Город в северной Молдове

Суббота, 14.02.2026, 01:35Hello Гость | RSS
Главная | кому что нравится или житейские истории... - Страница 38 - ВСТРЕЧАЕМСЯ ЗДЕСЬ... | Регистрация | Вход
Форма входа
Меню сайта
Поиск
Мини-чат
[ Новые сообщения · Участники · Правила форума · Поиск · RSS ]
ВСТРЕЧАЕМСЯ ЗДЕСЬ... » С МИРУ ПО НИТКЕ » УГОЛОК ИНТЕРЕСНОГО РАССКАЗА » кому что нравится или житейские истории...
кому что нравится или житейские истории...
KiwaДата: Суббота, 07.05.2022, 02:31 | Сообщение # 556
настоящий друг
Группа: Пользователи
Сообщений: 698
Статус: Offline
UNA FURTIVA LAGRIMA 

В нашей коммуналке было четыре комнаты. Три — для трёх семей, а четвёртая — общего пользования. Правда, когда мы свою комнату получили, соседка у нас была только одна — машинист поезда метро на пенсии Лидия Трофимовна, глуховатая от постоянного шума поездов и толпы, хромоногая и вредная старуха.
 Третья семейная комната была не заселена и заперта на ключ, а в ту, что общего пользования, было свалено ненужное и портящее и без того небольшую красоту коммунального быта барахло.
Квартира была огромная, соседей, считай, практически нет, и нам многие завидовали. А напрасно!
Во-первых, одна бабка Трофимовна стоила пятерых, постоянно скандаля, строча доносы, предъявляя невнятные претензии, влезая в самый неподходящий момент и норовя всё время сделать какую-нибудь пакость.
А, во-вторых, раздолье наше просуществовало очень недолго.
Буквально через полгода после нашего заселения вдруг появился здоровый бугай с ключом и какой-то бумажкой и оказался новым соседом, вселённым в ту самую третью комнату.
И, что самое ужасное, не в одиночку. К нему вскоре присоединилась жена Жанна, молчаливая кабардинская женщина, их две малолетние дочки и тёща Раиса Магомедовна.
Но и это не всё.
На Новогодние праздники из Нальчика в ту же безразмерную комнату приехали погостить кабардинские родственники в таком количестве, что утром ковёр на полу их жилища производил впечатление вчерашнего поля брани, где вповалку лежали на первый взгляд бездыханные тела.
Часам к двенадцати дня эта инсталляция оживала, и дети гор разбредались кто в ванну, кто в туалет, кто на кухню, заполоняя собой всю квартиру. Они гортанно перекликались, заглушая все привычные звуки общей квартиры, и шум этот постоянно звенел в ушах, одинаково раздражая и нас, и Лидию Трофимовну.
Последняя, было, нацелилась навести порядок и призвать пришельцев к ответу, но у них был один козырь, против которого все недовольные были бессильны...
С ними приехал молодой горец, отдалённо напоминавший Зельдина в фильме «Свинарка и пастух», редкой красоты и стати, в мохнатой шапке, бешмете и черкеске с газырями, выглядевший так органично, что всё время хотелось поверить, не стоит ли, перебирая стройными ногами, за дверью ахалтекинский жеребец.

Помимо своей головокружительной внешности, Асланбек (так его звали) умел петь. И не просто голосить, а петь профессионально, хорошо поставленным академическим тенором, натренированным в консерватории. Поэтому при первой же попытке приближения к нему с целью проверки документов и публичной склоки, Лидия Трофимовна была обезоружена арией из оперы Паяцы «Риди, паяччо», ошалев от которой задом ретировалась в свою комнатёнку.
Пробыв две недели, нальчиковский десант убрался восвояси, но Асланбека с собой не захватил, оставив этот шедевр народных помыслов нам на вечное хранение.
Таким образом в третьей комнате, как в сказочном теремке, уже были не только мышка-норушка Жанна, лягушка-поскакушка Раиса Магомедовна, малолетние лисички-сестрички Айшет и Мариетта, папаша волчок-серый бочок Николай, но и экзотический джейран Асланбек.
Теперь мы не просто злобно ломились поутру в ванную или сортир, опаздывая куда только можно. Мы это делали под аккомпанемент великих композиторов, под сладостные рулады Принца Калафа, Хозе, Трубадура или Герцога Мантуанского, словно стояли в очереди не в коммуналке, а в концертном зале Чайковского.
Жизни это не облегчало, но с ситуацией как-то примиряло.

Вскоре открылась и причина, по которой прекрасный горец спустился с вершин на Преображенскую площадь и прочно там обосновался. Оказалось, что Асланбек страдает душевной болезнью, возникшей во время его учёбы в консерватории, причём в силу совсем не музыкальных причин. В то время как наивный чистый юноша искал в храме музыки высокое искусство, к нему сзади подкралась низкая разнузданная реальность в виде развратника-педагога, жаждавшего его взаимности. Джигит был так потрясён и ошарашен, что год вообще молчал, из консерватории, естественно, ушёл, публично петь перестал и часто впадал в депрессию, неделями не вставая с койки и тоскливо вглядываясь бездонными очами в драные обои.
Бабка Магомедовна боялась оставлять его надолго одного в Нальчике, а её помощь нужна была внучкам в Москве, поэтому-то родня и притащила Асланбека в нашу коммуналку для воссоединения семьи. Посовещавшись и сочувствуя парню и всему его семейству, мы с Трофимовной вытащили своё барахло из комнаты общего пользования, водрузили туда топчан, старый журнальный столик и Асланбека, открыв таким образом собственный музыкальный салон.
Вскоре все мы к нему привыкли, и жизнь потекла своим чередом.
В принципе Асланбек никому не мешал, пел он довольно редко и очень красиво, а вообще был робок и тих, в основном лежал на топчане в комнате и сложившегося порядка коммунальной жизни не нарушал. Иногда, правда, становилось не по себе, когда он, странно улыбаясь и ничего не говоря, долго смотрел на кого-нибудь из нас или, насупив роскошные брови цвета воронова крыла, вдруг грозил неизвестно кому пальцем, или, проходя мимо говорившего по телефону жильца, вдруг выкрикивал: «Э! Говори по-кабардински!». И казалось, что он сейчас выхватит из-за пояса кинжал, и всем нам несдобровать!
В эти моменты, конечно, все вспоминали, что парень-то — того, и не место ему тут, хорошо бы подлечиться!
Семья и сама это понимала, тем более, что всё реже он вставал с топчана, всё дольше смотрел в стену, бормотал что-то, а ночью открывал окно и тихо в черноту даже не пел, а простанывал, выплакивал какие-то печальные кабардинские мелодии без слов.
Старуха Трофимовна, раненая в самое стародевичье сердце его неземной красотой и преисполненная жалостью, даже перестала воевать, а дожидалась, когда асланбекова родня разбежится по делам, наливала стаканчик кагора и несла его Асланбеку в утешение. После её угощения парню становилось только хуже, но объяснить это бабке было невозможно — всю жизнь она видела в этом главное лекарство русского человека.

Довольно близко от нашего дома на Потешной улице была известная психиатрическая больница имени Ганнушкина. Не знаю, было ли уж так потешно внутри, но снаружи происходило всякое. На пациентов психбольницы жители микрорайона натыкались во всех окрестных магазинах, скверах и дворовых песочницах. Если бы не больничная одежда, они практически ничем не отличались от остальных, подтверждая известное изречение, что нет здоровых, есть необследованные.
Бродившие по округе психи вступали в разговоры с бабками у подъездов, с молодыми мамашами, с собачниками и прочим местным населением, рассказывали о весёлой жизни в лечебнице, и создавалось впечатление, что там не мрачный жёлтый дом, а профсоюзный пансионат с дополнительным питанием и массовиками-затейниками.
Поговорив со встреченными душевнобольными, всезнающими бабками и участковым терапевтом, Жанна и Раиса Магомедовна всерьёз задумались о том, что хорошее лечение в таком приятном месте, да ещё рядом с домом, могло бы пойти Асланбеку на пользу и вернуть ему былую живость и интерес к жизни.
Жанна сходила с конвертом в Ганнушкина, ей обещали для Асланбека санаторное отделение и всяческое содействие. Трудность была только в том, что Асланбек был прописан в Нальчике, и в плановом порядке запихнуть его в московскую психушку было невозможно. Путь был один. Надо было вызвать психиатрическую скорую помощь, дать ребятам денег, и они бы доставили его по месту назначения, как буйного в момент общественно-опасного припадка. А там уж всё было схвачено.
Вечером все жители квартиры заняли оговоренные позиции.
Мы сидели в своей комнате, Лидия Трофимовна, ещё днём очередной раз подпоившая Асланбека — в своей, кабардинское семейство уложило детей и замерло у себя, а Асланбек, словно что-то предвидя, был особенно грустен и беспокоен, то маялся на топчане, то метался по комнатке, всё время вглядываясь в чёрное окно.
Наконец позвонили во входную дверь. Жанна выскользнула на лестничную клетку, уладила всё с санитарами и запустила их в квартиру.
Два огромных мужика с одинаковыми бесстрастными лицами, словно персонажи сказки «Двое из ларца одинаковых с лица», тяжёлой поступью протопали в убежище Асланбека, сдёрнули его с топчана, привычно ловко натянули прямо поверх черкески страшную застиранную смирительную рубаху, спеленав свою жертву в гигантский кокон.
Вроде все мы понимали, что всё это делается с благой целью в расчёте на выздоровление или хоть какое-то улучшение, но чудовищность и механистичность процедуры доставки вызывала оторопь и леденящий ужас...
Несчастного парня поволокли к выходу, в комнате взвыла Раиса Магомедовна, Жанна с мертвенно-белым лицом держала дверь, а Асланбек безуспешно пытался поймать горящими глазами хоть чей-то взгляд.
Через минуту хлопнула подъездная дверь, потом дверца перевозки, и заработал мотор. И над всей зимней Преображенкой с её трамвайным звоном, визгом автомобильных тормозов, скрипом, лязгом, стуком и скрежетом городской начинки раздался чистый, неземной голос: Vide o’mare quant’e bello, spiro tanta santimento… Как прекрасна даль морская! Как влечёт она, сверкая!… Вернись в Сорренто, любовь моя!
Этот голос перекрыл звуки ночного города, он заполонил собой всё пространство и бился в чёрные окна долго-долго, продолжая звучать даже тогда, когда перевозка давным давно уже выгрузила свой трофей в чрево психиатрической больницы.
А я ещё всё удивляюсь, почему совершенно не могу слушать теноров.

Автор: Татьяна Хохрина
 
несогласныйДата: Воскресенье, 15.05.2022, 01:42 | Сообщение # 557
добрый друг
Группа: Пользователи
Сообщений: 178
Статус: Offline
КИСЕЛЬ

Рассказ

Через неделю, как меня не станет, придёт к двери, Маруся, белый кот. Впусти его, он счастье принесёт", — наказал Иван.
Кот не мог звонить в дверь! Однако звонок прозвучал, она могла в этом поклясться! Побежала открывать, не спрашивая. Никого. И тут взгляд скользнул вниз. Внутри всё похолодело, сильно забилось сердце. Так не бывает. Или бывает? А она думала, что Ваня бредит. Потом посчитала: аккурат семь дней прошло. Значит, правда. Распахнула дверь пошире, не решаясь взять животное на руки.
Кот быстро прошмыгнул внутрь. И бегом в зал. Лёг в любимое кресло-качалку мужа и тут же заснул. А Маруся так и продолжала стоять, прижимая к себе кухонное полотенце и вытирая набежавшие слёзы…
Она всю неделю прорыдала. На работе взяла отпуск без содержания. Не могла даже на улицу выйти — ноги не держали.
Любимый муж Ванечка, с которым они с детского сада вместе были, вдруг сильно заболел. Здоровый, под два метра, весельчак, у которого в руках всё спорилось. Никогда даже простудой не болел. А тут раз — рак. Съел он его за несколько месяцев, не поморщился…
Муж меньше 50 кг под конец весил. Маруся старалась держаться. Всё шутила. Что скоро лето. И они поедут на лодке. Будут на том берегу грибы и бруснику собирать. Картошечку запекут. Хлеба пожарят. И в саду дел полно.
Иван слушал и кивал. Словно соглашался. Ручки у него совсем худенькие стали, слабые. Еле дотронулся до её ладошки и прошептал:
— Как же ты… Без меня-то. Надо придумать что-то. Надо же тебя беречь! Маленькая ты моя, — Иван судорожно закашлял.
— Ну что ты, милый, лежи, нельзя тебе волноваться! Какая же я маленькая? Мне уже 48 лет! — всхлипнула Маруся.
— Не уже, а ещё! — попробовал улыбнуться муж.
Он такой был. Добряк с юмором.
Два дня провёл в забытье, а потом вдруг открыл глаза и чётко так наказал:
— Через неделю, как меня не станет, придёт к двери, Маруся, белый кот. Впусти его, он счастье принесёт. Скоро ты радоваться будешь!
— Ваня! Ты чего говоришь? Как не станет? Ванечка, я не могу без тебя! — заплакала женщина.
Сама решила — муж сильно бредил. К вечеру Ивана не стало.
Детей у пары не было. И бедная женщина места себе не находила. И вот раздался тот звонок в дверь…
Глядя на белого кота, Маруся не могла понять: то ли случайность, то ли муж что-то знал? Из будущего? Но как?
Кот проснулся. Она робко присела рядом. На бездомного не похож. Ухоженный, белоснежный. И то ли ей привиделось, то ли правда — показалось, что кот глазами да повадками на мужа её походит.
Пошла на кухню, у неё там кисель варился. Кот истошно завопил. Она ему мисочку налила. Иван-то тоже очень кисель любил. Кот всё до последней капли вылизал.
— Ишь ты… Кисель, — только и прошептала женщина.
Так кот обрёл имя. У Маруси сердце болело в последнее время. И в ту ночь, первую, когда кот пришёл, она вдруг проснулась среди ночи и поняла — нечем дышать. Словно тяжесть какая-то. Судорожно стала хватать губами воздух, пытаясь дотянуться до телефона, чтоб скорую вызвать. Да не смогла. Только бессильно сползла на пол.
Последнее, что запомнила — Кисель, быстро подбегающий к ней и заползающий по руке...
Когда открыла глаза, вокруг бушевало утро. Солнечные зайчики прыгали по стенам, догоняя друг друга. Ничего не болело. А в ухо радостно тыкался кот.
Он её не раз ещё выручал.
Однажды Маруся дверь не закрыла, когда половики хлопала. Всё равно же в магазин идти. И вдруг та распахнулась и мужик вваливается. По виду неадекватный, глаза дикие. И на неё идет. Она только охнула. А со стенки в коридоре, где шапки лежат, Кисель прыгнул. Незваному гостью почти на плечо, когти выпустив. Тот взвыл, кота скинул да бежать.
Или, когда в очередной раз вспомнив мужа, женщина уснула, а на плите чайник, да полотенце сверху упало. Кот разбудил, когда вся кухня в дыму была. Вопил так истошно.
Маруся ему шлейку купила. И гуляла с ним. Постепенно успокаиваясь. Её бедное измученное сердце воспринимало Киселя не как животное. А некого посланника от любимого Ванечки.
Летним вечером гуляли в парке. Поздно уже было. Но Кисель её прямо настойчиво тащил туда погулять. И тут на скамейке Маруся увидела мальчика лет 10. Он сидел и смотрел в одну точку. И такая скорбь была в этой маленькой фигурке, что женщина не выдержала, остановилась. Мальчик плакал. Но увидев её, вытер глаза и быстро отвернулся.
Она рядом на лавочку присела. Думала, как разговор начать. Вдруг помощь нужна?
И тут Кисель, соскочив с её колен подошёл к ребёнку. Замурчал, стал о руку тереться. Мальчик поднял глаза. Синие, несчастные. И робко погладил кота. А тот его всё за шею обнимал.
Разговорились они. Ребёнок пояснил, что из приюта сбежал. Не может там быть. Хочет домой. А дома нет. И мамы с папой тоже больше нет. Огонь- и всё. Он выбрался. Точнее, отец вытолкал в последний миг.
Маруся себя в этот миг жалеть перестала. Подвинулась к мальчику, стала гладить его по голове, рассказывать про мужа, про себя, про кота.
Потом сказала, что проводит его — ищут же наверняка.
И у самых ворот вдруг спохватилась, спросила:
— Как тебя зовут?
— Иван, — просто ответил ребёнок.
С утра Маруся уже у руководства была. Стала объяснять, что зарплата у неё высокая, квартира четырехкомнатная, дача. Надо — брак оформит. Маруся даже с соседом на эту тему уже поговорила, тот пообещал помочь с фиктивным браком, если надобность возникнет. Если нельзя усыновить — она может и под опеку взять. Её, правда, предупредили — ребёнок трудный, неконтактный, есть маленькие детки, так что если она хочет, можно их взять.
— Нет. Мне Ванечку надо, — только и ответила она.
И попросила мальчика навестить. Он в игровой у окна стоял. Маруся зашла. С собой у неё булочки были с корицей. А в горле комок, даже позвать не смогла. Только Ваня словно что-то почувствовал — обернулся. И такая радость вспыхнула в глазах!
— Здравствуйте, тётя! А вы как у нас? А где кот? — подбежал.
— Я… к тебе, Ванюша. Вот, приходила к директору. Ванечка, ты у меня жить хочешь? Я знаю, маму никто не заменит. Чужая тётка я. Но… Тебе хорошо будет, обещаю. Ребёнок не должен жить в детдоме. Каждого должны забрать домой. Чтобы у всех детей появились мамы и папы. Потому что самое главное в жизни — это семья и дом. Место, где тебя ждут! Ванечка, я тебя всегда ждать буду! — утирая слёзы, прошептала Маруся.
— Правда? Вы меня правда заберёте? Домой? — ахнул мальчик.
Маруся документы оформила необходимые. Вскоре Иван переступил порог её квартиры. К нему навстречу выбежал Кисель. Мальчик подхватил его на руки, уткнулся в шелковистую шерсть.
Маруся суетилась, на стол накрывала. И долго сидела у кровати, где беспокойно спал мальчик.
Прошёл месяц и Ванюшу стало не узнать. Он перестал вздрагивать, кричать во сне. Её называл «тётя Маша». И вечерами, когда вместе смотрели фильмы, всё держал за руку. А ещё смущаясь, просил ему почитать перед сном. Знакомые плечами пожимали: зачем это ей? Жила бы для себя.
Они не понимали, что впервые после того, как мужа не стало, она жить начала. У неё были мальчик и кот. Любимые.
Тем вечером Ваня во дворе на велосипеде катался, да не удержал равновесие, о камень запнулся. Маруся выбежала к нему. И тут мальчик, сидя на земле и протягивая к ней руки, вдруг крикнул:
— Мама! Мамочка!
Маруся обняла его. И ласково зашептала, что сейчас больно не будет, всё пройдет. И чуть громче сказала:
— Всё пройдет, Ванюша, сыночек! Мама рядом!
А сверху, из окна, наблюдал за ними с подоконника кот Кисель…

Татьяна Пахоменко
 
ЩелкопёрДата: Понедельник, 23.05.2022, 16:55 | Сообщение # 558
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 339
Статус: Offline
Это случилось накануне Нового года, несколько лет назад. Подходит ко мне однокурсница Наташка и говорит: «Есть костюмы Деда Мороза и Снегурочки. Хочу объявление дать, что на дом ходим платно. Ты в доле? Заработаем!»
Конечно, я согласился. Деньги нужны были, а роль сыграть – раз плюнуть, мы с Наташкой в КВНе постоянно участвовали.
Скреативили объявление, дали в газету и бегущую строку. Звонить нам стали почти сразу, так что дело пошло. Дети были разные, и славные ребята, и нытики-зануды. Одного пацана запомнил – он с порога спросил: «Дед Мороз и Снегурочка, значит? И сколько вам мой папа заплатил?» Короче, опыт интересный.
И вот, до праздника оставалось дня четыре, тут звонит мне знакомая: «Олежка, выручай! Мы тут собрали подарки для детей из местной больницы – они же без утренников остаются, а Деда Мороза у нас нет! Сможешь поработать бесплатно?»
Ну, я подумал – дело хорошее, согласился. Тем более, довезти до больницы пообещали. Ещё дома нарядился, бороду приладил, пошёл. Настроение хорошее, такой подъём, что не за деньги иду работать, а просто так, чувствую – всё могу. Мне даже соседка Тамара в подъезде улыбнулась, а она после того, как два года назад потеряла сына всё время грустная ходила.
И вот, мы на месте. Нас собрали в холле, посреди – ёлка, гирлянды зажгли. Праздник замечательный получился! Дети веселятся, в ладоши хлопают, песни поют, стихи читают. Потом подарки дарить стал – такое у всех счастье. Рожицы довольные, кругом улыбки…
И вдруг вижу – пацан лет шести в углу сидит, не играет, подпёр руками подбородок, на нас смотрит, а в тёмных глазах – тоска. Подошёл к врачу, спрашиваю:
- Кто это и что с ним?
- Марк, - отвечает врач. - Сирота он. Дорожно-транспортное. Ехали с отцом и матерью в машине, перевернулись. Родных больше нет, сейчас в детдом пристраиваем…
Меня будто наотмашь ударили. Ощущения счастья как не бывало. Конечно, можно было бы довести программу до конца, уйти и забыть обо всём, но я так не мог. Взял подарок и на подгибающихся ногах пошёл к мальчику. - Привет, Марик! С Новым годом, с новым счастьем! Он поднял на меня тяжёлый взгляд.
- Ты же не настоящий Дед Мороз, так?
Я пожал плечами: - А это смотря во что ты веришь. Я-то в себе уверен. Но ты можешь проверить. Какой подарок хочешь на Новый год? Если выполню – значит, настоящий. (Тут я мысленно зажмурился, потому что представил, куда уйдёт мой новогодний бюджет и где занимать, если парень захочет, к примеру, айфон. Но остановиться я уже не мог.
А Марик усмехнулся невесело и сказал:
- Ну хорошо, давай попробуем.
Я присел рядом. - Загадывай!
Мальчишка распахнул глазища и вдруг жарко зашептал:
- Если бы я был глупым, попросил бы, чтобы мама с папой вернулись. Но я не дурак, всё понимаю. Поэтому, если ты настоящий Дед Мороз, сделай, чтобы меня в детдом не забрали! Сможешь?
И вот тут я понял, что облажался. Как довёл программу – не помню, всё будто в тумане. Вернулся домой, но ничего делать не мог: перед глазами стоял взгляд Марика – полный тоски и надежды.
Я даже стал прикидывать, не забрать ли мальчика себе. Но кто бы отдал ребёнка студенту без постоянного заработка? Всю ночь проворочался, размышляя.
А под утро меня осенило! И уже в восемь утра в костюме Деда Мороза я стучался к соседке Тамаре.
Я не знаю, как они там договорились – говорят, сам главврач подключил знакомых, но уже 31 декабря я встретил Марика и Тамару у нашего подъезда. Сияющая соседка представила мне пацана и сказала, что он – её гость в новогоднюю ночь.
Марик не выглядел таким же счастливым, скорее недоумевающим, но прежней беспредельной тоски у него в глазах я не заметил.
А когда праздники закончились, и наступил январь-февраль, мальчик переехал к нам в дом насовсем – Тамара взяла его под опеку.
Прошёл год, и вот Наташка снова позвала меня дедморозить. Я не мог упустить такой случай и в предновогодний вечер нагрянул в гости к Тамаре. А когда Марик открыл дверь, подмигнул ему и громогласно вопросил:
- Ну что, настоящий?
- Настоящий! – шепнул он и обнял меня за ноги. И в этот момент я действительно почувствовал себя Дедом Морозом. Настоящим волшебником.

Анастасия Иванова

***********

Мой друг Федя подрабатывал Дедом Морозом. Много лет. Феде было уже за сорок, и, честно говоря, это была единственная его стабильная работа. Весь год он занимался разным: то таксистом, то курьером, то в ремонтной бригаде. Но уже в конце ноября Федя начинал получать заказы на Деда Мороза. Федю ценили и передавали друг другу родители. Федя был замечательным Дедом Морозом. Что странно: своих детей у него не было. Три развода было, а детей не было. Федя детей любил, он их сходу располагал, знал какие-то шифры и коды детских душ.
Как-то пришёл ко мне в гости, сын и дочь ещё были маленькие. Федя улыбнулся им с порога: «Здорово, черти!». И они сразу его полюбили. В тот вечер мне не удалось с ним поговорить, его унесли черти. То есть мои дети. Он играл с ними в тигра, потом в колдуна, потом в динозавра, дальше не помню.
Думаю, Федя сам был ребёнком. Большим ребёнком. Да, он много умел, даже класть плитку, но оставался ребёнком. Потому и семейная жизнь не сложилась.
Эта история случилась с Федей пять лет назад. Весь декабрь он мотался по городу на своей дряхлой «тойоте», потея под алой синтетической шубой, не успевая даже поесть.
У Феди был только один святой день – 31 декабря. На который он никогда не брал заказов, как его ни просили, какие ни сулили деньги.
Это был день его второго рождения.
Однажды, ещё в юности, он напился, уехал на электричке невесть куда. Его вынесли на дальней станции, оставили на ночной платформе. Федя бы там околел, но по небесной случайности его заметил машинист товарного, затормозил, втащил в кабину. Машинист нарушал все инструкции, но он спас Феде жизнь. После этого Федя бросил пить, а детям машиниста отправлял подарки. Мелочь, конфеты, но регулярно.

С той поры 31 декабря Федя оставался дома. Пил чай, играл в компьютерные игры, заказывал на дом огромную пиццу.
Итак, вечером 30 декабря, пять лет назад Федя ехал на последний заказ. Детей звали Галя и Толя. Раньше Федя у них не бывал. По дороге он изучил «досье» в мобильном. Гале пять лет, Толе – семь. Толя в Деда Мороза не верит, играет в роботов и любит Илона Маска.
Как было условлено, Федя позвонил маме от подъезда. Та быстро спустилась, в большом мужском пальто на плечах:
– Добрый вечер! Меня зовут Вера, вот подарки. Толе, конечно, робот. А Гале – наряд принцессы, – Вера протянула коробки. – Только большая просьба. Толя будет грубить... не обращайте внимания. Они с папой оба упёртые материалисты, понимаете? А Галечка – вот она совсем не такая. Вы больше с ней.
– Не волнуйтесь! – усмехнулся Федя. – Бегите, замёрзнете.
Через пятнадцать минут Федя звонил в дверь. И услышал мерзкий голос мальчика:
– Явился! Актёришка с синтетической бородой! Галька, это к тебе!
Неприятный мальчик открыл дверь, оглядел Деда Мороза:
– Странно. Трезвый. В прошлом году был совсем...
К счастью, в прихожую выбежала сестричка, в нарядном розовом платье с мишками:
– Здгаствуй, догогой Дедушка Могоз! – девочка не выговаривала «Р».
– Здравствуй, Галя! – улыбнулся ей Федя. И незаметно дал лёгкого пинка мальчику. – И тебе привет от Илона Маска!
Мальчик быстро обернулся, недоумённо оглядел Деда: неужели он дал пинка? Но Федя подкрутил синтетические усы и важно прошагал внутрь.
Было поздно, Федя очень устал и надеялся провести этот сеанс за 15 минут. Он вручил девочке коробку с платьем, та запрыгала. Протянул гнусному мальчику коробку с роботом:
– Это тебе, нигилист!
– Как ты меня назвал? Глистом?
– Нигилистом, умник. Латинское слово. Когда-то я жил в Древнем Риме.
Мальчик подошёл ближе:
– Хорош врать! А будешь выступать – мой папа тебя побьёт.
Мама Вера тут же вмешалась:
– Так, хватит! Сейчас Галечка споёт песенку и мы отпустим Дедушку.
Но Дед Мороз Федя вдруг раззадорился:
– Нет, а где ваш папа? Я бы с ним устроил бой на татами. Я жил в Древней Японии и занимался дзюдо триста лет.
– Папа на работе! – ответил мальчик. – Но он тебя точно побьёт.

В это время у мамы Веры зазвонил телефон. Она взяла трубку и стала охать: «Прости, я забыла... Ну я дура! Сейчас забегу!». И схватила Деда Федю за алый рукав:
– Умоляю, дедушка! Ради всех древних японцев! Посидите с ними 15 минут. Мне надо к подруге в соседний подъезд, отдать деньги. Заняла и забыла... ну понимаете...
Феде совсем не хотелось потеть ещё пятнадцать минут, но он же был очень добрый. Он согласился.
И остался с романтической Галей, и нигилистом Толей. Галя спела ему песенку. А Толя вдруг присмирел. Он подошёл к Феде и сказал:
– Ладно, извини... Но было бы лучше, если бы ты починил на кухне кран. Капает, я спать не могу.
– Кран? – удивился Федя. – А папа на что?
– Он занят, он бизнесмен.
Когда мама Вера пришла, Федя, прямо в бороде и алой шубе, раскручивал кран. Мальчик Толя стоял рядом, подавал инструменты и говорил деду:
– Снял бы ты бороду...
– Не могу. Я же Дед Мороз, ты забыл?
– Ладно-ладно. Ты крутой Мороз.
Мама Вера умоляла Федю всё бросить, завтра они вызовут слесаря, и вообще детям спать... Но Федя что-то мычал в бороду, а дети прыгали рядом и кричали: «Мы не хотим спать! К нам пришёл крутой Мороз, вау!»
Наконец, Федя закончил с краном. Вытер пот алой шапкой. И тут девочка Галя сказала: «И ещё моя кроватка вся расшаталась...» А брат добавил: «Всё у нас тут расшаталось».
Но Федя ответил:
– Дети, милые! Если бы я пришёл к вам с утра...
– Что вы! – воскликнула Вера. – Они шутят.
До лифта Деда Мороза вызывалась провожать девочка Галя, в наряде романтической принцессы. Когда Федя уже стоял в лифте, она вдруг сказала:
– Нет у нас никакого папы. Мама повесила в шкаф мужские вещи. Мама врёт, что папа бизнесмен, в долгой командировке, мама думает, что мы в это верим. Толик верит, как дурак. Но папы нет. Я никогда его не видела. До свиданья, Дедушка Мороз!
Следующим утром, 31 декабря в квартире Веры, Толи и Гали раздался звонок. На пороге стоял Федя, в обычной своей куртке.
– Вы курьер? – спросила Вера.
Но тут выбежал Толя:
– Мам, ты совсем? Это наш Дед Мороз, не узнала?
– Ага, – улыбнулся Федя. – Я сегодня так, без церемоний. И день свободный. Так что у вас там расшаталось?
...Федя, Вера, Галя и Толя живут вместе уже пять лет. Ещё появилась сестричка Аня, ей уже три года. А Вера и Толя, когда в школе спрашивают, кто их папа, отвечают спокойно: «Дед Мороз. Не верите?»

© Алексей БЕЛЯКОВ
 
миледиДата: Суббота, 28.05.2022, 01:14 | Сообщение # 559
Группа: Гости





Шейка
Кухня еврейского местечка, которого больше нет

Вы знаете Беню Шойхеса? Нет, ну вы должны знать Беню Шойхеса. Его покойный папа, дай ему бог здоровья, был ещё тем фармазоном, так красиво торговал старой посудой, что наторговал Бене на учиться дантистом. И Беня-таки выучился и теперь имеет хороший шахер-махер на керамических коронках.
Так вот этот самый Беня женился на Софочке Зускинд и они имели шикарный променад в Европу. Ну, так пусть у них всё будет хорошо в голове. Я когда женился на своей Циле, тоже имел Гагры. Мы поехали туда с моей зарплатой и чемоданом, а приехали назад с тем же чемоданом, и соломенной шляпкой для Цили вместо зарплаты.
И вот этот Беня, этот любитель Европы, приехал назад и так полюбил итальянскую еду, что кушает только в ресторане и в основном трефное.
Я уже не знаю, што за вид на море и обратно там показали Бене, но, чтоб вы там себе не думали, так мне кажется, что он больше крутит бейца, чем на самом деле стал таким принципиальным карабинером.
Ну, что ему могли там такого дать попробовать, что Беня теперь размазывает кашу за другие кухни и ничего не хочет знать? Макароны? Так чтобы кушать макароны нужно ходить в ресторан?
Я вас умоляю! Для этого нужно только кастрюля и полрубля на упаковку.
И не надо мне рассказывать майсы, потому что самое вкусную еду на свете делала моя бабушка Рахель Евелевна, и это было-таки не очень мучное.
Я вас спрашиваю, вы когда-нибудь кушали шейку? Потому что если вы не кушали шейку, таки, вы меня извините, но мне не очень понятно, зачем вы до сих пор жили у себя дома и хочите мне что-то сказать за вкусную и здоровую пищу?
Когда моя бабушка Рахель Евелевна, чтоб у неё в голове было только счастье, делала шейку, весь квартал дышал тихо и боялся приподняться со стула.
Она делала её так красиво, как даже Яша Хейфец не играл на своей скрипке! А Яша Хейфец играл на своей скрипке так красиво, что даже скорбящие родственники у городского крематория имели улыбаться.
Она брала куриные потрошка. Вы любите куриные потрошка?
Так вот она их брала. Пупочкес, сердечки и рубила это мелко в фарш. Нет, вы можете, конечно перекрутить это всё на мясорубке и сделать вид, что так и было, но вам не поверит даже последний лох ин дер копф с городского рынка.
Потом вы мелко, тем же ножом, чтобы не пачкать посуду, режете лук и немножко обжариваете на сковородке, пока он не станет жёлтым и красивым. И перемешиваете с нарублеными потрохами.
Тудой же добавляем манку, яйцо, солим, перчим и хорошенечко перемешиваем.
Но если вы думаете, что это всё самое главное, таки я вас имею расстроить. Самое главное не содержание, а форма.
Вы будете пить чай из поллитровой банки? Да? Ну, тогда идите кушать на вокзальную столовую, там вам подадут биточки и компот. Такая радость, как шейка не для вас.
А если вам для чая нужен китайский фарфор, так возьмите глаза в руки и продолжайте слушать за настоящее искусство.
После того, как вы намешали фарш, нужно сделать таки самое главное.
Берём шкурки с куриных шеек и вспоминаем за то, как одному еврею предложили быть царем. Он-таки согласился, но попросил себе иголку с ниткой, чтобы ещё немножко подрабатывать портным...                .
Поэтому мы тоже берём иголку с ниткой и крупными стежками зашиваем шейку с широкой стороны, а получившийся мешочек кормим фаршем пока оно не всё.
Когда оно-таки всё, этой же иголкой и ниткой зашиваем узкую часть.
После чего опускаем это всё богатство в кипящую подсоленную воду с лавровым листом и ждём минут сорок на маленьком огне.
Но, как говорила моя бабушка Рахель Евелевна, спешка хороша только при ловле блох. И если вы после того, как выните это из кипятка начнете выдергивать нитки, так вы порвёте всю красоту и у вас вместо вкусно и красиво покушать будет кадухес и нервы.
Шейки надо охладить, поставить в холодильник, пусть они там немножко отдохнут и померзнут. А уж потом, надо их достать, вынуть из холодных шеек нитки аккуратно порезать лямтиками.
И потом, когда вы поставите это с горчичкой на стол, то даже Беня Щойхес и бенина жена, увидят через свои глаза, что если в Европе Беня гройсе хухэм, то здесь он еле-еле поц, забудут за свои макароны и начнут хорошо кушать нормальную еду.
И штоб вы все мне были здоровы.

Александр Гутин, сентябрь 2017
 
ЗлаталинаДата: Среда, 01.06.2022, 00:24 | Сообщение # 560
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 318
Статус: Offline
Расчёска

Вещь была далеко не первой необходимости. Более того, дома на полочке лежала у Милы расчёска. Вполне себе такая добротная. Поэтому это глупая покупка будет. Деньги на ветер. Но уж как хороша! Серебристая, а зубчики разноцветные. Словно радужные.
- Может, она неудобная. Вдруг жёсткая, волосы путает. Ну её, - подумала Мила, вздохнув.
- Девушка! Хорошая расчёска! Берите! У нас их все разобрали. Остались две последние. Мало того, что красивая, так ещё и очень удобная, - улыбнулась приветливая продавец.
- Да я так… Смотрю. Есть у меня своя, тоже хорошая дома, - буркнула Мила и отошла в сторону.
Стрельнула глазами в висящее зеркало неподалеку. Рыжие прутики волос выбились из-под шапки. Мила на секунду представила, как она расчесывается этой самой серебристой расчёской и невольно улыбнулась.
Одёрнула себя. Зачем бесполезная покупка? Надо учиться быть бережливой!  Аналогичная вещь дома пусть и не такая красивая, но ещё во вполне хорошем состоянии!
Вышла на крыльцо магазина. Внизу по дороге ковылял Пашка Злыдень. Вообще-то его Павел Тимофеевич звали.
Это был дедушка преклонных лет. Крайне злобного нрава. С соседями, по слухам, ругался. Никогда и ни с кем не общался. На голове у Злыдня был привычный кроличий треух. Полушубок, расхлябанные сапоги. Оттого не вязалась немного с его обликом сумка – серая, с диковинным тканевым цветком в центре. Вся какая-то перламутровая, нездешняя и видно, что сшитая с любовью.
Мила засмотрелась со ступенек. Ей нравились такие, рукотворные вещи. И вдруг встретилась со Злыднем глазами. Быстро отвернулась.
- Эй! Ты, там наверху! Эй! Я к тебе обращаюсь! – раздался голос.
Мила скосила глаза. Пашка Злыдень неуклюже поднимался по лестнице. И похоже, к ней!
- Ты ж из нашего дома? – уточнил он, сдвинув лохматые брови.
- Я… это… как бы да, - пискнула Мила.
- «Как бы да» - это да или нет? – не отставал Злыдень.
Она кивнула. Подумав, что, наверное, как говорят про него, скандалить начнёт. Интересно, что она ему сделала не так? Вот привязался!
- Помоги мне подарочек выбрать, а? Ты ж девчонка. И Маруся у меня девчонка. Внучка это моя, далеко живёт. Я её давно уже не видел, Марусю-то мою, - глухо произнёс Злыдень
Показалось Миле или в уголках его голубых, каких-то уставших глаз мелькнула вспышка отчаяния.
- Но может, вам самому спросить Марусю свою, хотя бы по телефону? Я просто не знаю, что ей нужно. Вкусы там её и прочее, - откликнулась Мила.
- Не могу я спросить. Так уж вышло. Помоги чего выбрать, а? – дед снова с надеждой взглянул на неё.
А Мила вспомнила расчёску. Заулыбалась. И хотя по-прежнему опасалась скандального Злыдня, даже осмелилась взять его за руку и повести за собой.
Расчёску он долго держал в руках. И Мила словно увидела ещё раз, какая она чудесная. С такой так и хочется крутиться перед зеркалом, наводя красоту. Её привычная расческа сразу стала казаться ненужной…
- Их всего две осталось, - снова донёсся до неё голос продавщицы.
Дед Злыдень улыбался. Она впервые видела, как он смеётся. И похож он был на капитана пиратского корабля на пенсии.
- Обе беру, давайте, - дед стал доставать деньги.
- Зачем ему две? Про запас, что ли? – дальше Мила не успела додумать.
Одну расчёску Злыдень убрал в свою сумку с цветком. А вторую протянул ей.
- Да вы что! Не надо! Я и сама могу купить. Зачем? – пробовала отмахнуться Мила.
- Бери, бери! Это подарочек от меня вам обеим! Марусе моей и тебе. Попробую ей бандерольку отправить, вдруг примет, - вздохнул дед.
Домой они вместе шли. Расчёску свою Мила несла в маленьком пакетике и время от времени туда заглядывала, любуясь. Вот мелочь же! А как хорошо от того, что она у неё есть, на душе!
Разговорились они. Хотя поначалу дед молчал.
Никакой он не Злыдень оказался. Просто пожилой убитый горем человек, пытающийся за маской отчуждения спрятаться от этого мира. Он сам рассказал ей, как умерла на руках жена. Как ранее приехавший врач ошибся в диагнозе. Упустили два драгоценных дня.
- Её бы оперировать надо срочно, Олюшку мою. А он таблетки назначил. Я ж не понимаю, я ж на врача понадеялся. Знать бы, что так будет. На себе бы унёс в больницу на операцию! Прорвался бы к ним! – вытирал слёзы Павел Тимофеевич.
И продолжил:
- Дочка-то моя, Яночка, далеко отсюда живёт, три дня ехать. Она меня и обвинила в том, что мамку не уберёг. Мол, мог бы настоять на госпитализации. Всё плакала, кричала на похоронах: «Мамочка, вставай». Для меня всё тоже, как в тумане прошло. Чувство вины не отпускает. Ох, грехи наши тяжкие. Я ж и предположить не мог…
С тех пор 5 лет прошло. Не общались мы не разу с доченькой. Внучке 20 лет сейчас. Она вначале пробовала писать и звонить, но запретили. Яночка-то моя маму очень любила. Да и сам я любил. Жизнь моя закончилась в тот день, 21 сентября, когда Олюшка ушла. Всё думаю, чего меня не прибрал Господь? Лучше бы меня забрал. Она же ангел была. Добрая, всем помогала. Шила так, что обглядишься. Сумочка вот её. С ней и хожу в магазин. Ты, Милочка, зайдём ко мне. Я тебе покажу, что Олюшка шила. Пойдём, а? – с надеждой посмотрел на неё Павел Тимофеевич.
Мила пошла. Она даже не могла ему ничего сказать, боясь разрыдаться. У самой Милы были бабушка, мама, тётя, большая и дружная семья. И как это вот так, кто-то бы умер на руках? Кого-то бы не спасли. А оставшиеся в живых обвинили её и навсегда вычеркнули из жизни?
Как он живёт, бедный этот дедушка Злыдень?
Дома у него пахло травами. Милу удивил порядок. Патефон. Много кружевных салфеточек. Цветы на окне. Женский розовенький халатик с цветочками на кресле. Колечки и нитка жемчуга у трюмо. Везде было незримое присутствие хозяйки дома. Словно она выбежала ненадолго и вот-вот вернётся.
Павел Тимофеевич суетился на кухне. На столике в зале лежала пачка писем. Вернувшихся адресату. Значит, дочь не захотела их получать. Мила оглянулась. И повинуясь порыву, сфотографировала адрес.
Потом они долго пили чай с огуречным и кабачковым вареньем. Мила почти всё съела, удивляясь, как вкусно. Попросила её научить также готовить! И после дедушка просил её приходить ещё. Мила пообещала.
А дома, плача, села писать письмо.
«Дорогая Яна, добрый день, а может, утро или вечер! Мы не знакомы. Я очень прошу вас выслушать меня! Ваш отец очень любит вас. И ему очень плохо. Вы потеряли маму, это так страшно, что я даже представить не могу. Но вы вычеркнули из жизни дорого вам человека – вашего отца. Ближе него у вас никого потом тоже не будет. Он не виноват нисколько, Яна. Мама ваша не из-за него умерла. Подумайте сами! Яна, приезжайте. Ваш папа так ждёт вас и вашу Марусю… - начала она.
Отправила письмо. А потом стала мысленно ругать себя, что лезет не в своё дело. По идее, сами бы разобрались. Вдруг хуже сделает? Хотя куда хуже?
Однажды кумушки у подъезда шушукались вслед Павлу Тимофеевичу, он как раз опять куда-то пошёл.
Мила остановилась. Громко и чётко попросила больше не сплетничать и старика не обижать.
- С кем он скандалил? С вашими внуками? А то, что они у него на площадке хохотали, орали и баловались, когда у него жена умирала, как по-вашему? Нечего нападать, когда всего не знаете! – осадила Мила сплетниц.
Три недели прошло. К Павлу Тимофеевичу она ещё несколько раз заходила.
А тут услышала из окна громкий смех и возгласы. Мила на втором этаже жила.
Вышла на балкон. Тёмный большой автомобиль стоял у подъезда. Возле него стояла белокурая высокая женщина. А молоденькая девушка висела на шее у Павла Тимофеевича. Тот обнимал её и плакал, приговаривая:
- Марусенька! Как ты выросла! Маруся, как ты на бабушку Олю похожа стала!
Значит, приехали. И теперь уже всё не важно. Пусть они потеряли столько лет. Но зато шаг сделан. И дедушка-сосед, плача от радости, обнимает теперь внучку Марусю, а не сидит, тоскуя, один в квартире.
И его рафинированная дочка, конечно, любит отца, но обида и горе тогда просто перечеркнули всё…
Мила вернулась в квартиру. Остановилась у зеркала. Встряхнула головой. И взяв серебристую расчёску с разноцветными зубчиками, провела по волосам, чувствуя, что где-то внутри становится так тепло...

Татьяна Пахоменко, 2022
 
SigizmoondДата: Четверг, 16.06.2022, 13:34 | Сообщение # 561
Группа: Гости





Mon seul

В ушах звенело.
Туман рассеялся.
Женщина села на кровати. Снова сон, изводящий её пятнадцать лет! Звон в ушах не унимался.
"Телефон!" — она смахнула остатки кошмара и сняла трубку.
-Это медсестра Адель Мишо? — услышала мужской голос.
-Да.
-Вас приглашают по поводу работы у Жака Дюваля.
Через час... — голос назвал адрес сквера, затерянного в улочках Монмартра.
-Что? — трубка выпала из рук, отвечая короткими гудками.
Неделю назад она отправила резюме медсестры по объявлению «для знаменитого писателя».
Надеяться было наивно. Жак Дюваль — загадочный литератор, окутанный легендами.
Толпы поклонников, осаждавших книжные магазины, не знали его лица, происхождения и места жительства.
Подойдя со спины к мужской фигуре, Адель робко коснулась плеча тонкой рукой в перчатке.

— Мадам Мишо?
-Мадемуазель, — поправила она.
-Я Нгуен — врач и ассистент месье Жака, — сухо поклонился он. — Вы готовы приступить к работе прямо сейчас?
-Да, — на секунду замявшись, ответила женщина.
-Плата будет высокой, но я должен озвучить условие. Если вы переступите порог дома Дюваля, вам придётся остаться там до его смерти. Ни выходить наружу, ни звонить по телефону вы не сможете. Всё необходимое будет вам доставлено. Вас может кто-то искать?
-Нет. Дома никто не ждёт. Всё, что было важно, я потеряла пятнадцать лет назад, — грустно улыбнулась Адель.
-Странно было бы сказать "отлично", но это именно то, что надо, —  произнёс мужчина, — это ненадолго. Прогноз — несколько месяцев.
-А можно спросить?..
-Конечно.
-Почему Жак Дюваль выбрал именно меня?-
-Месье — оригинал. Ему понравились ваше имя и фамилия.
Старый особняк прятался в монмартрских дворах настолько мастерски, что найти его самостоятельно было почти невозможно.

Когда вошли, по ковровой лестнице, навстречу радостно сбежал лохматый зенненхунд.
-Пса зовут Лаки — сказал Нгуен, придержав собаку. — Его преимущество перед людьми в том, что он никому ничего не расскажет. Кстати: прежде, чем я представлю вас хозяину, хочу предупредить о его странной внешности.
Не испугаетесь?
-Постараюсь, — кивнула Адель.
-Прошу, — ассистент толкнул бронзовую массивную ручку, и дверь медленно открылась. — Месье Дюваль, к вам!
Просторная комната из-за плотных штор была в полумраке. В глубине, облокотившись на подушки, сидел мужчина и что-то медленно писал. Его профиль был испещрён мимическими морщинами от постоянной борьбы с болью.
Адель застыла на пороге, от волнения теребя кружевное жабо, поправляя непослушные пряди волос.
-Подойдите, — наконец раздался слабый, но твёрдый голос.
Когда Дюваль обернулся, женщина отпрянула от неожиданности.
Две трети того, что называлось лицом, было покрыто глубокими уродливыми шрамами, поверху их украшал громадный ожог, перетянувший веко, закрывший глаз и съевший большую часть носа.
-Я вам нравлюсь? — послышалось скрипучее подобие смеха.
— Так для меня, в битве при Дьенбьенфу, закончились обжигающие поцелуи с осколками фугаса. Он попал в бензобак. На ухаживания с моей стороны —даже не надейтесь. Я всецело в плену миопатии. Всё, что могу, это коряво писать. Но и это скоро закончится.
Однажды не смогу есть, потом — перестану дышать. И вы будете свободны.
-Зачем вы так? — только и смогла выдавить Адель.

В заточении, стекая по стеклу струями дождя, прошёл конец осени.
Нгуен проводил осмотры, Адель выполняла его назначения. Поднимая Жака и усаживая в кресло, от непроизвольно возникающих объятий, она испытывала давно утерянную обволакивающую нежность.
В конце зимы пальцы Дюваля не смогли удержать ручку.
«Ничего! —бодрился он. — Главное я успел дописать!»
Теперь уже Адель развлекала больного рассказами. Писатель слушал молча, иногда проваливаясь в забытьё.
-А почему, когда пропал без вести твой возлюбленный, ты осталась одна?— спросил однажды.
— Ты красива, заботлива, нежна. Мало ли мужчин на свете?
-Потому что все они — не Пьер...

Весна разлилась ярким солнцем. Адель вывозила Дюваля во внутренний дворик, огороженный высоким забором. Виноградные лозы на изгороди выстреливали молодыми побегами. Щурясь на солнце, женщина мечтала, чтобы как можно дольше продлились эти, счастливые, вернувшие смысл жизни, дни.
-То, что я сейчас скажу, не мимолётная прихоть, — выдернул её из собственных мыслей Жак, — Помоги сохранить человеческое достоинство. Я не желаю превратиться в растение, со всех сторон утыканное трубками.
Внутри Адели похолодело.
-Молчи, не отвечай сразу, — едва шевеля губами, продолжал он. — Ответишь, когда сможешь. Только не затягивай слишком, ладно?
Раньше Адель считала, что в жизни уже не будет ничего страшнее момента, когда ей принесли повестку с вьетнамской войны — о пропаже без вести жениха, лейтенанта Пьера Ланжевена.
Оказалось — бывает!
Всю ночь внутри неё разливалась испепеляющая лава.
На следующий день Дюваль услал Нгуена в Иври, с письмом к одному из своих издателей.
Адель подошла к капельнице с поддерживающим лекарством, и шприцем ввела смертельную дозу снотворного.
В это мгновение Жак, с трудом повернув голову, сказал:
-Забери Лаки. Он тебя любит. Негоже псу жить в питомнике.
Сделав ещё одно усилие, Дюваль добавил, — Спасибо тебе!
-Спи! — преодолевая ком в горле, прошептала Адель и прижавшись к умирающему, обвила руками шею.
Пульс Жака слабел.
Где-то за дверями возник тихий, затем нарастающий вой пса. В унисон с ним из груди Адель вырвался стон, перерастающий в крик.
Вопль заглушил последние удары сердца Дюваля.

На рассвете по улицам Парижа медленно брела женщина с собакой. Наступал новый день, но — не для неё. Адель чувствовала, что умерла вместе с Жаком.

Повестка во Дворец правосудия не испугала. Оказаться в тюрьме за убийство? — Безразлично. Жизнь утратила смысл.
Затянутая в чёрный костюм, мадемуазель Мишо в назначенное время пришла на остров Ситэ; миновав колоннаду дворца, стала ждать у дверей зала...

Выйдя с очередного судебного заседания, седовласый адвокат в мантии вручил Адели папку знакомых, заполненных корявым почерком, страниц.
-Месье Жак Дюваль передал вам права на посмертное издание его последнего романа. Все формальности соблюдены.
Дома она открыла первую страницу:
«Я глядел в окно последнего вагона, на бегущую по перрону Адель, но не слышал её голоса. Лишь лязг колёс и зловещее урчание.
Поезд, увозящий меня на войну, набирал скорость. Хрупкая фигурка в клубах дыма, бегущая следом, спотыкалась, падала, поднимаясь и снова мчалась следом, уменьшалась, пока не растворилась совсем"...
Растерянно она опустила на колени скреплённые страницы. Из них вылетела записка, приземлившись в солнечный блик на полу:
«Mon seul*! Пятнадцать лет назад я не смог обречь тебя на уродство. Но за что свалилось счастье умереть на твоих руках?!
Твой Пьер Ланжевен"
---------------------------------------------
*Моя единственная (франц.).

Автор Ольга Дж
 
БродяжкаДата: Понедельник, 20.06.2022, 14:51 | Сообщение # 562
настоящий друг
Группа: Друзья
Сообщений: 750
Статус: Offline
Смерть под свадьбу

Когда Яков Моисеевич женился в первый раз, умер Андропов. О свадьбе было уже договорено, ресторан на 40 гостей заказан. Но вот случилась же оказия – умер генсек, и жизнь простого человека смяло.
Яков Моисеевич узнал о смерти лидера случайно.
Он бежал по февральской стылой улице – молодой жених, занятый хлопотами. Мимо него топала валенками в калошах девочка, держа за руку маму.
– Мама, – спросила девочка. – А Андропов был хороший?
Стоп, сказал на бегу сам себе Яков Моисеевич, что значит – был?
И прибежав домой, он включил телевизор.
Шла зимняя Олимпиада 1984 года в Сараево. Фигуристка из ГДР Катарина Витт, которую позже журнал Time назвал «самым красивым лицом социализма», должна была дать бой американской угрозе – блондинке Розалин Самнерс.
Но вместо состязания фигуристок телевизор показывал концерт печальной классической музыки.
Всё было понятно. Яков Моисеевич выключил телевизор и стал звонить в ЗАГС, где на завтра была назначена его злополучная свадьба.
К его удивлению, дворец бракосочетаний подтвердил церемонию.
А вот ресторан было не уговорить.
– Послушайте, молодой человек, – объяснял жениху усталый голос в телефонной трубке. – Ну, не можем мы в траурный день устроить пляски на костях.
– Почему не можете? Я дал аванс!
– Аванс не пропадет. Придете через две недели. Сделаем свадьбу по высшему разряду.
– А гости? А родственники, которые едут из Хабаровска?
Доводы не возымели эффекта, и тогда жених прибегнул к запрещённому:
– Я скажу вам по секрету: моя бабушка, любимая бабушка, которая нянчила меня малышом – умирает. Две недели она может не протянуть.
– Скажите бабушке, что надо обязательно подождать! Скажите, что страна призывает её к этому. И вообще, дружище, чего вы так рвётесь жениться? Радуйтесь, что вам дали отсрочку. Гуляйте, веселитесь, – голос в трубке осёкся и поспешно добавил: – Если, конечно, сможете в эти печальные дни, когда весь советский народ ещё теснее сплотил свои ряды вокруг Центрального комитета партии...

Про печальные дни говорили назавтра и в ЗАГСе. «И пока наша страна переживает чёрные дни, мы рады, что комсомольцы не боятся скреплять свои жизни брачными союзами, чтобы плечом к плечу строить светлое будущее, – поэтично сказала ведущая брачной церемонии и уточнила: – Кстати, вы комсомольцы?»
– Нет, – ответил за себя и за жену Яков Моисеевич.
Они расписались и вышли в февральскую стужу – потерявшиеся молодожёны, которым отказал ресторан.
«Ну, всем спасибо. Приходите праздновать через две недели», – сказал молодой муж своим друзьям. «Выпивать совсем не будем?» – спросил кто-то весёлый.
Они распили бутылку водки и бутылку шампанского на морозе. Нашлись и фужеры.
Потом Яков Моисеевич твёрдо повел молодую жену в гостиницу повышенного комфорта для сотрудников метрополитена: первую брачную ночь молодожены должны были провести там.
Тёща украдкой перекрестила их. Тесть отдал честь по-армейски.
В гостинице потребовали документы из ЗАГСа.
«Студенты? Знаем мы вас. Разведут разврат, а штампов в паспорте нет», – сказала администратор, вылитая Баба-яга. И напоследок послала в спину молодым такой луч ненависти, что было чудом, когда той ночью у них что-то получилось.
Все знаки указывали на то, что брак не будет долгим.
В первую очередь на это указывали даже не смерть Андропова и не проклятие Бабы-яги, а возраст брачующихся. Им было по 22. На носу висела сдача диплома.

Насколько знал Яков Моисеевич, именно дипломный руководитель и соблазнил вскоре его молодую жену. Но он был не в обиде. Ведь он нашёл Жанну Игоревну – тогда ещё просто Жанну, Жанночку, Жаннет, любовь всей его жизни.
Или нет?
Он лежал в кровати, сложив руки на животе, и смотрел в потолок. Горечь от бегства из дома старшей дочери усиливало недомогание: кажется, он всё-таки простудился.
– Дорогая, – попросил он, – у нас есть что-нибудь от горла?
И глядя, как тяжело встаёт с кровати Жанна Игоревна, как она со вздохом идёт в кухню, он подумал: та ли эта роковая красотка, которую он когда-то полюбил?
Не подменили ли её однажды ночью, напустив на него колдовской сон? Ложился – была его Жанночка. Проснулся – все постарели на 30 лет, тела одеревенели, а вместо Жанночки теперь с ним живёт незнакомая женщина.
Яков Моисеевич покрутил кончиками больших пальцев. Он делал так всегда, когда задумывался о важном. Жанна Игоревна принесла лекарство.
– Анну я не догнал. Хотя бежал изо всех сил, – сообщил он и мельком взглянул на таблетку. – Что?! Жёлтая?! Она очень горькая. А нет тех пастилок с апельсиновым вкусом?
– Пастилки с апельсиновым вкусом съела Шифра, чтобы не пахло… – «табаком», хотела сказать Жанна Игоревна, но осеклась. Её уставшему мужу незачем узнавать сегодня, что Шифра курит, что она покрасила волосы в зелёный цвет и два дня не ходила в школу.
– Чтобы чем не пахло?
– Не важно, дорогой. Просто запей таблетку водой.
Если сейчас сказать мужу про Шифру, он совсем не заснёт. А ему завтра на работу.
– Кажется, у меня начинается жар, – Яков Моисеевич приложил руку ко лбу. – Ты не могла бы сделать мне холодный компресс?
– Но у тебя нет жара, дорогой. Голова абсолютно нормальная.
– Поверь мне, я знаю лучше, есть жар или нет. Наверное, мне надо завтра остаться дома.
«О боги! Только не это», – взмолилась про себя Жанна Игоревна.
Она спустила ноги с кровати и влезла в тапки. Вставать было тяжело. Идти было тяжело.
В последнее время ей казалось, что её придавило грузом. Вдобавок она поняла, что гораздо лучше ладит с мужем, когда тот проводит по восемь часов в день на работе. Самым тяжёлым временем семейной жизни стали для неё выходные: оба были целый день вместе, время тянулось бесконечно.
Её раздражало, что он почти всегда встаёт позже неё. Что он по часу моется в ванной. Что неправильно кладет вилку, когда завтракает: надо зубьями вверх, а он делает ровно наоборот.
Раздражала его манера разговаривать: ей стало казаться, что муж всегда говорит очень громко, почти орёт. Раздражала его привычка смотреть дурацкие детективные сериалы по телевизору.
«Г-споди, Ты хочешь, чтобы я продолжала? Отправь его, пожалуйста, завтра на работу! Я Тебя очень прошу», – и Жанна Игоревна возвела глаза к потолку, будто там действительно был Б-г.

Проходя мимо комнаты Шифры, она приоткрыла дверь.
Девочка спала. Или притворялась. Зелёные пряди разбросало по подушке. «Надо поставить будильник и отправить её в школу пораньше, пока не проснулся отец, – подумала Жанна Игоревна. – Иначе будет грандиозный скандал».
Она дошла на кухню и села. А кто избавит от дурных новостей её саму? Кто скажет ей, как когда-то – когда Яков Моисеевич был бородатым и молодым: «Зайка, я всё возьму на себя»?..
– Вот твой компресс, – она почти со злобой шлепнула холодное полотенце ему на лоб. – Надеюсь, тебе больше ничего не надо? Я могу наконец прилечь?
Яков Моисеевич посмотрел на жену с удивлением. Определённо, ОНИ подменили его Жанну и заменили её новой женщиной. Вопрос только, когда точно это произошло?
Кто такие «они», он тоже не знал. Но подозревал, что это враждебная сила, которая во все века досаждала избранному народу и теперь нацелилась персонально на него, Шпайзмана Якова – хотя тот был всего лишь наполовину еврей.
Он повернулся спиной к жене и выключил свет ночника. Она повернулась спиной к нему и погасила лампу со своей стороны. В темноте они лежали молча, широко открыв глаза, и каждый вспоминал счастливые времена.

Михаил Боков, «Зоопарк Иакова»
 
ПинечкаДата: Среда, 20.07.2022, 10:38 | Сообщение # 563
неповторимый
Группа: Администраторы
Сообщений: 1549
Статус: Offline
Аэропорт Бен-Гурион. Самолёт готов к взлёту. Летим в Москву.
Рядом со мной садится человек, какому не нужно предъявлять метрику, чтобы понять, к какому народу он принадлежит: курчавая смоль волос чуть тронута сединой, острые чёрные глаза за сильными линзами очков, тяжелый нос с горбинкой, интеллигентная бородка.
- Шалом, - здоровается он с акцентом, сразу накинув на себя ремень безопасности.
- Добрый день.
- В Москву?
- Нет, - говорю я. – По дороге спрыгну с парашютом, в Одессе.
- Не пущу, - улыбается он моей неуклюжей шутке.
Тут я понял, что полёт наш пролетит незаметно.

В дороге нет ничего лучше умного и доброго попутчика, да ещё с таким "багажом", как мой случайный знакомый.
Но о "багаже" я на старте и не догадывался, и разговор мы начали самым обыкновенным образом: с погоды и политики.
Тут, на политике, меня и понесло: "мы евреи", "нас евреев" и так далее. А мой попутчик и говорит осторожно: "Знаете, я ведь не еврей".
Грустно мне стало, подумал, что слишком рано обрадовался, и замолчал, уставившись в иллюминатор. Подумал тогда, почему в природе такого нет, почему цветок не прикидывается деревом, а заяц бегемотом….

Пауза затянулась.
Только после обеда сосед глянул на меня острым глазом, улыбнулся в бородку и сказал, что он природный крестьянин из большой деревни Жолино, под городом Тамбов и в роду у него, насколько ему известно, евреев не было.
- Гостевали в Израиле? – спросил я.
- Нет, - снова улыбнулся он. – Живу с семьёй в мошаве, на юге…. Вот уже тринадцатый год живу…. Я ветеринар по профессии…. Мать в деревне, сильно заболела. Вот лечу проведать.
"Господи, - подумал я, – каких только людей не пригрело Еврейское государство".
В любом случае, после краткой исповеди моего попутчика, ничто нам больше не мешало продолжить разговор, и узнал я интереснейшую, как мне кажется, историю крестьянина тамбовской губернии, так похожего на еврея.

- Знаете, - сказал он после двухчасовой непредметной и пустой беседы. - Я ведь ещё мальцом понял, что не такой, как все. Помню, ещё в школу не ходил… Пришёл батя пьяный и давай на мать орать: "От кого жидёнка понесла?" Мать бормочет что-то, отнекивается, оправдывается… Отец её тогда в первый раз ударил… Орёт: "Скажи, что от цыгана! Говори, прощу!" А я что? Я и не понимал тогда, что такое "жидёнок". И почему цыган - это ещё ничего, а быть "жидёнком" – совсем плохо. У нас в деревне евреев не было.
Это мне потом, в школе, всё и объяснили. Кличку ко мне приклеили с первого класса. Я и обижаться вскорости перестал… Отец со мной вёл себя, как чужой: бывало неделями в мою сторону и не посмотрит… Да, чуть не забыл, двое брательников у меня, старше годами. Те нормальные по лицу, волос русый, носы картошкой. Вот папашка братьев моих привечал, а меня будто и не было…

Мать жалела, но как-то тайком, когда никто не видел. У нас с ней только со временем откровенный разговор получился. Было мне лет тринадцать. "Мам, - говорю. – Чего я такой выродился, ни на кого не похожий?" - "Не знаю, - говорит. – Прадед твой был вроде из казаков…. Может, оттуда и занесло наследство". - "Что же, - говорю. – Братьям ничего, а мне всё! За что такое?" - "Ничего, Феденька, - говорит. – Подрастешь, в город поедешь учиться. В городу таких, как ты, много… Никто тебе в рожу "жидом" тыкать не будет".

С этим я и рос, и учился. Хорошо учился, с серебряной медалью школу кончил, уехал в медицинский институт поступать. Только ошиблась матушка моя. В деревне проще было. В деревне все знали, что я русский человек, только похож на еврея.
Такая насмешка природы...
А в городе никто и не сомневался, что я еврей. Ну и проблемы начались, не мне вам рассказывать… Чиновники пока до анкетных данных доберутся… Ладно, диплом я, тем не менее, защитил с отличием. Хотел в аспирантуру поступить… А мне завкафедрой и говорит: "Ты извини, Федя, я с такой физией лучше возьму настоящего еврея, а ты и так не пропадёшь".

Ну, попал я по назначению в большой колхоз, стал работать. Всё вроде путём. Только однажды в сумерки иду к ферме на роды и слышу: во дворе бабы переговариваются. "Ну где жид-то наш, не торопится, - говорит одна". - "Та поспеет, - отвечает другая. - Он прыткий".
И так мне вдруг стало обидно. Не за себя, за людей, за баб этих… Поймите меня правильно: в том колхозе хорошо ко мне относились, ценили, уважали, но всё равно достала меня кличка из детства. Я тогда и подумал, что, может, никогда она от меня и не отлипала.

Тогда в первый раз пошёл в библиотеку и набрал книг разных… Ну, по еврейскому вопросу. Там всё про сионизм было, какой он плохой, но я умел читать между строк, а в году 85-м достал Библию. Вот её стал читать с такой жадностью, как ничто до той поры не читал…

Прошёл с год такого чтения, и стал я думать о себе как о потомке семитов, о потерянных коленах Израилевых стал думать… Даже возгордился, честное слово. Ещё через год вернулся в Тамбов… Ну и как-то само собой получилось, что полюбил девушку – еврейку. Её предки очень были рады нашей любви и свадьбе были рады. Они так и не узнали, кто я по паспорту, а родителей своих из деревни не стал звать… Ну, с отцом всё и так ясно… А мать за те годы, что я в деревне не жил… В общем, мне даже показалось, что рада она была моей долгой отлучке… Братья? Ну, эти как отец… Старший сказал как-то: "Ты, Федя, позор нашей семьи". Он сейчас прокурором работает в райцентре…

Значит, полный расчёт у меня вышел с прежней жизнью… Нет, вы только не подумайте, что я захотел евреем стать. Не было во мне неприязни к своему народу… Только никогда понять не мог, в чём моя проказа, почему отвержение такое… Я потом много читал об антисемитизме… Только всё там не так. Всё, думаю, как в природе. Вот галки с воронами рядом летают, а доверия между ними нет. С таким и бороться нет смысла. Это я вам как ветеринар говорю…

Да, что дальше? Дети у нас родились - близнецы… Всё вроде нормально, только одна мне мысль запала: если я для вас всех белая ворона, то и жить буду среди таких ворон. Тут анархия пошла: бедность, бандитизм. Народ двинулся за кордон. Жена, верите, не хотела ехать. Я настоял… Вот и вся история. Живу теперь без клички. Иногда, правда, русским зовут, но с годами всё реже.
- А дети как? – спросил я.
- В ЦАХАЛе, - сказал он. – В боевых частях. - И достал фотографию.
Вот тут и произошло самое неожиданное, дети моего спутника на отца совсем не были похожи: улыбались мне с фотографии русые, голубоглазые, скуластые хлопцы.
- Хорошие ребята, - сказал сосед. – Только русский язык забывают. Обидно всё-таки. Даже со мной только на иврите и шпарят...

А. Красильщиков
 
KBКДата: Вторник, 26.07.2022, 14:21 | Сообщение # 564
добрый друг
Группа: Пользователи
Сообщений: 145
Статус: Offline
Собачьи дети

Жили у Яковлевны в саду щенки. И мать вместе с ними. Худая, облезлая, с большой головой. Летом их не было. А поздней осенью пошла Яковлевна домик проверить - писк услышала. Удивилась.
Пошла посмотреть. А там собака-мать. И меховые шарики рядом - чёрные и рыженькие, трое. Копошатся. Незваные жильцы.
- Надо же, бедолажные. Откуда взялись? Эх, вы, - только и смогла произнести Яковлевна.
Она словно от сна очнулась на недолго.
Последний год словно во мгле прошёл. Не вернулся со службы младший сынок Андрюша. Дочка Вероника с мужем сгинули в горах. А ещё ранее без вести пропал старший, Виталий.
Муж Яковлевну давно бросил. Она ребят одна тянула. Росли на зависть всем. Умные, заботливые. Да вон как судьба распорядилась.
Женщина опустилась на колени. От щенков пахло молочком. Их большеголовая мать вздыхала.
- А, вон они где, паразиты! Тут родила, сволота. Соседка! Не бойся! Сейчас я их на тот свет отправлю! - услышала Яковлевна через забор.
Краснорожий дядя Вася, вечный любитель горячительного направлялся к ней с поленом.
- Замучили эти бродяги! Ходят везде! Спасу от них нет! Ничего, сейчас я их, - бормотал дядя Вася.
Яковлевна на ноги вскочила. Закрыла щенков и собаку собой.
- Иди-ка ты отсюда! Чего удумал! Это же дети! Пусть собачьи, но дети! Пошёл вон! Раскомандовался! К себе иди, командуй! Тут моя земля! - произнесла.
- А если они ко мне залезут? Чего тебе их жаль, а? Добрая, да? Вон их сколько расплодилось! Людей бы пожалела! А не собак! - не унимался дядя Вася.
- А чего людей жалеть? Таких, как ты, что ли? Кто другим жизнь отравляет? От тебя же ни жена, ни дети покоя не знают. Тебе же каждый день квасить надо. А собаки - они безгрешные. И страдают по нашей вине. И вот что, дядя Вася. Тронешь пальцем - Максиму скажу. Понял? - проговорила Яковлевна.
Дядя Вася шустро полено убрал. И к дому своему потрусил. Максима, соседа с нижней улицы, у них уважали и боялись. Бывший десантник, человек военный, ныне хозяин охранной конторы. Честный, принципиальный. И обожающий свою овчарку Гая до умопомрачения. Так что Яковлевна не прогадала - за животных Максим всегда горой стоял.
Так и повелось теперь у Яковлевны - через день в сад ходить стала. Дороги уж замело, а выхода нет. У неё астма, куда четырёх собак в однокомнатную квартиру?
Так и ходила. 10 км туда, столько же обратно. Кашу с мясом носила. Суп варила. Молочку. Щенки её видели и неслись на радостях навстречу.
Расцветало сердце Яковлевны.
- Эх, вы. Любимки мои. Как и у меня. Два мальчика и девочка, - шептала Яковлевна.
И гладила пушистые комочки.
Мать-собака всегда сидела поодаль. И ела последняя. Ждала, пока малышня насытится. Яковлевна помнила, как она первый раз жадно вылизала миску. Как вздрагивала, хлюпала и потом с ощущением полного счастья улеглась на старую шубу.
С улицы она их убрала. Домик открыла. Топила его. Дверь оставляла полуоткрытой. Собака-мать умной оказалась. Закрывала её. А потом открывала, когда требовалось погулять.
Время шло. Щенков никто их особо брать не хотел.
Только Яковлевна не унывала. Раз - положит пушистый комок в сумку и на поселок, что возле их города. Стучалась в каждый дом. Пристроила всех. У одних хозяев их дружок ушёл. Другие только думали заводить. Третьи держали одного, но решили, что и второй не лишний.
Расставаться пришла пора. У неё же астма.
Собака, которой она так и не придумала имя, грустно взглянула. Положила в последний раз большую голову на колени. Словно прощаясь. И пошла по дороге. Яковлевна стояла. А потом как закричит:
- Вьюга, стой! Вьюжка!
Сама не поняла, почему так сказала? Может, что когда пришла и первый раз увидела, вьюга была? Или что собачка сама белая?
И понеслась ей Вьюга навстречу. Словно не верила ещё, что оставляют её. И что дом у неё теперь есть. Не временный, а настоящий.
Домой так и шли. Яковлевна Вьюгу за поясок привязала. Хватит уж в саду-то мерзнуть. Февраль. Дома будет. Собачьи дети пристроены. А они как-нибудь вдвоём.
На этаж поднялись. Мужчина возле её двери стоял, привалившись к косяку.
- Продаёт, что ли чего? - подумала Яковлевна.
Обернулся. Сердце ухнуло вниз. Сынок. Старший. Виталька! Нашёлся!
Охнула, на шею кинулась.
Так и стояли, не в силах оторваться друг от друга. А возле них виляла хвостиком собачка по кличке Вьюга.

Татьяна Пахоменко, 2022

Сообщение отредактировал KBК - Вторник, 26.07.2022, 15:33
 
ЩелкопёрДата: Вторник, 26.07.2022, 15:37 | Сообщение # 565
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 339
Статус: Offline
замечательно написано, душевно.
вот как ты к друзьям нашим меньшим - так и свыше  - к тебе относятся!
 
несогласныйДата: Понедельник, 01.08.2022, 11:44 | Сообщение # 566
добрый друг
Группа: Пользователи
Сообщений: 178
Статус: Offline
Вот вы говорите, еврейские жёны – лучше всех!.. Ну, не говорите, так думаете. А вы лучше послушайте меня. Я, слава Богу, не один раз был женат. И не два. И не три.
Впрочем, жёны – это не деньги, их можно не считать...

Расскажу всё по порядку. Моя первая жена, Лия, была образованная женщина. Очень образованная. У неё было два высших образования. И ни одного среднего. Она всё могла объяснить: почему летают птицы, почему гремит гром, она только  не могла объяснить, почему в доме никогда нет обеда. Готовить она умела всего три вещи: яйца всмятку, яйца вкрутую и яичницу. Через три месяца я уже готов был закукарекать и улететь куда глядят глаза. Но я держался. Потому что я уважаю, когда у человека высшее  образование.
Единственно, с чем я не мог смириться, что она каждый вечер хочет со мной читать вслух художественную литературу.

– Адольф,– говорила она,– сними с полки Чехова. Мы почитаем вслух «Три сестры».
– Лиичка, дорогая, но я уже читал эту мансу.
– Читал?..Тогда расскажи.
– А что говорить? Обычная история. В маленьком городе жили три сестры. А там в это время стоял полк с офицерами. А в конце этот полк собрался и ушёл, а три сестры смотрят вслед и плачут.
– Почему?
– Я знаю… Наверное, беременные…

Слава Богу, с литературой она от меня отвязалась. Но она взяла другую моду – тащить меня в консерваторию.

– Адольф,– сказала она,– сегодня мы идём слушать Седьмую симфонию Бетховена.
Я говорю:
– Лиичка, дорогая, я не пойму. Я же не слышал предыдущие шесть.

Но разве она меня слушала? Насильно взяла и притащила в консерваторию. Минут десять я честно послушал, потом тихо вьшел в темноте и поехал домой смотреть футбол по телевизору. В девять вечера она ворвалась домой, как прокурор:
– Почему ты ушел из консерватории?!
– Лиичка, дорогая, эта симфония не для меня. Там даже в программке написано: это для скрипки и оркестра.
Она говорит:
– Адя!..
Когда она сердилась, она меня всегда называла уменьшительно – Адя. Обычно она звала меня полным именем – Адиёт. Так она говорит:
 – Адя! Ты живёшь, как животное!
– Короче, что ты от меня хочешь?
– Я хочу, чтобы ты был культурным человеком, чтоб каждый вечер ты проводил со мной, читал мне книги, рассказывал последние новости…
– Я всё понял – тебе нужен телевизор. Так вот, я тебе оставляю этот телевизор, квартиру, обстановку и полное собрание сочинений товарища Достоевского. Читай своему новому мужу вслух роман «Идиот», чтоб он тоже понял, на ком женился.

Словом, я решил для себя твёрдо: больше я на образованной не женюсь Пусть это будет простая женщина, лишь бы она меня любила. И моя вторая жена, Роза, меня-таки любила. Очень любила. Больше меня она любила только деньги. 
Боже, как она их любила! Каждый вечер она садилась под лампой и начинала их пересчитывать: Ленин к Ленину, Ленин к Ленину!..
Я ей говорю:
– Роза, солнце моё, что ты так любишь Ленина? Ты что, Крупская?
Она говорит:
– Ой, ты меня сбил!.. – И начинает считать сначала.

Каждый день начинался с одного и того же: она у меня просила денег на расходы. Я как-то не выдержал, говорю:
– Деньги, деньги! Всегда ты просишь у меня только деньги! Почему ты лучше не попросить немножко ума?!
Она говорит:
– Я прошу только то, что у тебя есть...

Не буду врать: в доме был порядок, чистота, вкусный обед, но я как-то раз подсчитал, что на эти деньги мог бы себе взять повара, уборщицу, прачку, двух любовниц и ещё кое-что осталось бы на мелкие расходы.

Наконец я не выдержал и сказал:
– Роза, я устал бороться с товарищем Лениным. Я ухожу и советую тебе в следующий раз взять в мужья Государственный банк. Может быть, он сможет тебя удовлетворить.

Полгода я отходил, пока не встретил Раю. Это было то, что надо. Во всех отношениях. У неё был только маленький изъян – ревность.

Каждый вечер, когда я возвращался с работы, она искала на мне следы преступления. Если она находила светлый волос – значит, я был с блондинкой, если тёмный – значит, я имел связь с брюнеткой. Если же она ничего не находила,
 она тоже начинала орать:
– Докатился! Уже с лысой начал встречаться!
Конечно, все мы живые люди. Иной раз задержишься с друзьями, придёшь домой заполночь. Она не спала. Она ждала в постели, как сторожевая собака.
– Явился? – говорила она. – И сколько, по-твоему, сейчас времени?
– Я знаю?.. По-моему, часов десять.
– Десять?! А почему часы пробили один раз?
– А что ты хочешь, чтобы они еще и ноль пробили?..

Каждую секунду она требовала от меня подтверждения моей любви:
– Скажи, что ты меня любишь!
– Я тебя люблю.
– Скажи, что ты меня очень любишь!
– Я тебя очень люблю.
– Скажи, что мы друг без друга не можем жить!
– Да! Мы друг без друга не можем жить. И если один из нас умрет, я перееду жить в другой город.

Наконец я понял, что добром это не кончится. Я тихо собрал вещи и оставил ей записку: «Милая, живи счастливо! Я никогда тебе не изменял, о чём буду жалеть всю свою сознательную жизнь!»

После третьего брака я себе сказал:
– Адольф, остановись. Три раза достаточно. Даже прыгунам в высоту дают всего три попытки.
Но на свою беду я встретил возле синагоги знакомого еврея. Он сказал:
– Уважаемый! Все ваши несчастья от того, что вы женитесь без рекомендации. К счастью, у меня для вас хорошая невеста: скромная, религиозная, внучка раввина. Это то, что вам надо!
Врать не буду: Дора оказалась достойная женщина. Тихая, скромная, религиозная. И всё она знала. Особенно, что нельзя. Нельзя ходить с непокрытой головой, нельзя есть вместе мясное и молочное, нельзя есть рыбу без чешуи. 
А что касается интимных отношений с женой, то там всё нельзя! Нельзя неделю до и неделю после, нельзя в пятницу вечером и в субботу днём, в праздники – Боже упаси! А что там остаётся? Ейн муль ин Пурим? Раз в год по обещанию!

Каждый раз, когда я ложился в постель, она хотела сначала почитать Тору. Немножко. До утра. Я терпел-терпел и наконец говорю:
– Дора, я уважаю ваши религиозные принципы, но я хочу понять, на ком я женился: на Доре или на Торе?

Она обиделась, собрала свои умные книги и уехала на свою историческую родину. В Жмеринку.
Я иногда думаю: а вообще бывают на свете счастливые мужья? По-моему тот, кто это говорит, немножко привирает. Вот я недавно встретил своего старого школьного приятеля, Изю. Он говорит:
– Можешь меня поздравить – я женился!
– Ну? И с чем тебя поздравлять?
– О чём ты говоришь?! Это же совершенно другая жизнь. Я теперь живу как барин. Представляешь, просыпаюсь в десять утра, жена мне подаёт прямо в постель кофе со сливками.
Я говорю:
– Что ты врёшь? Я тебя сегодня в восемь утра видел в магазине.
– Но кто-то же должен купить сливки!..

Между прочим, статистика утверждает, что женщины живут на свете дольше мужчин. Но никто не знает, почему. А я знаю. Потому что у женщин нет жён. И никто им не укорачивает годы.
А вы говорите – еврейские жены лучше всех. Да я каждую еврейскую жену узнаю сразу по трём признакам: лишний вес, гениальные дети и шлимазл муж, который всё это терпит!

А. Хайт
 
KiwaДата: Воскресенье, 11.09.2022, 07:27 | Сообщение # 567
настоящий друг
Группа: Пользователи
Сообщений: 698
Статус: Offline
Изя Гохман всю жизнь работал фотографом.
Начинал ещё с подзатыльников в фотоателье, принадлежащем его родственникам, среди деревянных трёхногих аппаратов, похожих на одноглазых чудовищ из тревожных липких снов.

«Артистическая фотография братьев Гохман» находилась на первом этаже в доме Страушенера – по улице Захарьевской, 58.
Дядя Элья Гохман ввиду слабого здоровья вовремя уехал в Швейцарию и больше никогда в Минск не возвращался, а дядя Янкель – высокий грузный мужчина, обременённый крикливой и вечно чем-то недовольной женой и пятью детьми – фотографическое дело любил.
В ателье стоял макет открытого автомобиля, и благородные семейства из окрестных местечек, наслышанные о диковинном атрибуте, хотели запечатлеть себя исключительно в кабриолете.
А пока шёл подготовительный процесс, дядя Янкель развлекал клиентов историями из иллюстрированных изданий.
– Этот Ульмо был единственным ребёнком в еврейской семье, – рассказывал Янкель, настраивая оборудование. – Не надо двигать брови к затылку: один ребёнок во Франции – обычное дело. Папа Ульмо определил сына в военную школу, где ему обещали сделать из него человека, но не очень-то получилось. Впрочем, отец был в Лионе известным человеком – вёл дела, и когда умер, юному Ульмо кое-что осталось. И этого «кое-что», если разумно наслаждаться жизнью, хватило бы даже его правнукам.
Но это же Франция: там не только едят некошерных лягушек, там без женщин не обходится ни одно предприятие.
И скоро нарисовалась Мария-Луиза: её шелковистая кожа испускала аромат ландыша, а голос был похож на пение ангела. Юноша потерял последние остатки сознания, и папино наследство стало исчезать, словно скорый поезд в чёрном туннеле.
Обычно в этом месте клиенты забывали, зачем пришли, и всецело переключались на историю.
– Ничто так не толкает на дерзкие поступки, как пустой кошелёк и роскошная женщина, – продолжал, своё повествование дядя Янкель. – В один прекрасный день в голову Ульмо вместе с шампанским ударила идея, как быстро поправить свои дела.
Пузырьки наутро выветрились, но идея осталась. Пользуясь доступом в военные заведения, Ульмо выкрал секретные бумаги с твёрдым намерением продать. Но из этого ничего не вышло: Ульмо не хотел их показывать покупателям раньше времени, а те не хотели платить за кота в мешке.
Другой бы взялся за ум и отступился, но юноша резонно решил: раз не получается продать документы за деньги, тогда их надо вернуть – тоже не бесплатно.
И написал письмо самому французскому военному министру: так, мол, и так, хочу лично в руки отдать за какие-то жалкие сто пятьдесят тысяч франков. Министр оказался не дурак и дал в газете условленное объявление, что согласен. Ульмо, уже представляя, как заживёт с Луизой в Америке, пришёл в обговоренное место, но был схвачен и отправлен в кутузку.
А теперь, – заканчивал свой рассказ дядя Янкель, – пока он ждёт суда, все дружненько перестали дёргаться и смотрим, как вылетит птичка.
Однако птичка не вылетала – это было настоящее надувательство.

Маленький Изя переживал, но виду не показывал, принимая правила игры. Ему-то дядя Янкель и передал свою профессию. Изя ещё долгое время набивал руку на медальонах для памятников и выпускных школьных альбомах, но постепенно дорос до специалиста, которого приглашали снимать большое начальство.
Когда Изю Гохмана впервые вызвали в известный дом с колоннами на проспекте, он нервничал.
Его поставили к стене в специальном кабинете, и он стал зелёным, как трава в Парке культуры и отдыха имени челюскинцев. «Сейчас вылетит птичка», – дежурным голосом произнёс офицер и навёл на него фотографическую камеру.
Птичка, конечно, снова не вылетела, но с тех пор сердце Израиля дёргалось при этих словах, словно застрявший в грязи автомобиль...
Изе Гохману выдали пропуск, и в дальнейшем при его предъявлении охрана в галифе вытягивалась по струнке и, отдавая честь, открывала проход к трибунам.
Люди на верхних трибунах, махавшие руками своим портретам, были разными, как разной была страна, которая текла внизу человеческой рекой и кричала «Ура!».
Они были чахлыми и пышущими здоровьем, умными и глупыми, завистливыми и не очень, добрыми и злыми, жестокими и милосердными, недалёкими и стратегами.
Но у Изи Гохмана они все выходили мужественными и мудрыми, какими и должны выглядеть вожди, искренне заботящиеся о своём народе. Это ценили и его работы вставляли в рамки, вешали в кабинетах, печатали в серьёзных толстых книгах и журналах, выходящих для заграницы. И простые смертные тоже желали, чтобы сам мастер Гохман запечатлел их для истории.
Ему приводили детей, и они ерзали на стульях – причёсанные и празднично одетые во всё чистое.
Изя суетился вокруг, двигая осветительные приборы, и пересказывал Тору на современный лад. Моисей выводил рабов из Египта и через сорок лет поколение, не знавшее рабства, вступало в пионеры.
Давид побеждал Голиафа в соревновании по добыче угля, а царь Соломон работал президентом Академии наук.
Дети нетерпеливо ждали, когда же вылетит птичка. Но птичка так никогда и не вылетала. Правда, родители оставались довольны: отпрыски на фотографиях выглядели умненькими и послушными, а некоторые даже со скрипочками.
Незадолго до смерти Изя Гохман всё-таки нашёл решение.
– Сейчас вылетит птичка, – говорил он, снимая крышку с объектива, и через несколько секунд из другой комнаты вылетал попугай с криком «Ульмо – хороший мальчик», делал круг под потолком и садился Изе на плечо.
Все были в восторге и аплодировали.

…Папа умер внезапно. Проявлял плёнки в лаборатории, упал и больше не поднялся. В тот же день домой пришли неразговорчивые люди в мешковатых пальто, предъявили какие-то документы и забрали с антресолей чемодан, в котором папа хранил негативы. После обыска мама ещё долго сидела за столом, закрыв лицо ладонями.
Нового директора фотоателье перевели с должности заведующего диетической столовой – он считал это назначение понижением и был чёрен от злости. «У нас организация, выполняющая важное бытовое обслуживание населения, а не передвижной цирк!» – мрачно припечатал он и потребовал, чтобы мама забрала Ульмо.
С тех пор попугай живёт у нас дома. Он научился открывать буфет и ворует грецкие орехи. А ведь ему почти шестьдесят! Но устроившись на моём плече, он всё так же утверждает, что Ульмо – хороший мальчик.

Евгений Липкович
 
ПенелопаДата: Суббота, 17.09.2022, 16:36 | Сообщение # 568
Группа: Гости





 ПАНЕРЯЙ

Она шла по пустынной улице вверх. Немного задыхалась, ведь годы брали своё. Она уже прошла по улице Пилимо, повернула на Басанавичус и пошла снова вверх.
Это были незнакомые ей улицы, она оказалась в этом городе в первый раз. Названия подсказал один старый еврей и она аккуратно записала их ивритскими буквами.
Мимо проезжали машины, такси, но она шла пешком. Так решила. Идти ей предстояло долго. Через перекресток Чюрлёнюса и потом дальше, по бывшему проспекту Красной Армии, теперь Саванорю.
До места, в которое она направлялась, было далеко. С десяток километров. Она чувствовала, что даже в свои сорок пять она может не дойти. Просто не хватит сил. Хотя она тренировалась. Долго.
Служила в израильской армии, бегала марафоны. Вот оказывается для чего. Оказывается, готовилась к тому, чтобы осилить эту дорогу.
В руке у неё был платок. Он появился недавно. Второй такой же она повязала на голову. Совсем как её мама, бабушка и прабабушка.
Их было два - этих платка. Обыкновенный, большой белый платок с небольшим, синим магендавидом на краю. Один из них прошёл с ней всю жизнь. В их семье говорили, что это, собственно, всё, что осталось от имущества когда-то зажиточной семьи вильнюсских евреев...
Перепутать их было нельзя – ведь на них был вышит вензель с инициалами их семьи. С ними он попал в Израиль, где его бережно хранили, передавая из поколения в поколение.
Второй появился недавно, что и явилось причиной появления этой, немного странной, восточного вида женщины на улицах европейского города. Она никогда не была здесь, никогда её не тянуло в так называемый טיול שורשים.

Родные не любили вспоминать о когда-то большой и дружной семье, от которой не осталось никого. Просто никого. Осталась только мама этой женщины, которая брела по чужому городу. Мама, через Польшу, после войны попала в еврейскую страну и не вспоминала ни гетто, ни концлагерь и только два номера на её морщинистой руке напоминали о том, что прошла эта хрупкая женщина. Так она и ушла, ничего толком не рассказав дочери ни о предках, ни о прошлом. Дочь вышла замуж за йеменского еврея, и история его семьи стала и её личной историей.
Она бы никогда не приехала сюда, если бы не платок.
Идя однажды по старым улочкам Иерусалима и проходя мимо магазина иудаики, коих в этом городе бесчисленное множество, она автоматически проводила взглядом по витринам. И вдруг остановилась.
На одной из витрин лежал точно такой же платок, какой хранился у нее дома. И вензель… вензель был тот же. Брат - близнец.
Зайдя в лавку, она спросила старого, подслеповатого верующего продавца, сколько он стоит?
- Он не продается, госпожа. Он подарен мне одним "праведником мира" и навсегда останется тут. Я ему дал слово.
И рассказал историю, подобную которой может рассказать в принципе представитель любой семьи, пережившая Катастрофу европейского еврейства.
Как гнали евреев на рассвете из гетто на расстрел… Как стонала земля в Панеряй… И как в могилы сталкивали ещё живых людей, виновных лишь в том, что они родились евреями...
Как одна из женщин, завернув в платок ребёнка, просто положила его на землю и не оглядываясь пошла дальше. Как один из зевак, наблюдавший за происходящим, поднял кулёк и, оглянувшись, исчез в толпе.
Этот литовец спас малышку. И той самой малышкой была мать женщины.
Сбегав домой, она показала старику второй платок и зарыдала.
- Поезжай туда, деточка, - сказал он. - И пройди эту дорогу. А потом вернись по ней, покрыв голову, как это делали твои предки. Обязательно вернись домой. Они не смогли вернуться, а ты сможешь. Это то, что ты можешь сделать для них. И прочти "Шма Исраэль".
Она так и сделала.
Дошла до места, где теперь рос лес. Теперь тут на его месте построили мемориал. Пафосный и помпезный. И, увы, не было никакой могилы её предков, к которой она шла всю жизнь.
Всё, что она могла - это помолиться, покрыв голову тем самым платком, как делали её мама, бабушка и бабушка бабушки...
Подняв ладони и закрыв ими лицо, она начала говорить " שמע ישראל ..."
Закончив молитву, она поглядела вокруг.
А потом молча положила белый платок с синим магендавидом на обелиск, положила сверху камешек и молча ушла. И больше никогда туда не возвращалась...

Эта дорога шла в Панеряй из Вильнюсского гетто. По ней гнали евреев. Билет навсегда в одну сторону.
Так было в Варшаве.
Так было в Праге.
В Берлине.
В Будапеште.
Всюду, куда дотянулась когтистая рука нацизма. Цель которой была одна - уничтожить евреев, как нацию. Просто стереть с лица земли целый народ.
Не получилось. Ничего у них не вышло. И не выйдет.
Потому что теперь у евреев есть Израиль. У каждого он свой, но для каждого он последнее, крайнее убежище, которое надо защищать до последней капли крови.
Земля эта выталкивает чужаков. Земля эта выталкивает тех, кто здесь случайно.
Она для тех, кто её любит. И тогда она возвращает эту любовь.

© Copyright: Лев Клоц, 2020
Свидетельство о публикации №221120401426
 
ЗлаталинаДата: Вторник, 04.10.2022, 09:50 | Сообщение # 569
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 318
Статус: Offline
Предатели

отрывок из перевода романа «Предатели» (2014), повествующего об одном дне из жизни израильского общественного и государственного деятеля Баруха Котлера, в прошлом советского диссидента‑отказника...

На рассвете Хаим Танкилевич, ухватившись за поручень, забрался в троллейбус — с гибкими «усами»‑антеннами, похожий на старого кузнечика бурого окраса. Вручил водителю плату за проезд, пятнадцать гривен, и, пошатываясь, прошёл в конец салона в поисках свободного места.
Отыскать его не составило труда. Все места были свободны — и большинство останутся незанятыми почти до самого конца. Он двигался против потока. На другом конце маршрута, в Симферополе, толпы набивались в троллейбус, чтобы ехать к морю, но из Ялты в обратном направлении, движимая какими‑то своими сокровенными причинами, курсировала унылая горстка людей. И из них только он ездил каждую субботу, летом и зимой, в дождь и в ясную погоду, из года в год вот уже десять лет.
За это время периодически, на несколько недель или месяцев, беда приводила новые лица — то мужчина проходил курс химиотерапии в специализированной клинике, то женщина моталась ухаживать за больной матерью, а потом тёткой. Их присутствие в троллейбусе было временным, прискорбно временным, тогда как его присутствие было прискорбно постоянным.
Но об этом он со своими со‑страдальцами распространяться не собирался. Он скармливал им аналогичную печальную повесть. Он ездит к брату — тот раньше был успешным бизнесменом, а потом бандиты его искалечили, и теперь он сидит дома, влачит нищее существование. Такая история была доступна для понимания обывателей.
Сказать им, что на самом деле он ездит в Симферополь, потому что в шабат в Симферополе не хватает мужчин, которые бы хотели и могли ходить в синагогу, — не стоило, они бы сочли это нелепицей.
А погружаться в этнографию или оправдываться не хотелось.
Всё равно полностью оправдаться было невозможно. Если уж лгать, то лгать от начала и до конца.

Синагога «Нер‑Томид», Симферополь

Путь до Симферополя занимал три часа, троллейбус — его обгоняли все подряд — катился по равнинам, карабкался по холмам. Особенно медленно тащились старые троллейбусы, реликты хрущевской эпохи. Впрочем, не спешили и более современные модели — отдельного цвета для каждого десятилетия и режима, все как один похожие на грустных кузнечиков.
Так они и ездили взад‑вперед по этому триумфу советской инженерии — самой длинной троллейбусной линии в мире.
Триумф этот был типичен для Советов: масштаб здесь преобладал над здравым смыслом. Танкилевич столько раз проделывал этот путь, что, кажется, знал каждый его квадратный метр. Сейчас было лето.
Он заранее мог сказать, где вдоль дороги продают мёд в банках и связки красного ялтинского лука. Где на склонах раскинулись виноградники и пастбища с коровами и лошадьми, словно лениво застывшими на одном месте.
Где расположены бетонные автобусные остановки, рядом с которыми сидят на корточках черноглазые мужчины. Таково было однообразие, тягомотина дней, на которые он был обречён. Особенно это ощущалось на этой земле, на которой все они были обречены жить.
Некоторые счастливо умели закрывать глаза на жалкую действительность, держать под спудом своё знание о ней. Но ему в этом было отказано. Отказано умышленно, в знак отмщения. Он принуждён был наблюдать непреходящую беспросветность жизни, противостоять ей.
 Ему исполнилось семьдесят, и каких только болезней у него не было: катаракта, аритмия, ишиас; он ощущал себя пленником — троллейбусов и своих измученных тела и души. Танкилевич решил, что больше так не выдержит. И сообщил Светлане, что готов хоть сейчас в петлю.
— Ну повесишься ты, и что тогда? Мне тоже в петлю лезть?
— Я больше не могу, — сказал Танкилевич, — я рехнусь.
— Тогда ступай к Нине Семёновне и кланяйся ей в ножки.
Так он и вознамерился поступить. Позвонил Нине Семёновне и попросил его принять. Занятая, немногословная, она, конечно, хотела всё решить по телефону, но Танкилевич стоял на своём. Дело слишком щекотливое, слишком важное, это не телефонный разговор. Нужна личная встреча.
Скрепя сердце она согласилась — догадалась, вероятно, о чём пойдёт речь, и, так и быть, решила с ним встретиться.
Сойдя с троллейбуса, Танкилевич пересел на местный автобус — он останавливался в километре от синагоги. Пятнадцать гривен за троллейбус и три за автобус — итого на круг выходило тридцать шесть гривен. За месяц набегало около ста пятидесяти гривен, приблизительно двадцать долларов США. От «Хеседа»  они со Светланой получали сто долларов в месяц. И пятая часть из них уходила только на то, чтобы доставлять его тушу до синагоги и обратно. При мысли об этом Танкилевичу становилось худо.

На часах было самое начало десятого. Службы шли по графику и всегда начинались примерно в это время. Когда Танкилевич только начал ходить в синагогу, у них иногда даже набирался кворум, необходимый по еврейским законам. Но даже и тогда всё это была лишь пантомима. В присутствии десяти мужчин разрешалось читать вслух из Торы, но они никогда этого не делали. Тора у них была — свитки, пожертвованные евреями из Эванстона, — только никто не умел их читать. Из благочестия и чувства долга они раскрывали дверцы ковчега и смотрели на свитки. Раз в год, на праздник Симхат Тора, они вынимали свитки из ковчега. Открывали бутылку водки, клали свитки на плечи и танцевали с ними под аккомпанемент всех известных им ивритских и идишских песен.
Только Танкилевич даже уже и не помнил, когда в последний раз набиралось десять мужчин. Привычка открывать ковчег у них теперь стала традицией. Они знать не знали, что при отсутствии нужного количества участников на свитки строго воспрещалось смотреть, тем более брать их в руки. Но, вынужденные действовать в трудных условиях, они полагали, что Всемогущий будет к ним милостив и снисходителен...
Этот километр пути всегда его удручал.
Летом, даже в девять утра, жарило солнце. Когда Танкилевич наконец добирался до синагоги, его носовой платок успевал насквозь промокнуть. Зимой, если шёл снег, дорожка становилась скользкой и опасной.
Весной и осенью лили холодные, промозглые дожди. В любое время года, даже в самую хорошую погоду, на этом пути ничто не радовало глаз. Пригород, где находилась синагога, был одним из худших в Симферополе.
Даже по сильно снизившимся современным меркам, дороги и тротуары были в ужасающем состоянии. Дома тоже — жмущиеся друг к другу, неосвещенные, обшарпанные и разрушающиеся. Густо росли деревья и сорняки. Повсюду валялся мусор. В нём копались скелетообразные старухи и собаки. После полудня появлялись местные — пьяницы и матерщинники. В такое место евреи по большей части наведываться не спешили.
Да и тех, кто сюда ходил, становилось все меньше. Причиной тому была естественная убыль. Когда кто‑нибудь уходил — в последнее время преимущественно в вечность, — то никто его не замещал. Сначала их было семеро мужчин. Потом шестеро. А теперь, после смерти Исидора Фельдмана, осталось пять. Плюс еще две женщины — Маня Гринблатт и Шура Фейн.
Танкилевич прошёл мимо припаркованного фургона и сломанного стула и наконец добрался до синагоги.
Стены её облупились, краска на деревянных оконных рамах вздулась и пошла пузырями. Чтобы войти внутрь, нужно было обогнуть здание и пройти через широкие, для машин, железные ворота. По утрам в субботу их не запирали. За воротами начиналась узкая дорожка, отделявшая синагогу от соседнего дома — заурядного, неотличимого от других домов на улице. Синагога затерялась среди них, затаилась, как в худшие времена.
Непосвященным было и невдомёк, что это не просто дом. Выдавали его лишь люди явно еврейской наружности, плетущиеся туда в субботу поутру.
Как и ворота, боковую дверь не запирали. За ней начинался прохладный полутёмный коридор, где он наконец мог перевести дух. Здание тоже было бы в плачевном состоянии, но благодаря толстым стенам, выстроенным на совесть около века назад, успешно противостояло перепадам температур...
Несколько ступеней — и становились слышны голоса в молельном зале. Только это была не молитва, а привычные, прекрасно Танкилевичу знакомые споры и пересуды. 
Он открыл дверь, увидел собравшихся и подумал: «Вот они, мои товарищи последних десяти лет. Даст Б‑г, я их больше не увижу — ну если только самому захочется».
Он прошёл на своё привычное место, за одним из двух столов красного дерева. Возле каждого стояло по три стула. Обычно другие два места за столом занимали Исидор Фельдман и Хилка Березов, брат Нины Семёновны. Но Исидор в прошлый вторник умер от инсульта, а Хилка, в свои пятьдесят четыре самый молодой и обеспеченный из них, запер свой магазин электроники возле железнодорожной станции и с женой и детьми махнул на неделю в Керчь. И Танкилевич оказался за столом в одиночестве. Моше Подольский, старый Наум Зискин и сын Наума Пиня занимали второй стол, ближний к биме, откуда обычно читают Тору.
Справа от них, на стульях у стены, как бы в своём отделении, сидели Маня Гринблатт и Шура Фейн.
Из четырёх высоких арочных окон на противоположной стене лился золотой свет. В этом свете — и в свете его грядущего ухода — молельный зал и люди в нём приобрели благородные очертания. Разруха, царившая в остальном здании и его окрестностях, сюда не проникала. Столы и стулья красного дерева были крепкими, сработанными на века. Бима и ковчег позади нее пережили самые темные времена. Их — что удивительно — не сожгли. Бима — возвышение со столом — была из лакированного черного дерева с проблесками позолоты. Таким же был ковчег, позолоченный и резной, с завесой из бордового бархата, отороченной золотой бахромой и расшитой золотом. С потолка свисали две хрустальные люстры. Стены были побелены, комната прибрана.
А что же его товарищи, осиянные этим светом?
История крепко припечатала их своей тяжкой дланью, но они затаились, ускользнули, выстояли и продолжили жить. С первого взгляда на их лица — выразительные еврейские лица — было ясно, что эти люди в жизни хлебнули немало. «Никто не сможет упрекнуть меня в том, что я не сроднился с этими людьми и с этим местом, — подумал Танкилевич. — Что я их бросил». Бросил ради чего? Ему самому первому будет очень сильно их не хватать...
Не успел Танкилевич занять свое место, как Моше Подольский поднял палец.
— Потому‑то я и уехал из этой страны! — заявил он.
Танкилевич сразу догадался, о чём речь. Об Израиле. Кровь быстрее потекла в венах.
Подольский, в защитного цвета армейской кепке, уже успел для пущей убедительности вскочить на ноги, чтобы Зискиным и женщинам, сидящим у стены, было его лучше видно и слышно. Чуть повернув голову, Подольский включил в число своих слушателей и Танкилевича.
— Что делают арабы? Швыряют камни. Нападают на мирных женщин и детей. Пускают ракеты. Куда идут их жалкие шекели, если уж они решают заплатить налоги?
В карман палестинских чиновников, которые — если это вообще возможно — ещё продажнее, чем наши, украинские.
Евреи же платят государству. В Израиле все платят налоги, да ещё из Америки поступают большие миллионы. А как государство этими деньгами распоряжается? Отправляет еврейских солдат выселять евреев из их домов.
— Вот именно, — сказал Наум Зискин. — Это только в Израиле еврею построить дом — преступление.

Даже больше, чем по службам, он будет скучать по этим беседам. С кем ещё такое обсудишь? В Ялте, где кругом одни гои, поговорить на подобные темы он мог разве что с собой. Даже у Светланы все эти еврейские разговоры вызывали бурное неприятие.
Подольский, урождённый Михаил, но переименовавшийся в Моше, в конце девяностых уехал в Израиль, но через три года вернулся в Симферополь. Почему он это сделал, для Танкилевича так и осталось загадкой. Подольский объяснял свое возвращение тем, что разочаровался в государстве — оно, мол, то и знай потакает американцам и арабам за счёт евреев. Достаточная ли это причина, чтобы из такой страны, как Израиль, вернуться в такую страну, как Украина?
Но Танкилевич, памятуя об огрехах собственной биографии, с расспросами не лез. В этой стране каждый человек теперь имел право и таиться, и подтасовывать факты. Утверждает Подольский, что уехал из Израиля по причине идеологических с ним разногласий, — значит, так оно и есть. А что для такого ярого сиониста немного странно было отказаться от жизни в Иудее и Самарии, променять Иерусалим и Хайфу на Симферополь — что ж, будем считать это его личным заскоком.
Подольский вернулся, когда ему было уже хорошо за сорок. С женой и сыном. С экономикой в Крыму тогда, в девяностых, дело обстояло ещё хуже. Можно ли было отважиться на столь рискованный переезд лишь из‑за недовольства израильской политикой?..
С тех пор сын его, по собственному почину, снова уехал в Израиль. Но Подольский остался. И не потому, что преуспел здесь. Он работал техником по теплоснабжению, жена — оператором в банке. Что их держало? Точно не любовь к Крыму, Украине, русским или татарам.
Жизнь Подольского вращалась вокруг иудаизма и Израиля. Он приглядывал за синагогой, отпирал двери утром по субботам. Носил армейское кепи защитного цвета в знак солидарности с еврейскими поселенцами. Пристально следил за развитием событий в Израиле, читал в интернете газеты на иврите. Не один Танкилевич задавался вопросом, что именно произошло у Подольского в Израиле. И что мешало ему вернуться туда, куда безусловно стремилась его душа?
Да, Израиль, и вопрос, почему они не там, относился к ним всем. Почему они не уезжают? Науму Зискину восемьдесят пять. Поздновато ехать, поздновато начинать новую жизнь. Пиня, его сын, так и не женился и по причине умственной неполноценности продолжал жить с родителями. Что с ним будет, когда Наум умрет? Сейчас они держались на плаву в основном благодаря репарациям, которые Наум получал от немцев. Не станет Наума — не станет и денег. У Мани Гринблатт муж был украинец и не горел желанием жить в Израиле. Шура Фейн, вдова, была такой же старой, как Наум Зискин, и вдобавок немощной. Дочь её вышла за русского и уехала в Сибирь. Хилка Березов из года в год размышлял, ехать ему или не ехать, и настроения его колебались в зависимости от того, насколько успешно шёл его электронный бизнес.
А Исидор Фельдман, человек с чувством юмора, заявлял, что давно бы уехал, но купил на еврейском кладбище участок рядом с женой и не хочет, чтобы его место занял посторонний. В случае Исидора вопрос отпал сам собой.— Израильское правительство — самый что ни на есть юденрат!  — провозгласил Подольский. — Теперь это всем стало очевидно. Едва американцы и арабы издали приказ, как их еврейские подпевалы сразу взяли под козырёк. Обманывают себя гнусными отговорками в духе юденратов. «Мы делаем это, чтобы задобрить своих хозяев. Пожертвуем вот этими — их немного — не тронут остальных».
Что, мало про это написано книг? Или в истории раньше такого не бывало? Зачем тогда нужен «Яд ва‑Шем»? Он что, для того, чтобы Римскому Папе — поляку и папе‑нацисту было приятно туда приехать и произнести речь?
А если арабы возьмут верх? И юденрат сдаст им Иерусалим? Что тогда будет с «Яд ва‑Шемом»?— Станет Музеем сионистской оккупации, — из чувства солидарности сказал Танкилевич.
— Как бы не мечетью, — заметил Наум Зискин.
Вот что значит иметь твёрдую духовную основу. Наслаждаться прерогативой каждого человеческого существа — обществом единомышленников. В среде которых всё воспринимается подсознательно как‑то иначе, и это у них в крови. Это и вправду похоже на то, как все нервы ведут к единому мозгу, вены — к единому сердцу. И даже если ты с чем‑то споришь, ты споришь с самим собой. Единожды став своим, ты навсегда — свой. И ничто и никто, никакая сила в мире, не сможет это отменить.
И они ещё пятнадцать минут ругали очередной израильский кризис — это давно стало для них частью службы. Да и о чём всегда были их молитвы? О чём вообще молятся евреи? О чём они молились испокон веков? Об одном — о Сионе.
Вернуться в Сион. Собрать в Сионе народ из рассеяния. Увидеть наступление века Мессии и восстановление Храма в Сионе. И когда миллионы жили под властью царя, они жили ради Сиона. И оставшаяся здесь жалкая горстка евреев тоже жила только ради Сиона. И даже те, кто осел в Лондоне, Нью‑Йорке и Днепропетровске, — все жили ради Сиона.
А вот в самом Сионе жили не так.

Дэвид Безмозгис
Перевод с английского Олеси Качановой

Сообщение отредактировал Златалина - Вторник, 04.10.2022, 09:58
 
СонечкаДата: Вторник, 15.11.2022, 09:44 | Сообщение # 570
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 563
Статус: Offline
Муж

Это было обычное хлопотливое утро, мужчина пришёл снять швы с большого пальца руки. Он явно очень спешил и сказал слегка дрожащим от волнения голосом, что у него важное дело в 9 часов утра.
Занявшись вплотную его пальцем, я не удержался и спросил: «У вас, наверное, назначен приём у врача, раз вы сейчас так спешите».
- Нет, мне надо успеть в больницу покормить больную жену.
На вопрос что с ней, мужчина ответил, что у неё, к сожалению, болезнь Альцгеймера.
Я  снял швы, закончил обработку раны и, взглянув на часы, спросил, будет ли она волноваться, если он немного опоздает.
...мой собеседник ответил, что она, увы, не узнаёт его последние пять лет.
- Она даже не знает, кем я ей прихожусь, - покачав головой, добавил он.
Изумленный, я воскликнул: «И вы всё равно ходите туда каждое утро, даже несмотря на то, что она даже не знает, кто вы?»
Он улыбнулся и по-отечески похлопав меня по руке, ответил: «Она не знает, кто я. Зато я знаю, кто она».
Мурашки побежали у меня по спине и я подумал: "А ведь это именно та любовь, о которой я мечтал всю свою жизнь."
---

в ресторане...

Семья пришла в ресторан пообедать. Официантка приняла заказ у взрослых и затем повернулась к их семилетнему сыну.
- Что вы будете заказывать?
Мальчик робко посмотрел на взрослых и произнёс:
- Я бы хотел хот-дог.
Не успела официантка записать заказ, как вмешалась мать:
- Никаких хот-догов! Принесите ему бифштекс с картофельным пюре и морковью.
Официантка проигнорировала её слова и спросила мальчика:
- Вы будете хот-дог с горчицей или с кетчупом?
- С кетчупом.
- Я буду через минуту, -- сказала официантка и отправилась на кухню.
За столом воцарилась оглушительная тишина.
​Наконец мальчик посмотрел на родителей и сказал:
- Знаете что? Она думает, что я настоящий!..
---

Сын

Пожилой мужчина с 25-летним сыном вошли в вагон поезда и заняли свои места. Молодой человек сел у окна.
Как только поезд тронулся, он высунул руку в окно, чтобы почувствовать поток воздуха и вдруг восхищённо закричал:
- Папа, видишь, все деревья едут назад!
Пожилой мужчина улыбнулся в ответ.
Рядом с молодым человеком сидела супружеская пара. Они были немного сконфужены тем, что 25 летний мужчина ведёт себя как маленький ребенок.
Внезапно молодой человек снова закричал в восторге:
- Папа, видишь? Озеро и животные! Облака едут вместе с поездом!
Пара смущённо наблюдала за странным поведением молодого человека, в котором его отец, казалось, не находил ничего странного...
Пошёл дождь, и капли дождя коснулись руки молодого человека.  Он снова переполнился радостью и закрыл глаза.  А потом воскликнул:
- Папа, идёт дождь, вода трогает меня! Видишь, папа?.
Женщина, сидящая рядом, спросила отца:
- Почему Вы не отведёте сына в какую-нибудь клинику на консультацию?.
И  мужчина ответил:
- Мы только что из клиники. Сегодня мой сын первый раз в жизни обрёл глаза»...

Никогда не судите о делах и поступках других людей, ибо всей полнотой знаний обладает только Бог.
Не судите, да не судимы будете!
 
ВСТРЕЧАЕМСЯ ЗДЕСЬ... » С МИРУ ПО НИТКЕ » УГОЛОК ИНТЕРЕСНОГО РАССКАЗА » кому что нравится или житейские истории...
Поиск:
Новый ответ
Имя:
Текст сообщения:
Код безопасности:

Copyright MyCorp © 2026
Сделать бесплатный сайт с uCoz