а затем пообедали на берегу. Я не помнил, чтобы когда-нибудь мне было так хорошо...
В машине Сида, мы с Ромой устроились на заднем сиденье.
Как европейские евреи, пережившие войну, мы знали, что между нами многое осталось недосказанным.
Начала она: «Где вы были, - мягко спросила, - во время войны?»
«Лагеря, - сказал я. Ужасные воспоминания всё ещё живы, невосполнимые потери ... Я пытался забыть. Но это никогда не забудется».
Она кивнула. «Моя семья пряталась на ферме в Германии, недалеко от Берлина», - сказала она мне. «Мой отец знал священника, и он принёс нам арийские бумаги».
Я представил, как она, должно быть, тоже страдала, страх-постоянный спутник. И всё же мы оба остались в живых, и теперь в новом мире...
«Рядом с фермой был лагерь», продолжила она. «Я видела там мальчика и каждый день бросала ему яблоки».
Какое удивительное совпадение, что она помогла другому мальчику.
«Как он выглядел?»- спросил я.
«Он был высоким, худым и голодным. Я видела его каждый день в течение шести месяцев»...
Моё сердце заколотилось. Я не мог в это поверить. Этого не могло быть.
- Он сказал вам однажды не возвращаться, потому что уезжает из Шлибена? Рома с удивлением посмотрела на меня: «Да!»
«Это был я!!!»
Я был готов взорваться от переполнявшей меня радости.Я не мог в это поверить! Она - мой ангел!
«Я не позволю тебе изчезнуть!»,- сказал я Роме. И там же, на заднем сиденьи машины на том свидании вслепую я сделал ей предложение.
Я не хотел ждать!!!
«Ты больной!» -сказала она. Но пригласила меня встретиться с родителями на субботнем ужине на следующей неделе.
Я так много хотел узнать о Роме, но самое важное, что я всегда знал: её стойкость, её доброта спасли меня: в течение многих месяцев, в тех ужасных обстоятельствах, она приходила к забору и давала мне надежду. Теперь, когда я снова нашел её, я не мог её потерять.
В тот день она сказала мне "да"...
И я сдержал своё слово. После почти 50 лет брака, двух детей и трёх внуков я никогда не отпускал её от себя.
Герман Розенблат из Майами-Бич, Флорида
|
| |
|
|
| Сонечка | Дата: Среда, 21.07.2021, 09:54 | Сообщение # 535 |
 дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 563
Статус: Offline
| КАК Я СТАЛ НА КОЛЕНИ
Ходил, ходил вокруг компьютера… Уже написал название, и всё что было, помню, а не пишется.
Дело в том, что историю эту я никому не рассказывал. Даже для жены и сестры она будет неожиданной. Почему?
Ну, 17 лет назад не хотел раны бередить, не им, ни себе. А потом… а потом как-то неудобно мне было её рассказывать. Ведь я встал на колени...
Оглядываюсь…1979 год. Ноябрь. Собачий холод. Призывной пункт на окраине Питера. Мы бродим по двору, как зеки. За высоким забором извелись уже наши родители. Им не говорят, куда нас везут. На все вопросы майор Козява (надо же какая фамилия!) только водит белыми глазами и надувает щёки. Понятно – далеко везут.
Я, подстриженный под ноль, зверею от холода. Ботиночки у придурка "на тонкой подошве". Я бы сейчас за валенки жизнь отдал. Но где их возьмешь?!
И вот бегаю я от забора к забору и точно знаю, что завтра буду хрипеть, послезавтра — 38 и 7, а потом сопли, это уже на неделю, не меньше.
И в соплях я уже буду не дома, а где-нибудь на полуострове Рыбачьем, не дай бог!
И тут слышу я папин голос:— Сынок, держи! Оп-па!Через забор ко мне летит сокровище, счастье, мечта! – утеплённые финские сапоги! Любимые папины!
Ах, как он ими любовался! Как он их примерял, как прохаживался в них по дому, когда мама их купила.
А мама гордо, уже в который раз, рассказывала нам:— Значит, подхожу я к "Пассажу", а там сапоги финские дают. А у меня Мотик раздет (так она папу звала). Очередь – два километра, через 10 минут у меня совещание в главке… (оглядывает нас, делает паузу)…И я остаюсь.
Вот так наша героическая мама не попала на совещание в главк, а купила папе финские сапоги, которые сначала легли ему на душу, а потом спасли меня от соплей. Через неделю они перешли в собственность сержанта-дембеля Алексюка, так я предполагаю.
Но это было уже в части, в Архангельской области.
Для мамы — Мотику, для заводских — Матвею Львовичу (был он заместителем директора большого завода), а для меня — самому дорогому человеку на свете, моему папе, было тогда, как мне сегодня – 54. С ума сойти!
Это благодаря ему я родился. Мама не хотела второго ребёнка. Папа сказал:— Тогда моей ноги в доме не будет.
Когда я родился, он стоял пьяный под окнами деревянного роддома и плакал от счастья.
Мои первые слова были не "мама", а "папа".
Мои первые переживания я делил не с мамой, а с ним. Мучащий меня вопрос: А хороших людей больше? – я задавал ему...
Я помню его спину, когда он вёз меня на санках, мне было тогда три года.
Помню его лицо, когда он провожал меня в Израиль (в то время провожали навсегда). Мне уже было тридцать три. Помню его глаза, когда встречал меня уже со вторым обширным инфарктом, знал, долго не проживёт… помню…
Это мой папа. Он берёг меня. Всё, что у меня есть хорошего, — от него.
В 1995 году я ехал его хоронить.
Год был и впрямь поворотный.
За месяц до этого я похоронил Мишу в Америке — сына моего близкого друга.
И вот, прихожу домой, Нина говорит:— Ты только не волнуйся…Звонила мама… Матвей Львович…
Я сел. Хотя и знал, что он долго не продержится, но всё равно не ожидал.
Сел. Нина позвонила в Белгород. Мама сразу взяла трубку. Я молчал, а мама говорила:— Был хороший вечер, — говорила она спокойно. — Мы открыли окно. Сидели, как в молодости, он меня обнял. Смотрели "Вечер Пахмутовой" и вдруг он говорит: "Что-то мне не хорошо, Роза". Закрыл глаза и ушёл ( так она и сказала –"ушёл")…
Уезжал я в чувствах. Жена отпускала, волнуясь, все в глаза заглядывала, говорила:
— Сеня, учти, они тебя ждут сильного. Это она о маме и сестре моей говорила. — И вообще, ты же знал, что это вот-вот произойдёт…
— Знал, — отвечаю.– И умер он легко, — говорила Нина. — Так только праведники умирают, раз и всё…
– Да, — отвечаю я. — Да.
Уехал задумчивый. Жену не сумел успокоить. Просила тут же перезвонить из Москвы. Обещал.
Прилетел в Москву с опозданием. А мне ещё до Белгорода добираться ночным поездом. Мама и сестра из-за меня задерживали похороны до завтрашнего полудня.
До поезда несколько часов, надо успеть перебраться из Домодедова на Курский вокзал. Тороплюсь и сразу же делаю ошибку — сажусь в частную машину...
И ведь предупреждала ж меня Нина, жена моя.— Только не садись, — говорила, — к частнику! Не садись! Бери такси.
Весёлый водитель, услужливый такой, подхватил мои вещи (чего там было подхватывать — одну сумку!), бросил её в машину, газанул.
Он подмигивал всю дорогу, улыбался, на самом деле сразу не туда поехал.
Через 10 километров вдруг свернул с трассы и остановился.
Я спросил:— В чём дело?
Он сказал:
— Приехали. Сзади осветила фарами машина, прижала нас...
Я уже понял, что произошло, но соображал медленно. И куда тут убежишь — тёмный лес, на дороге никого.
В этот момент мысли были не о том, что убьют-разденут. Мысли были такие:— Мне через час надо быть на вокзале… меня ждут мама и Галя… папы уже нет… Нине не позвонил…будет волноваться…
И ещё точно помню, проскочила мысль:— Если что-то со мной произойдет, то Бога нет.
Я вылез из машины. Их было пятеро, включая моего водителя. Он по-прежнему улыбался, скотина!
Сняли с меня куртку, взяли все деньги и хотели отъехать. Я стал их упрашивать.
Я говорил про отца, что не успеваю, что ждут меня мама, Галя, весь завод! Не хоронят из-за меня. Не слушали.
А я говорил и говорил, что папа был моим самым любимым человеком, что ему было только 67 лет (господи, для чего я это говорил?!) Я умолял их, умолял и в тоже время начинал понимать, что не могу ничего сделать. Я нёс уже какую-то чушь, уверял, что перешлю деньги им, куда скажут, только чтобы довезли меня.
Они повернулись. Я попытался задержать последнего. Он толкнул меня, не ударил, просто оттолкнул, и я свалился куда-то в грязь.
Почему-то долго не мог подняться…
А когда поднялся, вдруг навалилось такое безразличие, такая тоска…
Сразу почувствовал, стою на ватных ногах и не могу с места сдвинуться.
Они сели в машины, хлопнули дверцами. Я уже понял — их не остановить. Понял, что остаюсь один, без денег, ночью…А поезда уходят по расписанию.
Машины начали разворачиваться, мелькнула рожа моего улыбчивого шофёра…
И я встал на колени.
Нет, я не был героем в этой встрече, не бросился наперерез машинам, не закричал: "Стойте!…"
Просто встал на колени на обочине, в стороне, так и стоял.
Они отъехали…А я стоял. Просто я не знал, что делать. Отключило волю. Не было никаких чувств, как сейчас помню. Стоял и стоял.
Сколько времени прошло, не знаю. Минута, а может десять…Слышу, они возвращаются.
Притормозила машина. Поднимаю глаза. Стоит передо мной, похоже, их главный, такой худой, на вид болезненный, лет сорока. Молча протягивает сто долларов (а взяли пятьсот)… и так смотрит на меня. Я эту паузу никогда не забуду и этот взгляд.
В нём не было никакой злости. У него было спокойное, словно разгладившееся лицо. Мне показалось, в нём было сострадание… Но может это всё мне показалось, потому, что я так этого хотел…
И вот он смотрит на меня, смотрит, потом бросает мне куртку, кивает на шофёра, говорит:
— Он тебя довезёт. И добавляет:— А если заявишь в милицию, тебе не жить.
Всё, как в хорошо написанных боевиках, простой точный диалог, без криков, без длинных фраз, с классной концовкой. "Тебе не жить", — так он сказал.
Нет, всё-таки, было отличие от боевиков. Пауза эта была. Такое редко в боевиках увидишь…
Как доехали, плохо помню. В машине не говорили. Но видел, всё время искали меня через зеркало глаза водителя… Может он боялся меня, может хотел что-то сказать…
А мне было:— Лишь бы успеть!…
Успел за минуту до отхода поезда, или за пять. Но деньги дал уже проводнице, некогда было билет покупать.
Приехал в Белгород утром. Днём уже хоронили папу. Весь завод пришёл. Десятки тысяч человек. Его действительно очень любили. Все, не только я.
Как же он умудрился так жить?!…
Вы удивитесь, но когда я сейчас пишу эту историю, я не о папе думаю, и не о том даже, что стоял на коленях. Я думаю о том бандите, который сжалился надо мной.
Ему вдруг захотелось быть благородным. Я видел это — он вдруг от этого такой кайф получил!
Маленькая точка благородства жила в нём всё время. Иначе откуда было взяться этому его поступку, этой паузе, этому его взгляду? ( Понимаю, что всё это было чисто эгоистически, понимаю, что из гордыни, но всё равно через всю эту эгоистическую грязь просвечивала — просвечивала! — точка милосердия.)
Да, по моему глубокому убеждению, она была затеряна в нём, зарыта глубоко в его манеры, в напускную жестокость, в эту его бандитскую жизнь, которую он вёл, и во всё это бандитское окружение, которое требовало от него быть другим и навязывало ему не свои желания!
А на самом деле он был этой точкой. В ней он был настоящим.
То есть если бы можно было очистить его от всей этой пены, то осталось бы эта точка. Такая малепусенькая точка Любви…
Которая называется Человеком в человеке. Которая есть в каждом.
Благодаря которой мы ходим, дышим, любим, страдаем, живём вообще, а не потому, что у нас есть руки, ноги, сердце, мозги. Она – основа нашей жизни.
Ах, если бы нам указывали на эту точку раньше, ещё при рождении!
Если бы окружали нас те, кому она дорога, кто только её хочет развить.
Она бы не затерялась тогда среди пустых желаний. И мы бы не профукали нашу жизнь, а сделали бы великое открытие — что всё, что есть в нас, — всё, что есть! — только для того, чтобы проявить её, эту точку.
Разжечь её. Что она и есть жизнь. Точка Любви в нас.
И рано или поздно, именно она приведёт нас друг к другу.
И злодеев, и праведников.
Тогда, в 1995 году, я вернулся домой через неделю после похорон.
Целые дни проводил в Иерусалиме, у Стены Плача. Сказали мне, что так надо.
Ну вот бродил я там, читал «кадиш», просил…Чего?!..
У меня было много вопросов… Всё больше о жизни… Для чего она такая?!…
Отец ушёл и унёс с собой часть себя во мне. Там зияла дыра. Надо было её чем-то залатать.
Именно тогда, похоже, я и докопался до своей точки.
Семён Винокур
|
| |
|
|
| smiles | Дата: Суббота, 24.07.2021, 17:02 | Сообщение # 536 |
|
добрый друг
Группа: Пользователи
Сообщений: 261
Статус: Offline
| очень понравилось, спасибо автору замечательных воспоминаний!
|
| |
|
|
| Щелкопёр | Дата: Суббота, 21.08.2021, 07:54 | Сообщение # 537 |
 дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 339
Статус: Offline
| Инжир
Первый раз Татьяна позвонила поздно вечером - когда я надеваю пижаму у туристов обычно рассвет и им надо срочно уточнять год рождения курицы для чахохбили на третий день тура.
Я привыкла.
Говорили мы недолго, всего два часа сорок минут и это Таня только перечисляла компании, которыми она управляет.
Уже под конец задушевной финансовой сводки Форбс, она сообщила, что у неё есть мечта. И мечту свою она исполнит в Грузии. Какая именно – об это подробнее на месте.
Наверно вы понимаете, что в списке психических состояний человека, управляющего заводами, фабриками, корпорациями и всякими другими стальнояйцевыми организациями, такого понятия, как «сомнение» быть не могло.
Доигралась, подумала я. Потому что, во-первых, на грузин сильно наговаривают, а во-вторых мои почки не такие уж свежие, они явно не приживутся.
Все остальные мечты у Тани должны были быть исполнены сорок миллионов пакетов акций назад.
Чем я поздним бюджетным грузинским вечером в пижаме со слониками могла помочь?
Да и не в пижаме я очень плохо исполняю мечты.
Затем мобильная связь стала стремительно портиться, Таня прокричала, что у неё сейчас переговоры на Фиджи и в исследовательской лаборатории по ядерному оружию наверно бронированные стены и не пускают сигнал. Шучу, не переживайте. И чтоб я встречала её 1 августа в тбилисском аэропорту и бюджет неограничен. Будем реализовывать нереализованное целых три дня. Всё, до встречи...
Я пошла в детскую и поцеловала детей. Потом до пяти утра я пила грузинский коктейль Блади Мери, когда чачу закусываешь помидором, и ждала утра, когда можно будет разбудить Гоги и начать нервничать дуэтом.
Уважаемый дядя Гоги, для меня просто Гоги за давностью знакомства, человек неординарный.
Для начала он сказочный винодел. Потом он неповторимый повар, сомелье, сырный сомелье, бариста, купажист, ремюер (погуглите).
Ещё он неповторимый певец, местами танцор, барабанщик и лошкарь (прикиньте). И на десерт он читает стихи так, что при мне олимпийский чемпион по греко-римской борьбе расплакался, как прыщавый студент второго курса педагогического факультета.
Цепляющихся за его вишневые деревья деревья гостей, обычно ласково тащат к автобусам, потому что остаться жить у Гоги всем трём миллионам посетителей в год нереально.
У Гоги, как у Якубовича, есть комната подарков, куда все рыдающие от неминуемого расставания затем из дома шлют ему картины, статуэтки, сушёные арбузы и письма со следами слёз, а бывало и розовой помады.
Он может всё, надеялась я. Поэтому Гоги обязан был спасти боевую подругу от ядерной боеголовки в случае провала.
Рано утром связь была не очень, по-видимому переговоры на Фиджи шли хорошо. Я успела вкратце описать неминуемое, задать координаты по датам и предупредить, что будет желание, которое надо будет исполнить. Да, Гоги, мычи-не мычи, а исполнить придётся. Слово гостя – закон. Сами придумали – вот и…
И оборвалось.
Оставалось четыре дня до прилёта, спаси и сохрани, гостьи.
Если вы видели картину Виктора Васнецова «Алёнушка», то имеете представление как я с раннего утра расположилась в тбилисском аэропорту.
С раннего это чтобы на всякий случай.
Ещё на всякий случай у меня была с собой фляжка с 73-х градусной чачей и осиновый кол.
Самолёт совершил посадку на 23 минуты раньше назначенного срока, чему я совершенно не удивилась.
Таня вышла чеканным шагом и обдала меня облаком духов, которых не существует в продаже для смертных.
Приятная железобетонная женщина около пятидесяти, ухоженная и благожелательная, как вся первая тридцатка списка самых-самых.
- Валечка, как я рада вас видеть, - обняла меня Таня, я расслабилась и почти перестала заикаться, - ну что, стартуем?
Со мной два помощника – Гена и Антоша (шкаф Гена кивнул, а шкаф Антоша поправил лацкан костюма Бриони и внутренне сфотографировал меня в профиль и анфас) мне придётся уделять немного времени неотложным рабочим вопросам. После Грузии у меня форум и конгресс.
А также пара межгалактических воин, пленум и гонка разоружения, хотела продолжить я, но по ширине плеч Антоши было понятно, что юмор в пуленепробиваемых лабораториях не в моде...
И мы выехали.
Первый день по столице прошёл отлично.
Татьяна искренне интересовалась вехами, периодами и царями. Восхищалась природой и вообще была отличной тёткой. Мы находились, наездились, поужинали с непродаваемым вином и они удалились в гостиницу на сон.
Про тайную мечту не было сказано ни слова.
Утром следующего дня мы выехали в Кахетию к Гоги. С ночёвкой.
За рулём должен был быть непосредственно Гена. Дорогу показывать должна была я.
Тане так было спокойнее, несмотря на платиновую страховку всего, что только может случиться с человеком в жизни. Но она была наслышана о правилах вождения горячих кавказцев.
Дорога была несложной, пару раз вышли подышать и доехали к обеду.
Начиналось самое эпическое.
Вышли из машины. В заборе Гоги в нескольких местах торчали ранее невиданные там пучки ромашек и ещё каких-то лютиков. Видимо для красоты. По лютикам я поняла, что нервничал Гоги не меньше моего.
Вошли во двор.
На маленьком столике возле груши, где раньше всегда валялись мелочи типа пепельницы, яблок и пары бокалов, сейчас лежала стопка бумаг максимально делового вида и две книги – одна на французском и одна на английском языках.
Старый, вечно лохматый и кашляющий кобель Буба сегодня был вычесан и прилизан и подозрительно не кашлял.
Подрезанную траву можно было измерять сантиметром – везде бы дало ровно двенадцать.
Квеври для вина обмыты и горлышками смотрели все в одну сторону – на гостей. Гравий, дорожки, покрашенные деревья – всё блестело как медный таз.
Гоги вышел с голливудской улыбкой шагающего на эшафот.
Его обычный внешний вид небрежного грузинского винодела был радикально изменён – белая сорочка с шейным платком (на случай европейского предпочтения) завершался народными грузинскими штанами с сияющими новейшими сапогами (на случай необходимости национального колорита). Это уже была паника.
О боже, какие гости, да где ж вы так долго, да мы заждались.
Буба попытался зевнуть и испортить причёску, но с летней кухни на него кто-то аккуратно гаркнул и метнул сливой.
Гостей завели в дом и рассадили.
Мариам, жена Гоги, занесла прохладительные напитки и начала расставлять немеряное количество бокалов для вина. Сын Гоги, Арчил, устроил подробную экскурсию по дому, винодельне и двору. Таня абсолютно органично вписывалась в домашнюю ситуацию, даже Гена с Антошей сняли пиджаки.
Гоги сжал мне руку и аккуратно вытащил на крыльцо.
- Валя, какое у неё желание?
- Гоги, пока не знаю. Она не говорит.
- Что ты со мной делаешь. Я составил список из сорока восьми возможных вариантов.
У меня на кухне вторые сутки не выключаются печи, готово грузинское меню, французское и шведский стол.
Полдеревни стригли кусты, красили деревья и чесали Бубу. Не спрашивай зачем.
Мы восстановили мост на реке на всякий случай. Вдруг она захочет с него прыгнуть.
Коней подковали – вай, да, конную прогулку решит.
На нашем базаре промыли улицы и всех продавцов одели в халаты. Весы отрегулировали.
Мужики с утра прошли по лесу отогнали подальше волков. Коров всех передоили, чтобы не мычали как оглашенные. Всем велено красиво одеться, вдруг фотографировать будут.
Дальше. Народный мужской хор в боевой готовности ждёт звонка. Танцевальный коллектив – один взрослый, один детский тоже ждут отмашки. Два лодочника с лодками на берегу готовы в любой момент вывезти показать нашу природу. На винограднике четыре человека если они захотят пообщаться с виноградом.
Вино поднял все восемь сортов за четыре лучших года. Чача самая моя лучшая, ну ты знаешь. Тамада с русским, английским и мегрельским (ну мало ли) тоже ждут.
В гостевом доме сменил подушки и кресла. Сетки на всех окнах не дай бог комары. Утром до 10 ни одна муха не пискнет, я предупредил.
Тётю Тамару, нашу местную сказительницу тоже привезём, если гости захотят легенды-сказания послушать. Пианино настроили тоже. Морду кабана со стены снимать или оставить – они не защитники экологии, ты не в курсе? Чтоб не обидеть ещё..
Что Она Хочет?
- Гоги, ждём ...
Гостей провели по дому, познакомили с домочадцами. В погребе устроили двухчасовую бесподобную дегустацию с горячими и холодными закусками.
На стол накрыли на террасе. Запах шашлыка от мангала смешался с ароматами вишни, черешни, инжира и акации.
Буба стоял по стойке смирно в метре от убийственного запаха и был готов уже хоть на химическую завивку, лишь бы кто-нибудь уронил сверху кусочек свининки.
Этаж грузинского перемежался с этажом французского. Красная икра пыталась съехать на чакапули и начать международные отношения.
Горячий домашний лаваш с молочным сулгуни привёл в восторг всех троих.
Расслабились все, даже сутки не спавший Гоги...
Оказалось, что Гена и Антоша умеют говорить очень тёплые тосты, а Таня даже попыталась поблагодарить хозяев за радушие на грузинском.
Перешли к анекдотам.
К восьми часам солнце начало садиться, Таня вдруг поднялась и попросила Гоги показать ей инжировое дерево.
Гоги провёл Таню и всех нас в сад.
Под лучами заходящего солнца проглядывались огромные, готовые лопнуть в любую минуту, иссиня-бордовые инжирины.
- Я когда была маленькой, - заговорила Таня, - то жила на Севере. И там почти не было фруктов, только мороженые. Но однажды мой папа привёз откуда-то пакет вот такого сочного инжира и сказал, что он из Грузии. Я его ела целую неделю по одной штучке.
Папа рано умер, потом мама. Мне пришлось одной пробиваться. Но когда я вспоминала тот инжир, мне становилось тепло.
И много лет у меня было заветное желание - приехать в Грузию, увидеть этот инжир и может на секунду прикоснуться к папе.
Гоги потянул ветку вниз, выбрал самый большой плод, сорвал его и обеими руками протянул его Тане. Таня прижала его к губам и заплакала.
Гена закурил, Антон отошёл к забору. Мариам и я тоже плакали.
А Гоги обнял Таню и они стояли так долго-долго.
- Ваш отец всегда смотрит на вас с небес. И мама. И сейчас они с вами.
Это инжировое дерево ваше. Я вам его дарю. В любое время вы можете приехать сюда и вспомнить родных.
Я бы очень хотел быть таким отцом, которого дочка или сын вспоминают через сорок лет со слезами.
--------------------------
Поздно вечером были и песни и танцы, а утром конная прогулка и речка на лодках.
Таня была счастливая и спокойная, а Гоги больше не нервничал, но много курил.
А вечером третьего дня она увезла в подарок ящик самого сладкого инжира из самого сердца Грузии.
Валентина Семилет
и ещё один рассказик того же автора:
Полоумные
Валь, вы там все полоумные, честное слово.
В общем, приезжала я в Тбилиси 4 числа, на 3 дня. Квартиру сразу посмотрела, шикарная, не обманул риэлтор. Покупаю короче, поздравь меня, будет у меня теперь свой угол в Тбилиси.
И закончили все обсуждения за 4 часа, я прям удивилась как мы три недели предварительно её не обмывали как Ленкину. Ну молодцы, думаю, считай европеизировали джигиты.
Ты опять в свою Рачу умелась, не увиделись мы, ладно, ничё, думала в мае нормально приеду, погудим. Но я не думала, что выйдет всё совсем по-другому..
-------------------------------------
Бабушка мне сказала обязательно заехать к её старой знакомой тёте Нане, она в Тбилиси тоже живёт, дети, внуки, собаки.
Ну на второй день я гостинице позавтракала и звоню ей.
Она как услышала чья я внучка, мать моя, что тут началось. «Людына внучка! В Тбилиси! И в гостинице!! Горе моей седой голове! Лали, Мери, вы это слышали?! Зовите Зуру скорее, дети все сюда, галопом за Аней!».
У меня чуть мобильник из рук не вывалился от её эмоций. Я ей говорю: «Да не переживайте, я хорошо устроена, я просто заехать хочу на часик передать от бабушки посылку».
В трубке что-то заклокотало. «На часик?! Да ты что, деточка, приезжай жить у нас!».
Я говорю: "Диктуйте адрес, я такси возьму, приеду". Она про такси как услышала, её там чуть на месте не парализовало. "Даже не думай, - кричит, - сейчас мой сын Зура за тобой приедет, в какой ты гостинице?!»
Думаю, что ж бабушка такую подругу близкую скрывала. Вот это дружба.
Только две вещи могли так сплотить людей – или они воевали вместе или кого-то вместе убили и закопали.
И хранят тайну 40 лет. Других причин так нечеловечески переживать за внучку старой знакомой я не придумала.
Приехал Зура. С букетом цветов. Туфли надраены, в салоне машины чище, чем в операционной. Одеколон на всём – на Зуре, на его куртке, на сиденьях, на гортензиях из букета.
Зашёл так, что казалось идёт забирать невесту. Открыл мне все двери.
Между воевали и убили я всё же выбрала убили...
Приехали к тёте Нане. Старая огромная квартира, потолки, по-моему, 5 метров. Посередине накрыт стол..
Вот как тебе описать этот стол..
Вбей в гугл «грузинская кухня», и первые 3 страницы результатов поставь в два этажа и частично на рояле. Всё. Во всех вариациях.
Тётя Нана вызвала второго сына и дочку с семьями срочно к себе. Ещё племянников и каких-то дедушек. Потом зашли с тазами хачапури одни соседи, присоединились. Вторые соседи интеллигентно занесли 3 канистры каких-то жидкостей.
Я говорю: «Тётя Нана, мне завтра вечером улетать, я это всё до августа есть буду». Она при слове «улетать» грозно взялась за сердце.
За бабушку мою пили три раза отдельными тостами. Мужчины вставали. Я подумала, что бабушка сейчас, подметая дома полисадник и гоняя дворовых кошек, обыкается.
Не выдержала, спрашиваю: «Тётя Нана, а вы с бабушкой сильно дружили наверно, долго?».
"Нет, - говорит, - деточка. Я Люду видела два раза в жизни. Молодая я тогда была, у меня Джемалу два года было и кашлял он сильно, два месяца исходил ребенок. Ничего не помогало, кому только не возили. А бабушка твоя у нас педиатром по распределению была в Тбилиси, только после мединститута, девочка совсем. И она спасла мне сына. Я после этого всю жизнь за её здоровье свечку ставлю."
Все гости там чуть не рыдали, господи. Джемал подошёл, поцеловал мне руку, как будто это я его вылечила.
Вот откуда у вас столько энергии, Валя. Если радуетесь, то потолок поднимается. Если горе, то чтоб сердце остановилось...
Я сидела, хлюпала носом, про квартиру свою новую забыла.
Каждый тост - тебя как выворачивают наизнанку. Каждая речь почти что интимная, личная. Кто-то чужой заглядывает тебе в душу и что-то туда кладёт. Или забирает тяжёлое. Или зажигает надежду.
Я к психологу когда ходила прошлый год, так его выгребание из меня внутренностей близко не стоит по уровню воздействия, понимаешь.
Везде в мире собраться посидеть – это расслабиться, повеселиться, легко, без напряга.
У вас же это совокупность оскаровскай драмы, киноэпопеи, мюзикла и комедии. А на десерт юбилейный концерт. Как вы там все с инфарктами ещё не ходите, я не знаю.
Осталась я тёти Наны на ночь, куда уж было ехать. Она зашла меня поцеловать на ночь и принесла тёплые носки. Я там чуть подушку не обрыдала.
Утром Зура варил кофе. Я сказала, что выпью кофе и пойду. Он спросил: «А как же завтрак?», - и кивнул на 8 полных хозяйственных сумок у холодильника. У меня помутился рассудок. 9954 вчерашние калории пока что плотно за меня держались.
«А когда у вас день рождения?», - поинтересовался вдруг Зура.
«27 февраля», - ответила я. «О, совсем скоро. Надо бы его как-то немного отметить пока вы тут.. - задумчиво продолжил он, - пока давайте завтракать, а потом совершим лёгкую прогулку по городу, я покажу вам хорошие места и хороших людей».
Валя, тебе описывать, что завтрак длился 4 часа и закончился ручной лепкой хинкали всем подъездом. Что лёгкая прогулка по городу переросла в осмотр всех достопримечательностей страны в радиусе 250 км. Мы облазили два города, четыре храма и три музея.
А хорошие люди звонили Зуре каждые полчаса и мы ехали то к одним, то к другим знакомиться, есть шашлык, пить лучшую чачу в Тбилиси, петь под гитару и даже играть в подкидного дурака. В 4 утра мы ели мороженое на каком-то красивом мосту.
Кстати, он не женат...
Я вылетела только через 3 дня.
Вчера Зура позвонил и сказал, что билет на вечер 26 февраля он мне уже взял..
|
| |
|
|
| Kiwa | Дата: Вторник, 31.08.2021, 14:16 | Сообщение # 538 |
 настоящий друг
Группа: Пользователи
Сообщений: 698
Статус: Offline
| ЕХАЛИ ЦЫГАНЕ
Ну такой это лихой и предприимчивый народ, что просто диву даёшься!
Как-то ехала я междугородним автобусом из Одессы в Черновцы. Дело было перед праздниками, народу в салоне — не протолкнуться, а тут два цыгана лезут с огромными мешками. Ну куда вы, куда? Пассажиры их усмиряют, мол, и так тесно; а они в крик: у нас билеты, вот! Два!
Лезут себе на задние сиденья, расталкивают всех. И как только автобус тронулся, из этих двух мешков с шумом и гамом полез дружественный нам цыганский народ! В юбках своих, с мешками поменьше, с торбами. И все вокруг с ужасом наблюдали, как эти двое с билетами размножались там, на заднем сиденье, а мне было забавно и смешно.
Потому что вспомнила я одну историю…
Есть у нас в семье любимый родственник по имени Сашка-музыкант. Ужасно талантливый, находчивый и радостный. Давным-давно, когда Сашка ещё учился в мединституте, он подрабатывал в цыганском ансамбле.
Нет, Сашка не цыган. Наоборот. Дело в том, что на все цыганские ансамбли — их же было у нас несметное количество — не всегда хватало настоящих цыган, тем более владеющих музыкальными инструментами. Их еле-еле хватало на те ансамбли песни и пляски, которые выступали на правительственных концертах и новогодних «огоньках». Поэтому в цыганские ансамбли брали всех мало-мальски кудрявых, черноволосых, темноглазых, желательно с горбатыми носами...
Вот. Поэтому в Сашкином ансамбле играли Филя Ройзман, Семён Майзель, Гришка Гольд и сам Сашка по фамилии Шустер. Причём Сашка был рыжий, как гриб лисичка, — но он, представлявший в группе вокал, единственный имел в своём песеннике, любовно именуемом «скулёжником», песни на цыганском языке.
И такие вот цыгане были приглашены в одно горное село играть на свадьбе дочери местного цыганского барона.
Это был незабываемый для Сашки день. В век прогресса, телевидения, КПСС и автомобилей за музыкантами в центр Черновцов приехала обычная телега. В неё была запряжена огромная лошадь с влажными глазами и лохматой бахромой на ногах. Такой себе битюг-тяжеловес по имени Бабетта. Правил телегой ездовой Мирча, колоритный цыган, в шляпе, с усами и горячими бешеными глазами, к которым доверия не было. Красота!
Наши музыканты не сильно обрадовались этому транспорту: им, таким утончённым студентам-медикам, было стыдно — а вдруг их увидят знакомые девушки!.. Но лошадь неслась резво и быстро выехала из города. И от холода возница прикрыл колени музыкантов вонючим битюжьим одеялом. Ну тем самым, которым он Бабетту закутывал в конюшне.
Играть пришлось на улице, стоя на тракторном прицепе. Свадьба была потрясающая! Очень богатая.
Гости соревновались с невестой по количеству золота на руках, шее и во рту.
Народ разгулялся, Сашка упоённо выл с прицепа: «Ай, нэ-нэ-нэ, ай нэ-нэ…» Некоторое напряжение в веселье внёс участковый Дуда, тоже цыган, с роскошными кудрями, выбивающимися из-под милицейской фуражки. Он появился в самый разгар с щедрыми дарами и пистолетом на боку. Участковый быстро разошёлся, шмякнул фуражку оземь и с восторженными криками пошёл плясать, топать пятками, при этом не забывая придерживать кобуру, с которой не сводили глаз и хозяева, и гости. Очевидно, прецедент уже был...
Свадьба закончилась благополучно, в драках почти никто не пострадал, правда, невесту традиционно украли. Но жених раскапризничался, что он вообще тогда уйдёт с этой свадьбы — подумаешь, какая цаца, — и женится на другой. И тогда невеста бегом-бегом прискакала назад как ни в чём не бывало. Конфликт был улажен переговорами жениха с отцом невесты об увеличении приданого за нанесённые оскорбления.
Гости разошлись. Молодые ушли в дом. С музыкантами щедро рассчитались, они собрали аппаратуру и стали искать ездового.
Мирча-ездовой, тоже хорошенько отгуляв на свадьбе, бесконтрольно спал в траве, прикрыв лицо шляпой.
— Мирча! — Сашка потряс ездового за плечо.
— Э? — спросили из-под шляпы.
— Запрягай, Мирча!
— Зачем? — поинтересовался тот.
— Нам ехать надо! — продолжал Сашка трясти Мирчу.
— Куда? — полюбопытствовал ездовой, пытаясь затянуть беседу и ещё немного поваляться.
— Домой, в Черновцы!
— О! Это далеко! — отрешённо посетовал Мирча.
— Мы доплатим, — в отчаянии пискнул Филя, — только запрягай.
Под шляпой помолчали, посопели, повозились и глухо раздалось:
— Подведите мене до коняки!
Без особой надежды музыканты всё же подхватили Мирчу под руки и поволокли его к битюгу, что мирно объедал деревья в хозяйском саду.
— Так… коня… уже… вижу… — с интонациями Вия, положив ладонь на морду Бабетты, произнёс Мирча. — Теперь идём искать телегу…
Двое волокли Мирчу, который, в свою очередь, вяло тянул за собой упиравшегося битюга. Наконец телега была найдена.
— Теперь будем запрягать, — пообещал Мирча, свалился в телегу и захрапел.
Стояла холодная осенняя ночь, дул пронзительный ветер, на столбе одиноко скрипела тусклая неуверенная лампочка, беспрерывно, дерзко и угрожающе кричала какая-то птица, во двор набежала целая стая собак и принялась с интересом наблюдать за музыкантами, плотоядно облизываясь. А Мирча спал, натянув на себя Бабеттино одеяло.
— Ой!.. — растерялся Филя.
— Мама… — испуганно произнёс Гришка.
— Господи!.. — в страхе позвал Сема.
— Мирча! — гаркнул находчивый Сашка, обратившись к тому, к кому надо. — Запрягай, Мирча! Волки! Коня воруют, Мирча!!!
Не открывая глаз, ездовой резво вскочил, в несколько секунд запряг Бабетту и сел на козлы. Н-но! — и музыканты выехали из подворья под злобный лай собачьей стаи.
— Проснись, Мирча! — взмолился Сашка.
— Не бойсь, — пробормотал сонный Мирча, — Бабетта до Красноильска сама дорогу знает, а там я уже всегда просыпаюся.
Бабетта резво понесла по сельской грунтовой дороге. Ехали молча, опасливо вглядываясь в придорожный лес, пока не услышали приближающийся цокот копыт. Ездовой проснулся, заозирался суетливо и, увереннее взявшись за вожжи, кинул деловито за спину:
— Это, наверно, Петро Кабек з Залуччи, он всегда музыкантов после свадьбы догоняет. Прячьте гроши, хлопцы, бо отнимет.
Ребята зашуршали, пряча деньги в футляры инструментов. Но это был не Петро Кабек. Хуже. Это был участковый Дуда.
— Ромалы! — спешившись, обратился участковый к Майзелю, Ройзману, Гольду и Шустеру. — Отут кладбище недалеко.
— Очень интересно!.. — попытался пошутить Филя.
— Так давайте по дороге зайдёте туда и моему тату поиграете, хлопцы. Очень уж мой тато музыку уважал!
Музыканты оцепенели.
— Не… — неуверенно ответил Сашка.
— Пане музыкант, — обратился Дуда уже только к Сашке как главному и завозился с пуговкой кобуры, — пойдём, пане музыкант. Тут же недалеко!
— Я не пойду, — решительно ответствовал Сёма, — я на похоронах и вообще на кладбищах не играю. Принципиально!
Воинственный Филя Ройзман, известный среди цыган матерщинник, уже было открыл рот, чтобы начать обзываться, но тут участковый расстегнул наконец кобуру — и плохие слова застряли у Фили в горле.
— Пошли, хлопцы… — предложил участковый миролюбиво, даже приветливо.
Музыканты безмолвствовали. Участковый сделал вид, что вытаскивает пистолет. Музыканты сделали вид, что встают. Участковый вытащил пистолет. Музыканты встали… Быстро похватав свои инструменты, они спрыгнули с телеги, оставив протрезвевшего трясущегося Мирчу ожидать на дороге.
— Играйте уже! «Сырбаску»! — приказал Дуда, когда они пришли на место, и забился в конвульсиях раскаяния, приговаривая: — Тато! Тато! Я пришёл, твой сын неблагодарный! — и размазывая слезы по лицу рукой, в которой держал пистолет Макарова.
Сашка, Сёма, Филя и Гришка завели веселую плясовую «сырбаску», от страха впервые в жизни отчаянно фальшивя.
Ночь в горах чёрная, глубокая, густая, плотная. Особенно перед рассветом. Но именно в это время на рынок в Красноильск или в Черновцы едут на телегах люди, чтоб успеть туда пораньше со своими сыром, бараниной, травами, грибами, ягодами и шерстью.
Каково было их изумление, когда со стороны мрачного ночного кладбища они вдруг услышали звуки скрипок, аккордеона и саксофона…
Мороз побежал по коже, хозяева хлестнули вожжами коней и постарались побыстрее проехать этот страшный участок дороги. А потом ещё долго рассказывали всем в округе, что по ночам на Залучанском кладбище музыки играют, а около кладбища стоит телега, и в неё запряжена немыслимых размеров чёрная лошадь, а на козлах сидит чёрный страшный человек и смеется-заливается нечеловеческим смехом… И добавляли уже каждый своё, кому что привиделось или кто уже что придумал.
Сегодня наш Сашка — известный и уважаемый врач. Но иногда в кругу друзей нет-нет да и вспомнит он свою цыганскую юность, когда играл он на свадьбах и встречал там уйму невероятного, колоритного народу. И никогда, говорит Сашка, никогда он не испытывал такого многообразия и ослепительной яркости жизни, как тогда, глубокой чёрной ночью, когда играл «сырбаску» на цыганском кладбище покойному отцу участкового милиционера Дуды…
|
| |
|
|
| Рыжик | Дата: Суббота, 11.09.2021, 01:37 | Сообщение # 539 |
|
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 322
Статус: Offline
| ОЙСТРАХ....
– А теперь, – провозгласил хозяин дачи, – слово творческой интеллигенции! Пускай нам что-нибудь расскажет Юлик. Вообще-то он держит шинномонтажную мастерскую. Но он дружил с великим Давидом Ойстрахом!
– Ну, «дружил» – это, пожалуй, слишком, – засмущался Юлик. – Просто мы какое-то время жили в одном дворе. Да и потом, разница в возрасте. Ойстраху тогда было восемнадцать лет, а мне всего годик. Так что когда он через тридцать лет приехал на гастроли в Одессу и пришёл к нам во двор, то он меня, конечно, вспомнил, а я его – нет.
Но про этот визит великого музыканта я буду рассказывать своим внукам...
Конечно же, его обступили все соседи. «Додичек, солнышко, какой же ты роскошный красавец, – запричитала портниха Кривохатская, пытаясь пощупать ткань на его макинтоше. – Почувствуй себя как дома, сними макинтош, присядь на скамейку…»
– «Я к вам на несколько минут», – улыбнулся маэстро. «Ну так присядь на несколько! В смысле, конечно, минут, а не скамеек».
– «Ну хорошо, присяду», – согласился Ойстрах. «Нет, макинтош сначала сними!»
– «Ладно. Вот. Снял. Дальше что?»
– «Ничего. Просто я хочу посмотреть подкладку…
А кто тебе первым сказал, Додичка, что с твоим талатом и, главное, трудолюбием ты должен немедленно ехать в Москву, помнишь?» – «Вы, мадам Кривохатская, вы, – закивал головой Давид Фёдорович. – Конечно, помню…» – «А мы разве такого не говорили?» – заволновались остальные соседи.
«Ой, что вы вообще могли делать, кроме как говорить? – выступил вперед Рудик, заправщик сифонов. – Но это я сказал главное. Я сказал: «Додик, если у твоих родителей не хватает денег, чтобы отправить тебя в столицу, мы скинемся, кто сколько может. В конце концов, я дам в сифоны своих клиентов чуть меньше газу, но зато мы все вместе дадим тебе путевку в большую жизнь!..»»
– «Спасибо, дорогие мои, спасибо…» – прослезился великий скрипач.
«А знаешь, почему мы все так настаивали, чтобы ты уехал в Москву? – неожиданно поинтересовался Рудик. – Просто, если бы ты ещё несколько месяцев на нашей галерее по двенадцать часов в день продолжал пилить свои гаммы и упражнения, у нас бы уже просто мозги из ушей повылазили…»
– «Понимаю, – рассмеялся маэстро. – Но сегодня на мой концерт вы, надеюсь, придёте?»
– «Ой, Додичка, ну зачем? Что мы там понимаем в твоих арпеджиях и сольфеджиях? Вот если бы ты сыграл там фрейлехс…»
– «Давид Фёдорович, – насторожился администратор филармонии, который сопровождал Ойстраха. – Я только вас умоляю… Программа утверждена областным комитетом партии. Там чётко сказано: Бетховен, Чайковский, Брамс. Сегодня на концерте будет сам первый секретарь Коноводченко со всем своим глубокоуважаемым бюро. Может быть, они и не знают, как звучит фрейлехс, но любое отступление от программы… Эти дикари перекроют вам весь кислород на Одессу»...
– «Перестань, Леопольд, – успокоил Ойстрах своего администратора. – Ну что ты меня уговариваешь… Разве я сумасшедший? И всё-таки вы приходите, – ещё раз пригласил он соседей, уже выходя на улицу. – А вдруг вам и Бетховен понравится… В моём исполнении».
И знаете, они пришли.
«Не послушать – так посмотреть», – объяснил заправщик сифонов Рудик администратору Леопольду, забирая у него двадцать пять дефицитнейших контрамарок в окошке у филармонии. А потом был концерт, и Ойстрах играл как бог, и одесская интеллигенция взрывалась аплодисментами.
А товарищ Коноводченко со своим бюро мирно дремал в первом ряду, время от времени заглядывая в бумажку и с удовлетворением убеждаясь, что всё идёт по той программе, которую наметила Коммунистическая партия.
Потом Ойстрах играл на бис, а когда стало понятно, что сейчас он исполнит последнее произведение, он вдруг подошёл к рампе и заговорил: «Друзья, – сказал великий артист, – сегодня в зале находятся люди, которым я обязан, может, не меньше, чем своим родителям и учителям. Если бы не они, возможно, моя жизнь сложилась бы по-другому. Это мои соседи. Я обратил внимание, что за время концерта они успели полюбить серьёзную классику. Поэтому сейчас для вас, мои дорогие, – композитор Бетховен. Фрейлехс… В обработке Брамса»...
И он заиграл фрейлехс, украшая его виртуознейшими пассажами.
И зал осатанел от восторга.
И даже товарищ Коноводченко со своими товарищами тоже необыкновенно оживился, думая, как видно, о том, что вот когда этот самый Бетховен писал свои сочинения в одиночку, то у него просто мухи от скуки дохли. А вот как соединился с Брамсом – так и получилось довольно миленько…
|
| |
|
|
| papyura | Дата: Пятница, 24.09.2021, 06:36 | Сообщение # 540 |
|
неповторимый
Группа: Администраторы
Сообщений: 1746
Статус: Offline
| Марк Азов
ОНА И ОН
Размеры Вселенной были в десять раз меньше нынешних, и вещество прозябало в полной темноте – первые галактики только-только разгорались. Именно они положили конец продолжавшейся полмиллиарда лет тьме и стали началом знакомого нам мира, пронизанного светом со всех концов небесной сферы.
Из научных гипотез
ОНА. Неправда, что у него нет лица. Просто его никто не видел. Я никогда не забуду эти фиалковые глаза, которые смотрели на меня, а жили отдельно. Его пальцы лепили меня из кости. При каждом прикосновении кость становилась податливой и пластичной, наполнялась прозрачностью, пронизанной сетью пугливых прожилок. Пальцы уже ваяли мою шею, а глаза смотрели мимо уха, которое стало невыносимо горячим от его дыхания. Неужели он не чувствует, что происходит со мной, когда под его пальцами набрякли груди и пробудились соски. Они побежали дальше… Погоди! Дай мне опять улететь в сладкую пропасть!.. Неужели ты не видишь, что творишь?
ОН. Я думал, прекраснее Первого уже не получится. Но эта, Вторая, превзошла мои ожидания. Стоит прикоснуться, и она расцветает под руками. Нет, не расцветает, а обжигает…Ну, зачем ты так дышишь, милая? Если твоё дыхание ещё раз прервётся, я захочу умереть с тобою вместе.
ОНА. Ты бог.
ОН. Как ты сказала?
ОНА. Ты мой бог!
ОН. А ты думала, хирург?…Ну не падай, пожалуйста.
ОНА. Ноги не держат.
ОН. Такие крепкие ноги? Точёные ляжки. Железные икры. Арка стопы – сон архитектора будущих времен.
ОНА. Обними меня. Я хочу жить у тебя подмышкой.
ОН. Что я делаю?! Я обнимаю её, а необъятная Вселенная так и осталась не объятой. Да и чёрт с ней! Мы вдвоём падаем в бездну среди чёрных звезд, и нам нет до них дела.
ОНА. Вот так, крепче, ещё крепче, раздави меня.
ОН. Я так и сделаю, я раздавлю тебя!
ОНА. А-а-а!.. Ты раздавил меня, и вот, я, наконец, живая. Где мы?..
ОН. В раю.
ОНА. А почему темно?
ОН. Разве ты меня не видишь?
ОНА. Только тебя. Твои фиалковые глаза.
ОН. А я твои яростные зрачки, расширенные до взрыва сверхновой. Но мне нельзя было это видеть так..
ОНА. Почему? Ну почему?
ОН. Сказать ей? Нет, невозможно. Она этого не вынесет, и я ее потеряю.
ОНА. Унеси меня, потихоньку, не зажигая света. Я чувствую – тут кто-то есть.
ОН. Как она может это чувствовать?
ОНА. Я не чувствую, я терзаюсь! Ты был здесь до меня неизмеримо долго… За тобой тянется целая жизнь, а я только что вырисовалась из ничего. Не я первая.
ОН. Ты единственная! Я способен сотворить женщину совершеннее тебя: с жемчужной головкой на возвышенной шее, с мраморными храмами грудей, с идеально выпуклым щитом живота и свободным разлетом бедер, с ногами, бесконечно ниспадающими с высот, и кожей, подобной бледно-розовому рассвету, либо цвету луны, а можно – чёрного дерева… Но я не стану этого делать, чтоб не потерять тебя, потому что ты и раба моя, и царица!
ОНА. Да я, наверно, не лучше, но я родилась при свете твоих фиалковых глаз, заснула у тебя подмышкой и боюсь просыпаться. А вдруг все размоется , станет серым, как жизнь.
ОН. Откуда ты знаешь про жизнь?
ОНА.Я знаю всё, что ты думаешь. Ведь ты во мне. Унеси меня отсюда. Мы должны остаться одни, иначе всё кончится.
ОН. Какая ты лёгкая!
ОНА. Это я взлетаю.
ОН. А что щекочет мне грудь?.
ОНА. Мои ресницы.
ОН. Люди! Если на кого-то из вас обрушится такая любовь, берите на руки и несите куда глаза глядят, пока не упадёте вместе. Второго раза не будет!..
* * *
ОНА. Что это?! Я не хочу этого видеть! Оно ужасно!
ОН. Ну что ты, милая? Это всего лишь свет. Вселенная должна была зажечься когда-то. Видишь, сколько звёзд? Выпали звёздные ливни.
ОНА. Но почему сейчас? Я не хочу сейчас!.
ОН. Но ты сама виновата. Вернее, мы оба. Какая тьма может выдержать такую любовь?!…
ОНА. Ну почему я не любила его чуть меньше?! Мы бы не высекли огонь из тьмы. И наш сладкий обман продолжался бы. А так… Открылось, что мы не одни. Рядом лежал человек, то ли ещё не до конца сотворённый, то ли убитый. В боку была рана, стянутая и зашитая.Кто это?
ОН. Твой муж. Он пока под наркозом.
ОНА. Муж?.. А разве не ты мой муж?
ОН. Я твой бог. Ты же сама сказала. Я сделал тебя из его ребра, ты плоть от плоти его, и кость от его кости. И сказал, что оставит он отца и мать своих и прилепится к жене своей, и станете вы вновь единой плотью… И в муках ты будешь рожать детей ему, и будет к нему влечение твоё, и будет он властвовать над тобою.
ОНА. Не хочу!
ОН. Я тоже уже не хочу. Всё во мне кричит: “не хочу!” И звёзды сбиваются со своих путей от этого моего крика… Но я всё-таки Творец, а не подлец. Я искренне хотел добра своему творению Я сказал: “Нехорошо человеку быть одному”, – и он согласился на операцию, и я навёл на него глубокий сон, и взял из его тела тебя… А выходит, пока он спал, я его обманул, и из окровавленной кости его сотворил женщину для себя…
ОНА. Я люблю только тебя.
ОН. А я люблю не только тебя, но и свою работу. Этого ты не поймешь, потому что ты женщина. Но вообрази, жизнь моя, что у тебя уже есть дети. Разве ты предашь своих детей ради самой сладкой, отчаянной, безумной любви? Ты их оставишь не рождёнными?
ОНА. Не знаю.
ОН. Но я-то знаю. Я сам сделал так, что детей твоих и детей от детей твоих, и внуков от внуков станет, как звёзд в пространстве. Созвездиями станут города, а страны галактиками. На то, чтобы только толкнуть, запустить этот механизм, мне понадобилась вечность.
ОНА. И она легла между нами, твоя проклятая вечность.
ОН. Но тебя не было, я был один и, согласись, я не мог оставаться один навечно. Это невыносимо.
ОНА. Бедный, мой бедный бог!.. Ты уже не один, я рядом. Вот она я, смотри же, открой свои фиалковые глаза!
ОН. Какие глаза? Ты их выдумала. У меня нет облика.
ОНА. Ладно. Не надо. Лишь бы ты любил меня.
ОН. А разве я тебя не люблю? Я даже плачу впервые в вечности, отдавая тебя чужому человеку. Но я уже не могу, не имею права, остановить жизнь, обещанную твоим детям. Я сам нашёл тебе мужа, сам назначил тебя матерью. Как от меня разбегаются звёздные миры в радужном шаре вселенной, так от тебя будет разливаться по планете род человеческий.
ОНА. Когда твой радужный шар раздуется до невозможности и лопнет вместе с моим родом человеческим, ты пожалеешь.
ОН. Уже пожалел…
ЛЮБОВЬ
– Как бы ты назвал это животное?
У меня что-то вертелось на языке, но никак не выговаривалось…
– Кошка?
– Ага, кошка.
– А это дерево?
Мне очень хотелось ему угодить…
– Смоковница.
– Ну да, я так и думал.
– А самого тебя как зовут?
– Как?..
– Ты будешь – Адам. Что значит просто человек.
– А ты тоже Адам?
Он рассмеялся:
– У меня совсем другое имя.
И ушёл, оставив меня в недоумении: значит, Он не человек. Но и не кошка, и не смоковница. А кто же?..
Меня терзало любопытство, разрывало на части желание всё узнать и всё назвать. Вот ещё дерево, ещё животное… Оно сказало «ав» и понюхало мою ногу. Я как будто раздвоился… расчетверился, гоняясь по саду за порхающими, улетающими, уползающими существами, и, натыкаясь на неподвижные деревья, стучал кулаками по стволам и не мог достучаться.
Теперь, по прошествии времени, я понимаю, почему дети плачут: окружающая неизвестность и собственная бессловесность гнетёт их, как голого человека – ночь в первобытном лесу.
Но ребёнок, когда он терпит неудачу, пытаясь накрыть ладошкой солнечный зайчик, не отчаивается и, смеясь, повторяет опыт ещё и ещё, пока не повзрослеет. Я же усваивал новое, как забытое старое. Моё неведенье обреталось в теле взрослого мужчины, и я, совершая свои детские открытия, стремился догнать своё взрослое тело и сравняться с ним…
И всё же они существовали отдельно: душа и тело, – пока не появилась Она.
Накануне вечером Он сделал мне укол, и ночь прошла без головной боли, которая редко меня отпускала, не знаю почему. Проснулся я, правда, с ломотой во всём теле, и поспешил в сад, вдохнуть свежего воздуха. Как всегда, прилёг под смоковницей. Это мое именинное дерево – здесь он назвал меня Адамом… Как вдруг почувствовал, что я под смоковницей не один, и тотчас увидел: по другую сторону толстого ствола, в плетёном кресле, полулежало существо с полотенцем на лбу.
Из меня будто выпустили воздух, и в растерянности я оглянулся. Он стоял на ступеньках и посмеивался. …К чему удивляться? Надо привыкать к тому, что ты не один… Но она вовсе на меня не похожа. Даже наоборот. И даже солнце сквозь вырезы в листве смоковницы осыпало её тело бликами совсем не так, как моё. Ей доставался свет, мне оставались тени…
Лёгкой мерцающей рукой она сняла со лба полотенце, волосы разбежались огненными змеями, и я увидел глаза, зелёные и прозрачные, как вода над водорослями, и в них, как в ручье, играли серебряные рыбки – это она смотрела на меня с той же радостью, с какой смотрел на неё я.
Да, теперь я смотрел на неё иначе. Поначалу её появление разрушило едва устоявшийся мир: оказывается, я здесь не один. Теперь же мой мир обрел равновесие: я не один – на другом конце качелей моя прекрасная противоположность!.. И к тому же мне замечательно повезло: она знала ещё меньше меня! Она ничего ещё не знала, её настежь открытые глаза, как две зеленые луны, обежали весь мир по кругу и, наконец, остановились на мне с мольбой о помощи. Я был для неё таким же могущественным хозяином всего сущего, каким для меня был Он. Он уже не стоял на ступеньках и не усмехался – Он исчез. И я приступил к его обязанностям.
– Как бы ты назвала это животное?
Её губы открылись и уже не закрывались, а кошка ушла.
Я хотел спросить про смоковницу, но губы были так похожи на лепестки ночного цветка, что я спросил о цветке, хотя сам ещё не знал его названия, знал лишь, что он открывается ночью, и мы оба стали смеяться, и так дружно смеялись, что даже взялись за руки… и я испугался.
Это были руки неземного существа – они ничего не весили. Я испугался, потому что посягнул на что-то недозволенное, священное. Но и она испугалась тоже. Она убежала от меня… Бежала испуганным жеребёнком. А моё сердце падало куда-то с болью: так убегала от меня на тонких девчоночьих ножках моя первая любовь…
Откуда это воспоминание? Разве я жил раньше?..
Она убегала, но следом разматывалась невидимая паутинка, которая отныне соединяла нас. Время раскололось на ожидания и встречи. И никакого другого смысла не имела жизнь. Мы видели только друг друга, даже когда смотрели в разные стороны. Томительней всего была ночь в ожидании рассвета, а рассветом была она для меня, я – для неё. И день окрашивался светом её огненных волос, и она не шла, она летела факелом, брошенным в меня.
А наступающая ночь грозила новой разлукой, и однажды мы не выдержали томления ночи, и, не сговариваясь, одновременно выбежали в сад. Какой-то невидимый проводник вёл нас в укромное место среди кустов, а что там делать, мы почему-то знали сами. Земля и трава пахли влагой, её губы тоже… И она позволила рукам обежать мои новые владения и раскрылась, как тот неведомый ночной цветок… И случилось то, что, наверно, было до того, как Он отделил её от меня. Я, наконец, понял: мы всегда были одно. И утонул в ней…
А Он сделал вид, будто не заметил, что его операция не удалась и мы снова единое существо. Утром, как ни в чём не бывало, Он повёл нас, совершенно невменяемых, на очередной урок.
– Это дерево, – сказал он, – называется олива, а это – гранатовое дерево. Вы можете делать, что хотите, срывать любые плоды… А это – Он указал на едва заметную маленькую дверь одноэтажного домика в конце сада, – служебное помещение, вам там нечего делать.
Ну кто бы стал спорить? Весь его вид не допускал возражений: небесного цвета курточка, такая же шапочка, идеально округленная бородка и очки с розовато-дымчатыми стеклами.
Но зачем Он это сказал? Теперь нас неумолимо тянуло к запретной дверце. Особенно её. Ведь она только начала знакомство с жизнью. Он сам ежедневно требовал: «Познавайте, познавайте – вы должны стать людьми!»
И мы старательно познавали… друг друга. И уже не относились к этому со священным трепетом. Она, играя, выскальзывала из моих рук, убегала и однажды заигралась настолько, что спряталась за той самой дверью… Я дернул дверь – она держала её изнутри – но я был сильнее, отворил и оказался в домике. Стены в ячейках… Над ячейками длинная надпись… Я сперва прочитал, а потом только понял, что умею читать… «Картотека Реабилитационного центра».
В ячейках лежали абсолютно одинаковые папки. Но две лежали на столе. И она тут же схватила одну из них. Мне осталась вторая. Я раскрыл и …увидел себя! Внутри была фотография. Дальше шла какая-то фамилия, наверно, моя, а под ней строчка: «амнезия вследствие травматического шока».
Папка дрогнула вместе с моей рукой, и из нее вывалились еще фотографии… На одной – она, то есть, она и я. Вместе. Значит, мы знали друг друга!..
Я оглянулся на неё, она тоже держала папку, из которой выпархивали фотографии прямо на пол, и плакала… Плакала злыми слезами, от чего становилась некрасивой.
– Я вспомнила, – сказала она, – я всё вспомнила: я твоя жена.
Теперь я понял, почему он прятал от нас эти папки. Читая, я начинал выздоравливать… Выздоравливая, я заболевал: с отвращением втягивал в себя длинную липкую ленту памяти с картинками, которые уже не мог оборвать.
Первое, наверно, последнее воспоминание:
…День будто наполнен свинцовыми парами, я с трудом поспеваю за ней, не в силах пробить преграду между нами.
– Не иди за мной! – она вскакивает в первый попавшийся автобус… Но я хватаю за локоть, чтобы вытащить её из автобуса.
– Больно! – она почти кричит. На нас оглядываются, и я вслед за ней врываюсь в автобус, сажусь рядом, а она, отталкивая мои колени, вылезает из кресла и пересаживается в другой ряд.
Так мы и едем, вместе и не вместе, неизвестно куда…
Зачем было хватать её за локти, пытаться остановить? Разве мы уже не надоели друг другу смертельно? Ежедневные и, что самое обидное, еженощные выяснения отношений взамен любви. Её память хранит бесчисленное количество убийственных примеров, и она выпускает их в меня очередями. Самое неотразимое биологическое оружие – память. От неё не убежать…
Мы положили папки с историями болезни и вышли в сад чужими людьми. Как просто, оказывается, изгнать людей из рая: достаточно вернуть им память.
Какой, к чёрту, рай?! Садик с пыльными деревцами во дворе больницы… Я вспомнил лекцию рава, с бородой, пейсами и в неснимаемой шляпе. Изгоняя женщину из рая, Бог сказал ей: ты будешь рабой у мужа своего и будешь жаждать, чтобы он признал тебя рабой, и будешь восставать и ненавидеть его за это.
Да уж, настоящий Бог знал истинную причину страданий. Но я теперь знал больше Бога и больше рава. Беда не в том, что она раба, а в том, что я не был для неё хозяином. Это она прикрывала меня от тягостей быта, а не я, как положено мужчине…
И оправдываться бесполезно, жизнь не авто, чтобы дать задний ход. Вот мы уже снова – и вместе и врозь – посреди бывшего рая. А он стоит на ступеньках больничного корпуса и читает по нашим лицам:
– Значит, вы всё-таки были там.
– Да, мы вылечились, доктор. Хотя вы этого не хотели.
– Я не хотел, чтобы вы узнали про автобус. Это могло вызвать повторный шок.
И я тотчас же вспомнил. …Мы едем в автобусе, вместе и не вместе, неизвестно куда и для чего… И оглушающий удар, и, как в замедленной съёмке, стенки автобуса начинают смыкаться, и вспучивается потолок… Я не слышу себя, но знаю, что зову её: «Ты-ы жива-а?..» И тут же забываю её имя…
Свет ударяет мне прямо в зрачки. Она жива, она тут, рядом, в больничном садике. Я никогда не был так счастлив! Как я люблю эти злые, болотные, прекрасные глаза!
Он понял мою радость по-своему:
– Не вспомнили – и не надо.
– Не надо, доктор, не надо! Будем лечиться, как лечились. Вы назвали меня Адамом, что значит человек. А её как?..
– Имя женщине дал мужчина: сперва он назвал её иша, что означает просто жена, а потом…
– Потом?..
…Я вспомнил – этого нельзя было забывать никогда, ни до ни после любого шока: Он назвал её Хава, что значит – жизнь.
|
| |
|
|
|
