| Форма входа |
|
 |
| Меню сайта |
|
|
| Поиск |
|
|
| Мини-чат |
|
|
|
|
|
о, женщина...
| |
| Златалина | Дата: Четверг, 15.01.2026, 07:40 | Сообщение # 421 |
 дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 339
Статус: Offline
| Хесси Левинсон Тафт – еврейка, чья фотография в младенчестве была использована нацистской пропагандой как пример «идеального арийского ребёнка», – скончалась на прошлой неделе у себя дома в Сан-Франциско. Ей был 91 год, сообщила газета “The New York Times”...
 Фотография была сделана в 1934 году, когда Хесси было шесть месяцев...
Её родители – латвийские евреи, оперные певцы, жившие тогда в Берлине, – заказали портрет у фотографа Ханса Баллина. Тот отправил снимок на нацистский конкурс «идеального арийского младенца».
Фотография была отобрана министром пропаганды нацистской Германии Геббельсом и помещена на обложку издания “Sonne ins Haus”, а затем широко разошлась по всей стране – в журналах, рекламе, открытках и частных домах.
Позже Баллин объяснил родителям девочки, что знал о её еврейском происхождении и намеренно отправил снимок, чтобы высмеять расовые теории нацистов и показать их абсурдность.
Хесси Тафт рассказывала в интервью 2014 года, что была благодарна фотографу за смелость бросить вызов режиму. «Это была ирония, которую необходимо было обнажить», – говорила она.
Для её родителей история стала источником ужаса: они опасались, что в случае раскрытия правды семье грозит смертельная опасность и потому девочку почти не выводили из дома и долгие годы хранили тайну происхождения фотографии.
Впервые Хесси Тафт публично рассказала об этой истории в 1987 году в книге «Muted Voices: Jewish Survivors of Latvia Remember». Со временем она стала воспринимать произошедшее как своеобразную «хорошую месть» нацистам.
В 2022 году она говорила: «Сегодня я могу смеяться над этим, но если бы нацисты знали, кто я на самом деле, меня бы не было в живых».
Хотя семья жила в Берлине, нацистские антисемитские законы формально не распространялись на них, поскольку они были гражданами Латвии. Тем не менее в 1937 году, по мере усиления нацистского режима, Левинсоны покинули Германию.
Их путь лежал через Латвию, Париж, Ниццу и Кубу; в 1949 году они окончательно обосновались в Нью-Йорке.
Хесси Тафт получила образование химика, окончив колледж Барнард и Колумбийский университет. Более 30 лет она проработала в Educational Testing Service в Принстоне, курируя экзамены Advanced Placement по химии.
В 66 лет она стала адъюнкт-профессором Университета Сент-Джонс в Куинсе, где преподавала химию и занималась исследованиями в области устойчивого водоснабжения.
В 1959 году она вышла замуж за Эрла Тафта, который умер в 2021 году.
У неё остались сестра Ноэми Поллак, двое детей – Нина и Алекс Тафт – и четверо внуков.
Сообщение отредактировал Златалина - Четверг, 15.01.2026, 07:49 |
| |
|
|
| Пинечка | Дата: Вторник, 20.01.2026, 16:54 | Сообщение # 422 |
 неповторимый
Группа: Администраторы
Сообщений: 1558
Статус: Offline
|
Для женского разговора необходимы по меньшей мере три женщины: две, которые говорят, и одна, о которой говорят.
Женщина - кроссворд, который приходиться решать всю жизнь.
Женщина в мужчине ценит ум. Если нет других ценностей.
Женщины обращают внимание не на красивых мужчин, а на мужчин с красивыми женщинами.
Наивность женщин - миф, бережно хранимый во благо мужчин.
Женщины умирают позже мужчин, потому что вечно опаздывают...
|
| |
|
|
| отец Фёдор | Дата: Суббота, 14.02.2026, 07:47 | Сообщение # 423 |
|
Группа: Гости
| Когда бы меня не спрашивали о том, является ли мой отец пережившим Холокост, я отвечала: «Нет, он из Детей Тегерана».
Михаль Декель, автор книги «Дети Тегерана»
«Мы совершенно такие же, как и другие австрийцы. Большинство из нас имеют хорошее образование. Трое – инженеры, двое – архитекторы, один – врач, а несколько остальных – фермеры и рабочие разных специальностей. Со всем уважением мы обращаемся к Вам с просьбой разрешить нам въезд в Вашу страну на постоянное местожительство. Нас 15-20 семей, и мы хотели бы стать образцовыми гражданами Вашей страны… Мы хотели бы работать вместе с Вами, и у нас нет намерения конкурировать с кем-то в Вашей стране. Наши инженеры являются специалистами в различных отраслях промышленности и городском планировании. Они смогут помочь Вам в строительстве правительственных зданий. Естественно, мы сможем помочь и Вашим работникам и поделиться с ними нашими знаниями. Заявляем, что мы уже рассматриваем себя как соблюдающих Ваши законы. Позвольте нам верить в то, что Вы разрешите нам работать в Вашей стране и дадите нам участок земли, чтобы мы сделали её цветущей. Ждем Вашего ответа».
Кто бы сегодня помнил, что бегущие от Гитлера евреи искали убежища в Иране! Но вот перед нами петиция «пятидесяти австрийских евреев» Министерству иностранных дел Ирана, датированная 18 октября 1938 года. Оказывается, что ещё с 1936 года евреи начали заполнять прошения о выдаче виз в посольстве этой страны в Берлине, и некоторые эти прошения удовлетворялись. Правительство Ирана рассудило тогда, что использовать евреев, желающих перебраться в Иран, можно, и начало впускать «врачей, инженеров специалистов в области сельского хозяйства, руководителей среднего звена, архитекторов, механиков, музыкантов и ремесленников».
***
«То, что мой отец был среди Детей Тегерана, я всегда принимала как данность, – пишет профессор City College of New York Михаль Декель в своей одноименной книге (Children of Tehran: A Holocaust Refugee Odyssey. By Michal Dekel / W.W. Norton & Company, New York), – так же просто как факт того, что он был, что у него были прямые жестковатые чёрные волосы, которые он зачёсывал назад, и маленькие, узкие голубые глаза; или того, что он умер 10 октября 1993 года, через год после того, как вышел на пенсию.
Он был тихим, обычным человеком из сонного города на севере Израиля, и в 2007 году, через 14 лет после смерти, его образ, который я сохранила, был расплывчатым и обезличенным: учтивого, сдержанного человека, довольно строгого, иногда подверженного вспышкам ярости. Я ничего не знала об истории его семьи, да и не думала, что она много про него расскажет».
Но именно тогда, в 2007 году, Михаль Декель сама решила заняться историей Детей Тегерана, пройти в буквальном смысле слова тем путем, которым её отец прошёл от польского Острув-Мазовецка, своего родного города, до Подмандатной Палестины.
Для своей книги, работа над которой заняла 10 лет, Михаль Декель опиралась на свидетельства тех, кто либо сам, либо со слов очевидцев мог рассказать о событиях того времени. Это были и ещё живущие родственники, и другие Дети Тегерана, жители тех мест, по которым пролегла долгая дорога на Землю Обетованную, её проводники и консультанты, и многие-многие книги и документы. Особенно надо выделить собранные в 1943 году Польским информационным центром (Polish Information Center) в Иерусалиме показания прибывших в Палестину беженцев – уроженцев Польши, евреев и католиков. Их рассказы были использованы польско-еврейским историком Хенриком Гринбергом для его книги на польском языке «Дети Сиона». В ней был список «польских граждан, эвакуированных из Советского Союза и Ирана в Палестину», и там Михаль Декель нашла своего отца, его сестру и их двоюродную сестру: Ханнания Тейтель, 14 лет; Регина Тейтель, 11 лет; Эмма Перельгрик, 10 лет.
В 1950-х Ханнан переделал на иврит свою фамилию, поменяв её на Декель, – значение при этом осталось прежним – пальма.
Показаний отца Михаль в книге Гринберга не было, но ей удалось найти их – в ешиве Gur Hasidic в Бней-Браке, где хранился архив журналиста Давида Флинкера, проводившего с ним интервью на идиш, Протокол №26, в Польском информационном центре в 1943 году.
Из показаний Ханнании Тейтеля, данных в 1943 году:
«На шестой день войны, даже до того, как немцы вошли в Острув, мы – папа, мама и маленькая сестра – бежали из города. Дороги были забиты беженцами, паника была ужасная. Папа был в городе нагидом (значительной персоной), хозяином пивоварни, и его хорошо знали все евреи и неевреи. У него было больше оснований бояться, чем другим. Мы бежали куда глаза глядят». (Нагид – духовный глава еврейской общины – прим. ред.)
Семья Тейтелей жила в Острув-Мазовецка на протяжении восьми поколений. К началу второй мировой войны Ханнану, будущему отцу Михаль, было 12 лет. У него была младшая сестра Регина, отца звали Зиндель, а мать Рухела. Они жили в двухэтажном доме, у них имелись несколько лошадей, овцы, коровы. Бизнесом большой семьи Тейтелей была местная пивоварня, Teitel Broca Browar. Управлял ею дядя Ханнана, Ицок, окончивший не что-нибудь, а Мюнхенскую пивную академию, и Зиндель был его заместителем.
Они бежали из Острува 6 сентября 1939 года и поляки, работавшие на пивоварне, провожали их торжествующими криками: «Теперь это всё станет нашим!»
Это был первый из 1,277 дней, в течение которых они будут беженцами.
Михаль Декель пишет: «Примерно полтора миллиона польских евреев – почти половина всего еврейского населения Польши, – равно как и этнические поляки, литовцы и другие меньшинства, оказались внутри советских границ в первые месяцы войны, либо потому что их города подпали под советскую оккупацию, либо потому что, они, подобно Тейтелям, бежали на восток, чтобы спасись от вермахта».
Через две недели бегства Тейтели лишились двух своих грузовичков «Шевроле» и продолжали путь на телеге с лошадью, купленных за астрономические деньги. Они останавливались в таких городках, как Семятыче и Ковель, видели перемены, постигшие их с приходом советской власти и мгновенную деградацию экономической жизни. Целые фабрики были вывезены в Россию, основная масса готовой продукции – от мебели до больничного питания и школьного оборудования – также была изъята. Очереди к магазинам, которые уже были почти пустыми, растягивались на кварталы, но Зиндель избегал их, отовариваясь на чёрном рынке. Как тяжело всё это ему давалось, документируется в интервью Ханнана.
«Мой отец, который никогда не занимался спекуляциями и не мог сидеть без дела, впал в депрессию. Он не разрешал нам говорить и сам не произносил ни слова».
И, когда в середине ноября 1939 года, Зиндель получил письмо от своего родственника в городе Соколув-Подляски, «с той стороны». Оно звучало оптимистично, жизнь под немцами казалась нормальной, а потом появились и афишки, призывавшие регистрироваться для возвращения к оставленным домам. Со своей стороны, в апреле 1940 года советские власти начали кампанию паспортизации бывших польских граждан. «Русские вывесили на улице объявления, – говорится в Протоколе №26, – что надо приходить и регистрироваться, и что каждый, кто хочет ехать домой, будет отправлен именно туда, куда он укажет. Так что мой отец, недолго думая, заполнил бланк, отметив, что он хочет вернуться на немецкую сторону в Острув-Мазовецка».
И вот сотни тысяч людей задумались о том, что делать дальше. «Они взвешивали, – пишет Михаль Декель, – за и против, опираясь на суждения и знания, сохранявшиеся с прежних войн и прежней жизни. Они пытались сопоставить слухи о немецких зверствах с памятью об относительной “цивилизованности” немецкой оккупации во время первой мировой войны, когда член семьи Тейтелей даже служил мэром города; и они оценивали свои шансы на выживание в сталинской России»...
Чего они не знали, это того, что несколькими месяцами ранее, 19 февраля 1940 года, НКВД подписал договор с российским лесопромышленным ведомством об отправке в распоряжение последнего десяти тысяч бесплатных работников...
И 7 июля, в ночь на шаббат, четверо энкавэдэшников постучались в дверь Тейтелей. Вы поедете домой в специальных вагонах, было сказано им, одевайтесь, берите свои вещи и на выход. Специальные вагоны оказались так называемыми «красными коровами», которые обычно использовались для перевозки скота. И вместо Варшавы Тейтели через две недели оказались, по грустному каламбуру, вместо Острува в Островском, спецпоселении в Архангельской области.
Если брать в расчёт весь мир ГУЛАГа и только его, то можно сказать, что семье Тейтелей повезло. Им повезло, что они приехали в июле, самом теплом месяце года. Им повезло, что они привезли свои пальто, которые все же как-то грели их в мороз и при температуре в минус пятьдесят по Цельсию. Им повезло, что их поселили с уже опытными рабами-работниками, еврейской семьёй из Варшавы, высланной за два месяца до них; эти ветераны показали им, как избавляться от армий мух, вшей, мышей, комаров и глистов и как отгонять голодных волков и медведей, бродивших по лесам и не раз подбиравшихся к их баракам в поисках еды. Им повезло, что в их бараке было только 8 человек…
Короче, Ханнан был везунчиком и оставался везунчиком и дальше, какая скверная шутка…
Когда они приехали, был вечер. А утром Ханнан, Рухела и Зиндель отправились на работу в лес, Регина пошла в школу – детям до 13 лет было положено учиться.
А что же Ханнан – он оказался слишком слаб, чтобы валить лес, а для школы «слишком стар». Поэтому для него были выбраны «более лёгкие» задачи – затыкать деревянными стружками щели в бараках, носить еду взрослым далеко в лесу, собирать сено по пояс в грязи и жечь костры вокруг работавших, чтобы их не кусали комары, переносчики малярии. Таких, как он, было примерно 220-250 тысяч, от четырнадцати и ниже, примерно четверть от общего количества депортированных из Польши.
Для них, как и для взрослых, были установлены нормы, практически недостижимые. Кто бы мог голыми руками выкопать 60 съедобных корешков в день или выжечь мокрые ветки на площади в два с половиной квадратных акра? Так что зарабатывал Ханнан от силы 400 граммов хлеба (фактически теста, вымоченного в воде) в день. А были там ещё и всевозможные вычеты – 25 процентов за опоздание на работу, 10% – НКВД за охрану, 10% – Красной Армии за защиту и тому подобное.
... 12 августа 1941 года Президиум Верховного Совета СССР издал указ «О предоставлении амнистии польским гражданам, содержащимся в заключении на территории СССР».
Расстояние между поселением Островский в Архангельской области и колхозом «Октябрь» в Казахстане был примерно четыре тысячи километров. Освобожденные спецпоселенцы не получили никаких денег, и им не было выделено никакого транспорта. Поэтому до ближайшей железнодорожной станции Тейтели шли пешком вместе с ещё двумястами бывшими жителями Островского, а оттуда добирались до Архангельска. На вокзале Архангельска уже скопились тысячи беженцев и эвакуированных, из Москвы и отовсюду, стремившихся на юг; каждый день к ним добавлялись сотни новых людей.
Ничего удивительного, соответственно, не было в том, что Тейтелям не удалось уехать сразу. Целую неделю ночевали они на вокзале, кутаясь в те же самые одеяла, которые привезли ещё из Острува. Потом им повезло забраться в грузовой поезд, шедший в Казахстан. Как же они продержались целые шесть недель пути?
Михаль Декель пишет:
«Судя по другим свидетельствам, мемуарам, архивным документам и интервью, я могу предположить, что мой отец и Регина просили у красноармейцев милостыню, хотя бы толику их хлебного пайка. Или во время стоянок они бегали в поле, чтобы собрать капусты, диких растений и вообще всего, что можно было там найти.
И это был второй раз в их жизни, когда они путешествовали среди трупов и людей, умиравших от голода и жажды…
Вероятно, им приходилось неделями ждать на станциях по дороге. Иногда, вероятно, местные евреи приходили на помощь, а иногда им удавалось что-то сторговать или прикупить, продавая то, что у них оставалось».
И так они приехали наконец в предписанный пункт назначения – станцию Арыс в южном Казахстане. Шёл ноябрь 1941 года.
За две недели до приезда Тейтелей там произошел такой случай. Восьмилетняя Алина Голдлуст и её пятилетний братишка Януш только сошли с поезда и сидели на перроне, ожидая сами не зная чего – их родители умерли в Сибири.
Изголодавшийся Януш вытащил из своего узелка кусочек хлеба, поглядел на него как бы в сомнении, сразу съесть или оставить на потом и наконец решившись, сунул его в рот и стал медленно-медленно, закрыв глаза, жевать. И тут кто-то силой раскрыл его рот, выдернул обслюнявленную краюшку и вгрызся в неё...
В 2007 году, когда в Израиле снимался документальный фильм «Дети Тегерана», бригадный генерал в отставке Авигдор Бен-Галь вспоминал:
«Я до сих пор чувствую вкус этого хлеба и потом его руку у меня во рту. Мне кажется, я все ещё слышу этот плач маленького мальчика. И ещё я помню лицо этого красноармейца, он тоже был голоден»...
Из показаний Ханнании Тейтеля, данных в 1943 году:
«Это был очень бедный колхоз. Кроме начальников, у которых была лёгкая жизнь, все голодали и ходили босиком… Уже наступила зима, и работы в поле не было. Узбеки спрашивали нас, зачем мы сюда приехали. Они не знали, что делать с пополнением в 200 человек и откуда взять еду для такой толпы.
В первые дни они давали нам полкило муки на человека. Через пару дней они, похоже, передумали и стали давать только 100 грамм, и этого должно было хватить. Купить что-нибудь в колхозе было негде, и хуже того, там не было никого, кто захотел бы у нас что-то купить в обмен на кусок хлеба… Так что мы в полном смысле слова голодали, и многие умерли от голода. Мы жили в глиняной хижине без окон и без двери. Ни печки, ни кроватей, ни стола, только горшок для готовки, запах от которой заполнял хижину и улетучивался через дыру в стене. Нашей работой было копание канала… Уехать из колхоза нам не разрешали. Мы были приговорены к тому, чтобы сидеть там и умирать с голода».
Они попробовали так жить. Мать что-то стряпала из муки. Узбеки варили всякие местные травы и ели эту похлебку руками. Ложек в колхозе не было. Воду для питья они брали из нескольких прудов, в которых дети вылавливали лягушек и ящериц и поедали их живьём. Ели, короче говоря, всё, что годилось в пищу.
Но Тейтели скоро поняли, что так они не продержатся. Две недели спустя Зиндель предложил последние сто рублей местному жителю, чтобы он увёз их из колхоза. Глубокой ночью в проливной дождь они бежали за повозкой, на которую сложили свои вещички. Ханнан вспоминал:
«Нам пришлось бежать из последних сил, чтобы быть поближе к повозке, но, как мы ни просили его ехать медленнее, все было напрасно. Мы думали, что он так гонит, потому что боится, как бы его не заметил кто-нибудь из колхоза; оказалось, однако, что он хотел остаться наедине с этими вещами и ознакомиться с ними «свободно как птица». Действительно, утром мы отобрали у него пару маминых лакированных туфель и пару отцовских ботинок. Но мои штаны, которые он тоже прихватил, нам найти не удалось».
И снова Арыс, шесть дней ожидания, попрошайничество у солдат – всё, как и раньше. Наконец они приехали в Самарканд. Неописуемая красота средневековой архитектуры впечатлила их только в первые мгновения, ибо реальность была почти невыносимой. Площади и улицы города были заполнены, а точнее завалены беженцами, спавшими под открытым небом, днём они пытались найти еду, а ночами мерзли, прижимаясь друг к другу и кутаясь в одеяла.
Многие так и умирали, а хоронить было некому. «Из-за голода беженцы были слишком слабы, чтобы работать, – рассказывал автору этой книги один бывший узбекский колхозник. – Они были такие слабые, что не могли относить умерших на кладбище».
Йосек Клапхольц, также дитя Тегерана, вспоминал, как его отец делил лепешку, которую получала его семья, на маленькие квадратики... на каждого. Себе он оставлял самый маленький кусочек, пока не умер, «как сотни тысяч других – это была жалкая смерть в грязи и вшивом тряпье, в домишке, где рядом с нами жил осёл».
И жуткое воспоминание самой Михаль Декель из её израильского детства – отец в полосатой пижаме и старых тапочках в середине ночи роется с полузакрытыми, словно невидящими глазами в мусорном ведре, выгребая остатки творога.
В его движениях, пишет она, было что-то навязчивое, механическое, пугающее – и так было ежедневно до самого его конца. Именно в Узбекистане, говорит Декель, я впервые поняла, что голод мог быть причиной не только этих неврозов, но и самой его смерти от болезни Крейтцфельдта-Якоба, которой он мог заразиться от больных животных.
Почти через год после того, как Тейтели прибыли в Узбекистан, 9 сентября 1942 года в Тель-Авиве на закрытом заседании Еврейского агентства начальник его иностранного отдела Моше Шерток сообщил о наличии свидетельств того, что депортации беженцев из Польши и голод среди них могут быть сознательной советской политикой, а не только следствием войны.
Шерток сослался на высокопоставленного сотрудника правительства США, согласно которому эта политика состояла в том, чтобы их уничтожить. Не ставить всех к стенке и расстреливать из пулемётов, нет, упаси Боже. Но то, каким образом осуществлялась депортация, как людей выгружали в снежных полях безо всякого укрытия и минимальной надежды остаться в живых, как их потом выпускали из Гулага, лишённых каких-либо средств к существованию, с очевидностью доказывает, что целью этого было от них избавиться. Эта предполагаемая политика (Шерток, правда, оговорился, что основания для такого заключения у него не вполне твёрдые) ради зачищения тех польских территорий, которые СССР планировал аннексировать после войны, не была непосредственно антиеврейской, но де факто сказывалась более всего на евреях.
Бедственное положение последних привлекло внимание зарубежных еврейских организаций, которые стали собирать средства, продукты и медикаменты для отправки в СССР.
Польский посол в Москве Станислав Кот сообщал в Нью-Йорк, что посылки прибыли «в хорошем состоянии», с «минимумом повреждений» и были немедленно распределены среди наиболее нуждавшихся польских граждан: «30% в северных районах России, 30% в Казахстане и 40% в южных районах».
В Средней Азии были созданы польские центры (делегатуры) для распределения помощи. Появилась бюрократия, начались злоупотребления и, как следствие, жалобы. Александр Ват, польский литератор, написал потом книгу воспоминаний «Мой век», в которой рассказывал, как оказался в делегатуре в Алма-Ате по приглашению начальника этого учреждения и как там, на обед его сотрудники пили «отличное вино», ели «сыр, икру, ветчину и колбасу»...
Всё это время на лестницах в этом здании толклись недавние лагерники, которым некуда было деваться.
Этнические трения значительно обострились с началом формирования за некоторое время до этого в Узбекистане польской армии под командованием генерала Владислава Андерса.
Следует понимать, что причина вступления в неё для польских граждан-беженцев не сводилась только к желанию с оружием в руках мстить гитлеровцам. Зачисление в армию означало продовольственный паёк, как для рекрута, так и для его семьи и, соответственно, медикаменты и лечение. Поэтому вступление в армию стало предметом конкуренции между поляками и евреями, и не в пользу последних.
В статье израильского историка Исраэля Гутмана «Евреи в армии генерала Андерса в Советском Союзе» собрано множество свидетельств об этом. «Поляки включались в армию автоматически, – рассказывал Симон Перл, электрик по специальности. – Евреи попадали в разряд D – не годен для военной службы, и даже те, кого ранее принимали, потом исключались из неё по пустяковым поводам. Когда пришла моя очередь предстать перед комиссией, то я появился там с Рихтерманом, чемпионом по плаванию. И мы оба получили D».
«Покалеченные, скрюченные, горбатые и одноглазые поляки получали аттестаты физической годности, которые квалифицировали их для службы», – свидетельствовал Меир Лустгартен, сын фермеров из западной Галиции.
Сначала его приняли без всяких проблем, а потом приказали отправиться на медкомиссию и выгнали с разрядом D. Давид Лаутенберг служил в польской армии кадетом и, собственно говоря, уже считался военнослужащим. Но, ожидая в очереди вызова на комиссию, он услышал, как солдаты-поляки говорили:
«И когда мы избавимся от этих грязных евреев? Опять они всюду суются…
Меня охватила ярость. Здесь я выстаиваю очередь, чтобы снова записаться в армию, и те же поляки, вместе с которыми мы прошли через ужасы ГУЛАГа, опять смотрят на меня как на грязного еврея».
Как бы то ни было, эта информация просочилась в еврейскую прессу США и Палестины, и от правительства Польши в Лондоне потребовали принятия мер, 14 ноября 1941 года генерал Андерс издал приказ, уполномочивший командный состав «неуклонно бороться с проявлениями расистского антисемитизма».
К началу 1942 года в его армии насчитывалось более двух тысяч евреев, главным образом врачей и тех, кто обладал основными профессиями. Удалось ли ограничить антисемитизм? Вопрос риторический…
«Всё это время, – пишет Михаль Декель, – мой отец был в Самарканде, где «повсюду были трупы» и вши...Обилие вшей привело к эпидемии тифа, жертвы исчислялись тысячами. Тейтели тоже заболели и оказались в больнице. Чудом никто из них не умер. И снова потянулась битва за выживание».
Каждый день Ханнан и Регина проводили от 8 до 18 часов в очередях за 400-граммовой лепёшкой, их рациона на четверых. Однажды они встретили шести-семилетную девочку, грязную и вшивую, которая продавала свое платье. Это была их двоюродная сестра Эмма Перельгрик, осиротевшая и ставшая беспризорной...
Вскоре советское правительство разрешило открывать в Средней Азии польские школы и приюты, и родители решили отправить Ханнана, Регину и Эмму в детский дом. Всё, что принималось в расчёт, это питание: 300 грамм хлеба в день на каждого и 120 грамм риса в месяц. Так дети могли что-нибудь сэкономить и для родителей.
Между тем польские политики требовали от союзников надавить на советские власти, чтобы они начали переброску армии Андерса поближе к театру военных действий и 18 марта 1942 года Сталин дал согласие на эвакуацию в Иран 40 тысяч солдат и их иждивенцев. И вновь между поляками и евреями вспыхнула борьба за право попасть в состав уезжающих. Вот как подытожил происходившее уже упомянутый выше глава иностранного отдела Еврейского агентства в Тель-Авиве Моше Шерток на заседании 9 сентября того же года:
«Когда поляки получили разрешение эвакуироваться, они естественно не стали лезть из кожи вон, чтобы увеличить количество эвакуируемых евреев. Человек печётся прежде всего о себе самом, и когда случается кризис, и есть меньшинство, и есть большинство, то большинство захватывает себе все ресурсы. Таким образом, в отношении евреев обе силы сошлись в одном пункте. Советы хотели избавиться от поляков, но не от евреев. Поляки хотели эвакуировать больше поляков, но меньше евреев».
Немалую роль в разрешении этой дилеммы играла и ещё одна сторона – Англия. «Правительство Британского Мандата, – пишет Михаль Декель, – также, как сообщалось, было против эвакуации евреев. Оно опасалось, что если большой контингент польско-еврейских солдат приедет в Палестину, то это нарушит баланс между евреями и арабами и потенциально добавит живую силу и оружие “Хагане”, еврейской самообороне».
Она цитирует Чарльза Бакстера, начальника восточного департамента британского министерства иностранных дел, который подчёркивал «необходимость сделать максимум, для того чтобы избежать перемещения каких бы то ни было польско-еврейских частей на Ближний Восток… Их наличие будет постоянным источником проблем, и после войны поляки, которые хотят избавиться от евреев, безусловно создадут трудности для их возвращения в Польшу».
Короче говоря, обе стороны нуждались в компромиссе.
И тут возникла идея – провести, можно сказать, показательную эвакуацию тысячи «еврейских сирот». Эта договоренность была взаимовыгодна: еврейские организации с радостью брали на себя финансирование их транспортировки, а польское правительство выступало в качестве спасителя еврейских детей.
«Наши родители решили, что мы должны уехать из Советского Союза, – сказала Михаль её тетя Регина (в Израиле – Ривка), – но мы знали людей, которые отказались расставаться со своими детьми и говорили: “Что будет с нами, пусть будет и с ними”… Но наши родители хотели спасти нас. И это был правильный шаг».
В августе 1942 года Ханнан, Регина и Эмма начали своё путешествие поездом из Самарканда и три дня ехали до Красноводска, а там вместе с военнослужащими армии Андерса погрузились на советский пароход «Лазарь Каганович», который регулярно курсировал между этим городом и иранским портом Бандар Пахлави (Бендер-Энзели). Первыми впечатлениями от приезда поделился Хаим Хиршберг, один из четырёх раввинов, сопровождавших эвакуированных (статья «Рош Ашана в Персии», 1944):
Мгновенно [весть о новоприбывших] распространилась по всем лавкам [в Пахлави], где продаются пирожные, сахар, шоколад и мясо… Люди сходят с ума от желания купить что-нибудь. Персидских денег нет ни у кого… но у многих есть какие-то вещицы или драгоценности, и дружелюбные иранские торговцы рады все это приобрести: от простыней и наволочек до золота и колечек с бриллиантами… Все мы захвачены азартом купли-продажи… Каждый хочет получить удовольствие – будь то дыня, чашка чая, мороженое или варёные яйца. Ведь миновали целые годы, когда мы могли покупать то, что хотели и когда хотели… Погода прекрасная… Люди купаются в море, наслаждаются приятным воздухом… Как хорошо полежать на персидской земле…
Утром они погружаются в 20 автобусов и едут по стране. И снова Хиршберг:
«Всё по дороге поражает нас; открытые магазины со всевозможными товарами, но при этом нигде нет ни очереди, ни осаждающей их толпы. Всюду машины и автобусы, и никто не рискует жизнью, чтобы влезть в них. Наш шофёр заботится о нас, предлагает нам сигареты, щедро раздает дыни и фрукты и вообще относится к нам, как если бы мы были настоящие люди, а не человеческое стадо. Потрясающе!»
На фоне понятных восторгов приведем сухие и мрачные цифры.
Согласно докладу посла Станислава Кота, из 9,956 детей, перевезенных в августе, 60% страдали от недоедания и 366 умерли. Во время первой эвакуации, в апреле того же года, из 133 пассажиров не пережили переезд более половины. Английский полковник Александр Росс, отвечавший за приём польских беженцев, писал: «Их физическое и умственное состояние по приезде в Тегеран в целом очень плохое. Наиболее распространённые заболевания – дизентерия, последствия длительного недоедания, малярия, привезённая из России, и тиф: 40% заражены малярией». Там же Росс сообщает, что сам генерал Андерс полагал, что во время эвакуации погибнут 25% беженцев.
Но – живым жить. А цветущие виды, наблюдаемые из автобуса, только подогревали энтузиазм. «Всё как волшебная сказка, – писал в дневнике будущий израильтянин Эмиль Ландау, – подобная нашей мечте в Самарканде о горах из хлеба».
Стараниями Шертока в середине ноября Еврейское агентство перевело тысячу палестинских лир в Ottoman Bank в Тегеране для «чрезвычайной закупки одежды и постельного белья». Но тут разразилась новая беда: резко взлетевший спрос на продовольствие и одежду взвинтил цены, инфляция вырвалась из-под контроля, и изобилие сменилось дефицитом.
Вину за рухнувший уровень жизни иранцы возлагали на беженцев. Пресса, сначала доброжелательная и сочувственная, сменила тон на агрессивный: «Вся Персия голодает и смотрит, как поляки и англичане съедают её хлеб».
В разных местах состоялись демонстрации протеста, погромы и грабежи.
Короче говоря, стало ясно, что чем раньше беженцам удастся унести ноги, тем лучше. Но как это сделать? И как еврейским детям преодолеть 1,200 миль до Палестины?
Переговоры следовали за переговорами, на разных уровнях и с разными участниками: JDC, Еврейское агентство, государственный департамент, английские власти, Ирак, Турция и др.
В конце октября иракское правительство окончательно отказало в транзитных визах. Так же поступила и Турция, «молчаливо поддержавшая арабские страны».
Морской путь через Средиземное море отпал, поскольку там действовали военные корабли стран Оси. Идея перебросить беженцев по воздуху английскими самолетами также была отклонена. И тем не менее – 29 декабря 1942 года Зипора Шерток получила от мужа телеграмму:
«Был информирован, что транспорт будет готов в начале января».
И уже совсем скоро пятнадцатилетний Эмиль Ландау записал в своём дневнике:
«Четверг, первое января 1943 года, день, который ничем не отличается от других. Раннее пробуждение, жалкий завтрак, мороз. Ни малейшего намёка на какую-то драму… И вдруг объявление: «Мы уезжаем в Палестину».
Эта новость разлетается, подобно грому, отражаясь от стен детского дома, и передается из уст в уста. Крики радости … слышны из каждого угла.
Мы несёмся в контору, чтобы услышать детали. Всего будут два конвоя, и один отправляется прямо завтра. Счастье переполняет нас. Внезапное, нежданное счастье».
Теперь уже Зипора Шерток телеграфирует в Лондон:
«600 детей и 60 воспитателей выехали вчера вечером в Ахваз поездом. Остальные поедут через несколько дней. Да поможет тебе Бог!»
Правда, в Ахвазе, главном городе провинции Хузестан, им пришлось незапланированно задержаться.
По какой причине?
А ваша поездка в Палестину отменена, сказали им, потому что Египет отказался пропустить беженцев через Суэцкий канал.
Езжайте в Индию, там подождёте конца войны.
Никуда мы отсюда не двинемся, сказала, как отрезала, Зипора, досидим войну здесь. В Ахвазе они провели в конечном счете 5 дней, а потом Моше Шерток подтвердил, что да, им придётся плыть в Индию, бросить якорь в Карачи, а уж оттуда в Палестину...
Короче говоря, путешествие от Тегерана до Тель-Авива, которое могло занять 48 часов, обернулось 48-дневным морским плаванием.
А в целом путь, который они проделали от Польши до Палестины, был равен половине окружности земного шара – примерно 13,000 миль.
Палестина
Через египетский порт Эль-Кантара проходило всё снабжение союзных войск в Северной Африке. Он всегда кишел солдатами, среди которых были и евреи, служившие в английской армии. Один из них, лейтенант А. Бен Моше, так описал в своей батальонной газете прибытие детей Тегерана в феврале 1943 года.
Когда подплывает первое судно, трагическая сцена открывается нашим глазам: дети, малолетки, босые и полуголые; подростки выпрыгивают на берег с рваными мешками, глядя на нас с подозрением и страхом, когда мы бросаемся им помочь… Мы потрясены… нас душат слёзы. Эти дети – наша плоть и кровь.
|
| |
|
|
| Рыжик | Дата: Суббота, 14.02.2026, 13:25 | Сообщение # 424 |
 дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 324
Статус: Offline
| интересно написано, спасибо автору за ещё одну сохранённую страничку еврейской истории!..
|
| |
|
|
| Златалина | Дата: Воскресенье, 15.02.2026, 17:13 | Сообщение # 425 |
|
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 339
Статус: Offline
| моя мама провела в Узбекистане всю войну: они бежали с семьёй из Шепетовки, а под Воронежем поезд разбомбили и они потерялись... маму с тремя младшими братишками взял "под крыло" директор польского детдома, убегавшего от нацистов... родители нашли их только через 8 месяцев...
|
| |
|
|
| Филантроп | Дата: Воскресенье, 22.02.2026, 11:31 | Сообщение # 426 |
|
Группа: Гости
| В 44 года её приговорили к смертной казни за шпионаж, связь с преступным сообществом, контрабанду людьми и попытку государственного переворота. Но Шуля Коэн прожила ещё более полувека, пройдя через пытки и навсегда заслужив лавры еврейской Маты Хари...
Она родилась в Аргентине в тот самый 1917 год, когда в России к власти пришли большевики, а в Земле Израиля британский фельдмаршал Эдмунд Алленби отбил у турок Иерусалим.
Её родители были сионистами, как сказали бы теперь – религиозными сионистами.
Поэтому вскоре после рождения дочери семья переехала в подмандатную Палестину, осев в только отстроенном и на тот момент одном из самых престижных иерусалимских кварталов Макор-Барух. Шуля была отправлена в передовую школу, названную в честь Эвелины де Ротшильд – представительницы британской ветви знаменитой семьи еврейских банкиров и филантропов.
В этой школе религиозные еврейские девочки получали вполне себе светское и современное образование, а преподавание в соответствии с сионистским подходом велось на иврите.
Шуля Кишик выросла в доме, где отец и старший брат прятали оружие еврейских подпольщиков от британских полицейских в мешочках для хранения молитвенных принадлежностей...
И окончив школу, она тоже представляла свою будущую жизнь в борьбе за возрождение еврейской государственности. Но всё сложилось совершенно иначе: Ей было всего 16, когда к отцу из Бейрута приехали сваты. Жених был молод, красив и весьма состоятелен. Стороны быстро договорились, а Шуля, понимая, как рушатся все её жизненные планы, заперлась в комнате и рыдала всю ночь напролёт.
Покинув ставший ей родным Иерусалим, она вместе с мужем Жозефом Коэном поселилась в еврейском квартале контролируемого французами Бейрута. Состояние успешно занимавшегося коммерцией, заботливого и любящего мужа вполне могло обеспечить ей спокойное и размеренное положение ни в чём не нуждающейся домохозяйки, но скучная жизнь была Шуле не по душе.
Молодая, красивая и заводная – она быстро стала заметной фигурой в богатой и влиятельной еврейской общине города, а вскоре завела серьёзные знакомства и за пределами еврейской общины – в «высшем свете» Бейрута.
Шли годы, семья Шули и Жозефа росла, как, впрочем, и их благосостояние. Бейрут, ставший к этому времени столицей независимого Ливана, после окончания Второй мировой войны превратился в «маленький Париж».
В наше время, когда Ливан раздираем на части экстремистскими исламистскими группировками, трудно представить, что полвека назад Бейрут был крупнейшим ближневосточный центром развлечений, где светская жизнь не прекращала своего весёлого течения ни днём, ни ночью.
Став регулярной гостьей на вечеринках и застольях бейрутской элиты, Шуля всегда была в курсе всех последних ближневосточных новостей, включая и те, что случайно соскакивали с заплетающихся языков уже не вполне трезвых военных и политических руководителей молодой арабской страны.
В конце 1940-х ей, видимо, именно таким образом стало известно о совместных ливанско-сирийских планах вторжения на территорию подмандатной Палестины, как только британцы покинут Ближний Восток, а евреи попытаются провозгласить своё государство.
И тогда Шуля осознала, что именно ради этого она и прожила в чужой стране всё это время.
В 1947-м она, выйдя на представителей группы «Шай», бывшей прообразом созданных впоследствии служб безопасности будущего еврейского государства, передала известные ей планы вторжения ливанской и сирийской армий на территорию Земли Израиля и на 14 лет стала для израильской разведки главным агентом в Ливане.
Миссии Шули особенно способствовала невероятных масштабов коррупция, ставшая едва ли не единственным способом решения всех вопросов в Ливане. То, что не удавалось выспросить в светских беседах у захмелевших генералов и правительственных чиновников, можно было узнать благодаря правильно поданной нужному человеку взятке.
Средства на решение подобных вопросов в семье были: Жозеф полностью разделял сионистские убеждения жены, а она не только не скрывала от него свою деятельность, но и советовалась с ним в сложных ситуациях.
Частые встречи Шули с главами ливанских силовых структур и высшими чиновниками, происходившие отнюдь не в рабочее время, а по вечерам в стильных и дорогих столичных ресторанах, вызывали пересуды и сплетни в еврейской общине, но супруги Коэн внимания на это не обращали, перед ними стояла куда более серьёзная задача – «контрабанда людьми»: необходимо было организовать нелегальную переброску в Израиль через ливанскую границу евреев из окрестных ближневосточных стран.
Легальную репатриацию евреев в Израиль власти арабских государств запретили сразу же после провозглашения еврейского государства.
В результате евреи в арабских странах превратились в своего рода заложников, лишённых части прав и подвергаемых гонениям.
Шуле удалось наладить разветвлённую сеть маршрутов, позволявших одиночкам, семьям и целым группам еврейских беженцев из Ливана, Сирии, Ирака и даже Ирана попадать в Израиль. Одних контрабандисты перевозили в лодках по морю. Вторые пересекали границу в точно назначенное время, пока подкупленные офицеры ливанской погранслужбы отсылали солдат на другой участок зоны наблюдения. Третьи и вовсе проезжали по подделанным и купленным за взятку документам. Счёт сумевших благодаря Шуле добраться до Израиля идёт на тысячи.
И большинство, конечно, не знали, кто их тайная благодетельница.
В одной из первых партий, ещё в 1949 году, Шуля отправила к родственникам в Израиль двух своих старших сыновей – там было за них спокойнее.
И главное – это стало примером для многих семей бейрутских евреев, поспешивших, преодолев опасения и страхи, отправить детей в еврейскую страну.
Всё это Шуля проворачивала почти в одиночку. Симпатичная и приветливая светская дама в одно мгновение превращалась в хладнокровного, решительного и волевого разведчика, умевшего при необходимости навести ужас даже на самых грозных и суровых противников. Бесстрашная и уверенная в себе, часто проявлявшая решимости и мужества больше, чем иной мужчина, она пользовалась таким уважением среди израильских силовиков и арабских контрабандистов, что к ней скоро приклеилось прозвище «мсье Шуля» – «господин Шуля».
А когда надо было, она умела договариваться даже с самыми опасными людьми. Подчас этой светской даме приходилось оказываться в совершенно неожиданных и опасных ситуациях. Например, когда во время гражданских беспорядков в Бейруте в 1958 году суннитская группировка захватила несколько еврейских подростков, Шуля без колебаний сама отправилась в глубь суннитского квартала Басту, оплот боевиков, и вернулась оттуда живой и невредимой с освобождёнными подростками...
Её собственные дети, а их у разведчицы было семеро, ни о чём не догадывались.
«В детстве я зачитывался книгами о суперменах и разведчиках, но мне и в голову не приходило, что таким героем была и моя мама», – вспоминал потом один из её сыновей.
А дочь в фильме, снятом по мотивам жизни Шули уже в 90-е, рассказала, как она, сама не зная того, принимала участие в агентурной работе матери: «По выходным я отправлялась в соседний магазин за сладостями, и так как в доме у нас телефона ещё не было, то мама просила меня позвонить из магазина по конкретному номеру и передать сообщение.
Там всегда были какие-то цифры: 10, 15, 20. Мне было тогда лет восемь, и я не думала, что они значат. Только теперь я понимаю, что это было количество евреев в очередной партии, переправляемой моей матерью в Израиль».
Тем временем количество людей, знавших о тайных аспектах жизни бейрутской светской львицы, продолжало расти, приближая трагическую развязку. В 1961 году Шуля Кишик-Коэн по доносу была арестована в своём доме в Бейруте...
Брать её отправили целую моторизованную роту солдат, а бронетранспортёры и автоматчики перекрыли окрестные улицы.
Видимо, ливанские службы безопасности хотели как можно сильнее раздуть дело или действительно так боялись безобидную домохозяйку, превратив её в своих фантазиях в легендарную Мату Хари.
Изнурительные допросы и пытки продолжались в течение двух лет. Её подвешивали за руки и за ноги, били кнутами, но так и не смогли получить от неё ни одного признательного показания.
В итоге обвинительное заключение, расписанное на 350 страницах, помимо шпионажа, контрабанды людьми и связей с преступными структурами, включало в себя и совсем безумное обвинение в попытке осуществления переворота в Ливане.
На суде, который состоялся только в 1963 году, Шуля отказалась признать себя виновной по всем пунктам, но всё равно была признана таковой и приговорена к смертной казни.
Позже приговор был заменён на семилетний срок заключения.
Однако такое "помилование" стало, вероятно, не следствием недостаточности улик, а объяснялось страхами многих ливанских руководителей, что перед казнью Шуля может много чего рассказать – как, например, годами давала им взятки, благодаря которым они закрывали глаза и на контрабанду, и на шпионаж, и на связи с преступными структурами.
Дальше было ещё четыре тяжёлых года в женской тюрьме, но и здесь единственная еврейка на две тысячи заключённых, сумев добиться уважения к себе со стороны матёрых уголовниц, заслужила всё то же прозвище – «госпожа Шуля».
Наконец наступил 1967 год, принёсший Израилю сокрушительную победу над арабскими соседями в Шестидневной войне. Спустя несколько месяцев в рамках сделки по обмену пленными Шуля с мужем, также сидевшим в тюрьме за соучастие, была передана израильтянам на пограничном переходе в Рош ха-Никра. Их детей тайно вывезли через Кипр.
Последующие полвека Шуля Кишик-Коэн вместе с мужем и наконец собравшимися вместе детьми мирно жила в Иерусалиме. Она вроде бы отошла от прежних занятий, ограничившись чтением лекций солдатам и школьникам, но кто знает, как часто её обширные знания и связи об изнанке ливанской жизни использовались израильской разведкой.
21 мая 2017 года, в канун юбилея Шестидневной войны, принёсшей ей спасение, столетняя «мсье Шуля», награждённая многочисленными наградами, окружённая любящими детьми, внуками и правнуками и сохранившая до последнего дня жизни ясный ум и память, скончалась в своём иерусалимском доме, пережив на полвека свой смертный приговор.
Пусть же будет благословенна память о ней.
Александр Непомнящий
|
| |
|
|
| Пинечка | Дата: Понедельник, 02.03.2026, 08:42 | Сообщение # 427 |
|
неповторимый
Группа: Администраторы
Сообщений: 1558
Статус: Offline
| Женщина - это человеческое существо, которое одевается, болтает и раздевается. (Вольтер)
Женщина чувствует себя счастливой при условии, что у неё есть дом, наполненный мебелью и муж, который её переставляет.
Богатый внутренний мир женщины подчас слишком богат для скромного мужчины.
|
| |
|
|
| papyura | Дата: Вторник, 03.03.2026, 08:59 | Сообщение # 428 |
|
Группа: Гости
| Cамая первая леди
Избрание мужа президентом не пришлось ей по душе. В знак протеста она даже не пошла на его инаугурацию!
Марта Вашингтон, дочь богатых плантаторов, считала, что супруг зря затеял эту «возню с политикой».
Однако эта женщина получила прекрасное воспитание и хорошо знала, как должна себя вести. Здраво поразмыслив, она взялась за работу, которая полагалась Первой леди.
Ведь именно Марта Вашингтон стала самой первой леди в истории Соединённых Штатов.
Она родилась в июне 1731 года на плантации своего отца в Вирджинии. Отец был эмигрантом из Англии, в матери сочетались французская и ирландская кровь...
Семейное состояние увеличивалось год от года, и в 1750 году старшую дочь Марту выдали замуж за состоятельного землевладельца Дэниела Кастиса.
Жених был старше невесты на двадцать лет и владел огромным поместьем на берегу реки Паманки. Называлось это место Белый дом — по цвету резиденции...
Всего Кастис владел пятью плантациями и тремя сотнями слуг, и восемнадцатилетняя Марта сразу начала учиться управлять этим обширным хозяйством.
Молодая плантаторша оказалась женщиной умной, рачительной, энергичной и изобретательной. Она вставала до рассвета, занималась бухгалтерией, давала поручения слугам и заботилась о детях.
Всего у супругов было трое сыновей и одна дочь, но до взрослого возраста дожил только один — Джон.
В 1757 году Кастис умер.
Марта — молодая и богатая вдова — не успевала горевать: она должна была торговаться с лондонскими дельцами и следить за хлопковыми плантациями. Она даже не обратила внимания на ухаживания соседа Чарльза Картера.
Но другого поклонника — Джорджа Вашингтона — трудно было не заметить: почти метр девяносто ростом, красивый, состоятельный.
Внешность и ум Джорджа впечатлили Марту не меньше его капиталов и в 1759 году они поженились.
 Марта Вашингтон
Свадьба была роскошной. Жених блистал в синем костюме, расшитом серебром, невеста — в пурпуре. Торжество и медовый месяц прошли в Белом доме, а затем Марта переехала в Маунт-Вернон — имение мужа и продолжала вести хозяйство, а её сын Джон поступил на службу к Вашингтону.
Джон умер от тифа в 1781 году, оставив жену и нескольких детей. Двух младших — Элеонору и Джорджа — воспитали супруги Вашингтон.
Старшие девушки остались с матерью...
Миссис Вашингтон внимательно следила за карьерой мужа: во время войны за независимость она посещала военные лагеря, помогая поднимать боевой дух солдат.
«Она безумно любит супруга и умеет ладить с простыми людьми, — писал генерал Лафайет. — Она всегда находит нужные слова».
Однако дальнейшее политическое продвижение Вашингтона Марта не одобряла.
Президент Соединённых Штатов? Что это за должность?
В день первой инаугурации мужа Марта… помогала внучкам с вышивкой.
Но вскоре она изменила отношение к его работе.
Понимая, что она действительно нужна супругу, Марта стала его главным помощником и советником. Самая первая леди занималась огромным количеством дел в Нью-Йорке и Филадельфии, которые тогда были временными столицами страны.
На второй инаугурации в 1792 году Марта присутствовала в первых рядах.
Церемония была скромной — президента много критиковали, и он предпочёл не привлекать лишнего внимания.
Строящаяся новая столица тогда ещё не называлась Вашингтоном — предварительное имя было «Джорджия».
Первому президенту почти не удалось увидеть этот город: в 1799 году, уже после ухода с поста, Джордж Вашингтон простудился под сильным дождём, тяжело заболел и вскоре умер. Марта пережила мужа всего на три года...
Она стала единственной женщиной в США, чей портрет появился на банкнотах.
И помните название её плантации? Белый дом.
Точно так же затем назвали резиденцию американских президентов. Но ни Марта, ни Джордж Вашингтон там никогда не бывали.
Первым президентом, который поселился в Белом доме, стал Томас Джефферсон в 1801 году...
|
| |
|
|
| Златалина | Дата: Воскресенье, 08.03.2026, 11:27 | Сообщение # 429 |
|
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 339
Статус: Offline
| В 1940 году на солнечной площади Мерведеплейн в Амстердаме можно было встретить двух девочек-ровесниц. Одна из них, Анна, была местной знаменитостью – шумная, обожающая внимание «мисс Кряк-Кряк», получившая это прозвище за неуемную болтливость. Вторая, Ева, была её полной противоположностью – угрюмая «пацанка» в коротких шортах, которая предпочитала разговорам гонки на велосипеде и лазание по деревьям. Они жили по соседству: Ева в 46-м доме, Анна – в 37-м.
Ева родилась в Вене 11 мая 1929 года. Её отец Эрих Гейрингер владел обувной фабрикой, в семье были достаток и железная уверенность в завтрашнем дне. Всё это рассыпалось в марте 1938-го, когда в Австрию вошли нацисты.
Для девятилетней Евы мир изменился за одно утро: вчерашние друзья по играм вдруг стали плевать в неё и обзывать «грязной еврейкой». Точкой невозврата стал день, когда её старший брат Хайнц вернулся из школы с разбитым в кровь лицом – одноклассники отлупили его с молчаливого одобрения учителей...
В тот вечер отец семейства понял: той Австрии, где было комфортно и безопасно, больше нет. Семья пробиралась в Нидерланды, надеясь затеряться в тихом Амстердаме. Но тень свастики закрыла небо над Европой куда быстрее, чем Гейрингеры осознали новую реальность.
В мае 1940-го нацисты вошли в Нидерланды. Жёлтые звезды, запреты на прогулки в парках, исчезновение друзей – петля затягивалась. В 1942-м, когда Хайнцу пришла повестка в «трудовой лагерь», Гейрингеры решили уйти в подполье. Семье пришлось разделиться ради безопасности: Ева с матерью Фритци прятались в одних домах, Хайнц с отцом – в других. Они сменили около семи убежищ...
Пока мужчины месяцами не видели солнечного света, светловолосые Ева и Фритци иногда рисковали выходить на улицу, выдавая себя за местных. Именно в эти бесконечные часы тишины Хайнц, запертый в тесной комнатушке, начал писать стихи и рисовать картины, которые позже станут для Евы единственным эхом из прошлого.
Финал наступил 11 мая 1944-го, в день 15-летия Евы. В честь праздника семье удалось раздобыть роскошные в их положении продукты – свежие яйца и хлеб.
Однако праздничный завтрак прервал громкий стук в дверь: Гейрингеров выдала двойной агент гестапо – медсестра, работавшая на Сопротивление...
Семью арестовали и доставили сперва в транзитный лагерь Вестерборк, затем – в Освенцим. В хаосе «выгрузки» узников под крики охраны и лай собак Эрих Гейрингер успел прошептать дочери последнее напутствие: «Я не смогу тебя защитить. Ты должна выжить сама».
В тот же день Ева лишилась имени – теперь она была заключённой с татуировкой «A-5272» на предплечье.
Видя, что детей «отсеивают» при первой же селекции, Фритци надела на дочь свою широкополую шляпу и подкрасила ей губы – так субтильный подросток больше походила на взрослую девушку, годную для работы. Йозеф Менгеле прошел мимо, едва скользнув по Еве взглядом.
Девушка попала в «Канаду» – на склад, где сортировали одежду, обувь и личные вещи узников, отправленных в газовые камеры. У этой работы было преимущество: иногда в карманах чужих пальто удавалось найти сухарь или ещё что-нибудь съедобное.
Страшная стабильность пошатнулась в октябре 1944-го, когда Фритци, доведённая до крайнего истощения, не прошла очередную селекцию.
Жизнь матери спасла её кузина Минни, которая была профессиональной медсестрой и работала в лагерном лазарете. Увидев имя родственницы в списке на уничтожение, она пошла на смертельный риск: пользуясь своим статусом, женщина добилась, чтобы Фритци убрали из списка приговорённых. Позднее Минни помогла Еве тайно перебраться к матери в лазарет, и там они обе дожидались освобождения.
27 января 1945 года около полудня к лагерю приблизились первые советские солдаты – четверо молодых разведчиков на лошадях, с автоматами наперевес.
Как позднее вспоминал поэт Примо Леви, они остановились у колючей проволоки, глядя на происходящее «с изумлением и неловкостью».
Еве этот момент запомнился оглушительной тишиной – как будто лагерный комплекс моментально погрузился под воду. Поверить в освобождение она не могла ещё несколько месяцев.
Путь домой был долгим и изнуряющим – через разрушенную Польшу в Одессу, а оттуда – морем в Нидерланды. По дороге они узнали страшную весть: отец и брат Хайнц погибли в Маутхаузене незадолго до освобождения.
К лету 1945-го Ева с матерью вернулись в Амстердам. Вскоре в дверь их квартиры на Мерведеплейн постучал Отто Франк – измождённый, сломленный горем. Он потерял всех и искал хоть какую-то связь с прошлым.
Ева и Фритци стали его опорой.
Мип Гиз – верная помощница Отто, которая помогала прятать семью Франк и спасла дневник Анны после ареста семьи – передала ему чудом уцелевшие тетради, но Отто месяцами не мог их открыть.
А когда наконец открыл – читал рукописи дочери вслух Еве и Фритци, не переставая плакать.
Со временем связь только крепла – общие воспоминания, помощь друг другу и работа над наследием Анны сблизили Фритци и Отто настолько, что в 1953-м они поженились. Так Ева стала сводной сестрой девочки, чей дневник уже начинал менять мир.
В старое убежище Ева вернулась лишь чтобы забрать работы брата, картины и тетради со стихами, которые он успел спрятать. Шёпот Хайнца до сих пор звучал в ушах: «Картины под досками».
«Когда я подняла половицу, моё сердце замерло. Там в пыли лежали рисунки Хайнца – всего 30 работ. Он рисовал их в темноте на обрывках бумаги. В тот момент я поняла: мой брат не исчез бесследно. Тогда я пообещала себе, что эти картины увидят люди – такой была победа брата над теми, кто хотел стереть наше имя из истории», – рассказывала Ева.
В 1951 году она уехала в Лондон учиться фотографии. Отто подарил ей свою Leica, научил пользоваться и вдохновил на эту профессию. Вскоре Ева встретила экономиста Жолта Шлосса, вышла за него замуж и зарабатывала на жизнь фотографией.
Четыре десятилетия женщина «притворялась нормальной», пряча номер на руке под длинными рукавами.
Всё изменилось в 1986-м: на открытии выставки «Мир Анны Франк» в британской столице Кен Ливингстон – тогдашний глава Совета Большого Лондона, который вёл церемонию – внезапно попросил Еву сказать несколько слов.
Как вспоминала Ева, в тот момент она «мечтала провалиться сквозь землю», но всё-таки начала говорить – и уже не смогла остановиться. После этой речи совершенно чужие люди подходили к ней, со слезами благодарили и уверяли, что её история нужна миру...
Выставка поехала по городам Великобритании, Ева каждый раз произносила речь на открытии. Отклик тронутых до глубины души людей убедил её: пора рассказать всё без утайки, перестать прятать прошлое.
Она села за книгу и в 1988-м вышла «История Евы», затем – «Обещание», посвящённое брату Хайнцу.
Но самой откровенной стала книга «После Освенцима», в которой Ева рассказала о многолетней депрессии, тяжести жизни в тени Анны Франк и «вине уцелевшего», которую она, будучи уже пожилой женщиной, перестала испытывать лишь благодаря своим книгам и выступлениям.
В 2013 году Ева стала кавалером ордена Британской империи – за вклад в образование о Холокосте и работу с фондом Anne Frank Trust UK.
А спустя десять лет 93-летней писательнице довелось станцевать с монархом Карлом III традиционную еврейскую хору – это произошло в декабре 2022-го, за несколько дней до Хануки, на приёме в лондонском еврейском центре. Видео этого танца мгновенно стало вирусным – его тут же назвали символом победы света над тьмой...
Ева Шлосс скончалась 3 января 2026 года в Лондоне в возрасте 96 лет.
Она заранее позаботилась, чтобы её голос не умолк: в 2015 году записала для фонда USC Shoah Foundation – проект Стивена Спилберга – более тысячи ответов на вопросы под 116 камерами в 3D. Теперь её интерактивная биография «оживает» в музеях: школьники могут задавать вопросы, а Ева отвечает – так же спокойно и честно, как делала это при жизни.
Виктория Котт
|
| |
|
|
| несогласный | Дата: Вторник, 10.03.2026, 14:25 | Сообщение # 430 |
 добрый друг
Группа: Пользователи
Сообщений: 180
Статус: Offline
| Сочинять истории она начала в пять лет — и в этом же возрасте помогала бабушке печь мацу...
Автор многочисленных книг творит параллельно с супругом-художником, любит Иерусалим, но предусмотрительно живет в отдалении.
– Ваше детство прошло в Ташкенте. Как там оказались ваши родители?
Война пригнала, как и многих представителей еврейской национальности, проживающих в СССР. Дедушки-бабушки, жители Украины – эвакуировались; мама – приехала поступать в САГУ – Среднеазиатский государственный университет, а отец вернулся в Ташкент с фронта, к эвакуированным родителям.
Мама преподавала историю, и потому вынуждена была вступить в партию, хотя коммунистов, со всем их ареопагом святых, всю жизнь именовала не иначе, как «бандитами», не слишком даже понижая при этом голос. Отец – тот вообще сам по себе, ибо был настоящим классическим художником, то есть отдельным во всём человеком.
Наравне с кумирами – и партийными в том числе, ибо семье надо было что-то есть, он творил дивные натюрморты, которые и сейчас время от времени всплывают на разных аукционах за немалые деньги.
– Какие-то элементы еврейской жизни присутствовали?
Бабушка, мамина мама, на Песах сама пекла мацу, круглую почему-то. Доверяла мне, пятилетней, вилку – натыкать дырочки. Я натыкивала с остервенением, писала про это в рассказе «Бабка». Спустя много лет на какой-то средневековой испанской гравюре увидела, что испанские евреи тоже пекли мацу круглой. Вот в такие моменты у меня всегда внутри звенит какой-то еврейский звоночек.
Дина Рубина родилась в 1953 году в Ташкенте, там же в 1977 году окончила консерваторию, преподавала в Институте культуры. В 24 года Дина стала членом Союза писателей УзССР — на тот момент самым молодым в стране... В Москве писательница жила и работала до отъезда на постоянное место жительства в Израиль в конце 1990-го. Проживает в городе Мевасерет-Цион.
Родители говорили в семье исключительно по-русски, а мама с бабушкой – да, говорили-таки на идише. Им так было проще, быстрее. Ну и конечно, иногда это делалось для шифровки сплетен: такая-то переспала с директором школы...
– Ташкент был одним из немногих мест в СССР, где действовала синагога. Вы там бывали?
С первым свёкром покупали на Песах четыре пачки мацы. Это ощущение замшелости, потаённости, шепотка на идише (какой-то старикан одобрительно сказал про меня: «шейне мейделе!») я потом описала в романе «Белая голубка Кордовы». Свёкор был из румынских евреев, судьба нелёгкая, человек нелёгкий… и по субботам ходил по дому в ермолке.
Когда родился мой сын, его внук, – настаивал на обрезании. Но понимал, что апеллировать к еврейскому закону передо мной – дело пустое. Говорил: «Ты не понимаешь, это здоровее, гигиеничнее». Я – мне было лет 20, третий курс консерватории, – бойко отвечала: «Миллиард китайцев живут необрезанными и не слишком парятся за гигиену».
Но тут у ребёнка начался фимоз, и свёкор уговорил меня не в больницу ехать, а обратиться к моэлю, мол, этот режет всю жизнь, рука привычная.
И у нас дома совершился обряд брит-милы. Я сидела в косыночке, волновалась за младенца и думала: ничего более идиотского со мной не происходило. Но старичок моэль мне так понравился – писательский глаз сработал. Ну, а сын уже в Израиле был благодарен за то давнее решение...
– Кстати, о «писательском глазе»: помните ли вы, с чего это началось? Когда имел место ваш первый литературный опыт?
Когда родилась сестрёнка, младше меня на пять лет, в садик за мной пришла соседка тётя Тамара и по дороге домой, держа меня за руку, спросила, рада ли я, что родители «купили» мне сестричку?
Тут я немедленно выдала свою версию. «Понимаете, тетя Тамара, – сказала я, – вообще-то мы хотели купить мальчика, но еврейские мальчики там кончились, остались одни корейцы. Пришлось брать девочку, пока и они не закончились».
С тех пор, когда я начинала что-то сочинять, папа говорил: «пошли корейцы».
А когда в журнале «Юность» был напечатан мой первый рассказ, он сказал: «Это ж надо! Корейцы приносят прибыль».
– Ваш муж – художник. Трудно ли двум творческим личностям ужиться в одной семье?
Мы с Борисом, слава Б-гу, слишком заняты каждый своим делом. Ну, сначала я повоевала, конечно, чтобы кисти в раковине не мыли… Потом думаю: а где же их мыть, чёрт побери? И смирилась.
– Вы показываете ему свои произведения до публикации?
Да. Это мой самый первый, самый главный и строгий читатель, которому я полностью доверяю. Он всегда очень волнуется, когда читает рукопись, – как бы я не сваляла чего. Потом успокаивается. Потом что-то скупо говорит… И наконец, последний этап: слушает начитанный мною же текст, когда работает. Если текст трагический, что бывает, – то смахивает слезу.
У нас с Борисом две совместные книжки, которые и совместными назвать нельзя, скорее – параллельные.
Сборник «Холодная весна в Провансе» получился как бы сам собой: год выпал такой, что мы много разъезжали, а по приезде домой каждый разбегался к своему станку.
Спустя какое-то время обнаружили, что я пишу новеллы – об Италии, Испании, Франции… а Борис в то же время пишет акварели и масло, в которых – те самые места, о которых я пишу.
Идея сборника новелл «Окна» пришла нам в головы тоже практически одновременно. Мы перевозили картины Бориса в его новую мастерскую и вдруг обратили внимание, что чуть не в каждой картине присутствует окно. Самые разные окна, венецианские, окна Парижа, окна Иерусалима. Оставалось только сесть и написать сборник, где бы в каждой истории непременно фигурировало окно, с которым был бы связан сюжет.
– Собаку вы тоже на двоих делите?
Шерлок – душа дома. Художнику без собаки никак нельзя: ещё со времён Гёте собака – попутчик художника и… чёрта. А у меня, когда днём я выхожу прогуляться со своим псом, самая работа и начинается. Идёшь себе над ущельем, внизу – дорога, впереди бежит пёс, и мысли бегут-бегут по сюжету, что-то связывают, от чего-то отказываются…
– Вы живёте возле Иерусалима. Нет желания переехать в столицу, как это и подобает маститому израильскому писателю?
Раньше очень хотела. Сейчас все больше тяготею к закрытости, к деревне. Была бы моя воля, уехала бы куда-нибудь на хутор, которых в Израиле, кажется, нет. Иерусалим – сложный город.
– Отвлечёмся от Израиля. В начале нулевых вы работали в Москве. Чем эта работа была для вас лично, кроме сюжета для «Синдиката»?
Вот этим и была. Разве этого мало?
Эти три года я рассматривала для себя как творческую командировку – за темой, новейшим русским языком, за типажами.
Недавно какой-то новый «синдик» рассказывал, что перед отъездом в Россию его инструктировали по разным вопросам. Вдруг инструктор запнулся и, понизив голос, сказал: «Короче, читайте “Синдикат” Дины Рубиной»...
«Синдикат» всё время переиздается, были предложения на экранизацию, но я отказала. Представила одну из сцен романа, воплощённых на экране, и поняла, что – не сейчас, и не в России…
– Вы предупредили, что не хотите вопросов о политике. Почему? Ведь вы очень политизированный человек и не скрываете своих взглядов.
Я чертовски интересуюсь текущей политикой, день начинаю с ленты новостей, но стараюсь, чтобы весь этот интерес застревал на моей собственной кухне. Пару раз редактор «Новой газеты» Дмитрий Муратов просил написать колонку в горячие месяцы одной из наших боевых операций. Я написала… и оказалась втянута в один из мерзких интернет-скандалов с дамой из левой партии МЕРЕЦ. Тебе пишут пафосное открытое письмо с целым букетом стилистических и грамматических ошибок, и ты, дабы не смолчать, должна писать ответ человеку, с которым в другое время и в другом месте даже не поздоровалась бы.
С тех пор дала себе слово не трепать своё имя по этим помойкам.
– Вас часто переводят на другие языки, однако израильский литературный истеблишмент вас не замечает. Почему это происходит?
Да всё потому же: однажды мне попалась на глаза какая-то статейка, изданная в сборнике Хайфского университета. Некий молодой человек обозревал русскую литературу Израиля, выделяя меня как яркий пример представителя «расистских правых взглядов, присущих русской общине Израиля». Ну, и так далее.
Всё это не ново, и всё это отвратительно. Литературный истеблишмент в нашей стране, как и в любой европейской стране, как и в Америке, исповедует крайне левые взгляды и является закрытой кастой.
– Читают ли вас ваши дети?
Нет, увы, когда я говорю о своих переживаниях и мыслях о прошлом, о том, «как могло бы быть, если бы…» – я, в частности, имею в виду и эту тему тоже. У них неплохой русский разговорный язык, но и только.
– И в заключение – что для вас Москва и что для вас Иерусалим, которого вы сторонитесь?
Москва – всегда город чужой (я ведь девочка из азиатской провинции), посторонний, очень интересный. Одна из самых интересных сегодня культурных столиц, если иметь в виду количество выставок, концертов, издаваемых книг…
Но недели там мне бывает достаточно, я уже не могу осязать все эти гигантские пространства, начинаю скучать по дому и хочу поскорее вернуться к своему столу.
А Иерусалим…
Знаете, героиня одной моей повести, заметив, что окна её съёмной квартиры смотрят на холм Гиват-Шауль, где когда-нибудь она будет лежать, говорит: «Ну что ж, «похоронена в Иерусалиме» – это звучит нарядно. Это красиво, чёрт возьми! Это вполне карнавально».
Зэев Вагнер, февраль 1918-го
|
| |
|
|
| Виночерпий | Дата: Вторник, 17.03.2026, 15:07 | Сообщение # 431 |
|
Группа: Гости
| В 2019 году Маккензи Скотт развелась с Джеффом Безосом, получив 36 миллиардов долларов в акциях Amazon...
Мир ожидал одного из трёх сценариев: либо она утонет в роскоши, либо построит медиа-империю, либо создаст благотворительный фонд, где богатые люди устраивают торжественные ужины и пишут свои имена на зданиях.
Она не сделала ничего из этого.
Вместо этого она начала раздавать деньги так быстро, что это сломало все правила филантропии.
Никаких заявок.
Никаких приёмов.
Никаких памятных табличек с её именем золотыми буквами. Её команда работала как детективы, разыскивая организации, которые делали невероятную работу, но едва выживали.
Продовольственный банк, который ни разу не закрывался за 20 лет, но постоянно находился в трёх месяцах от банкротства...
Сельская больница, обслуживавшая три района со старым оборудованием ещё из 1990-х...
Программа помощи людям после освобождения из тюрьмы, работавшая в арендованном подвале церкви...
Когда команда находила такие организации, они отправляли сообщение, звучавшее слишком хорошо, чтобы быть правдой:
«Мы наблюдали за вашей работой. Мы верим в то, что вы делаете. Мы хотим помочь».
А затем приходили деньги.
Миллионы долларов.
Без ограничений. Без условий.
Директора организаций собирали срочные совещания, потому что сначала им нужно было просто перестать плакать от счастья, чтобы объяснить коллегам, что произошло.
Детская больница в Детройте мгновенно удвоила штат психологов.
Колледж для коренных американцев получил больше финансирования, чем за 150 лет своего существования.
Продовольственные банки наконец смогли помогать каждому, кто к ним обращался.
А затем наступил 2020 год.
Пока мир спорил, а системы рушились, Маккензи действовала...
За 12 месяцев она пожертвовала 4,2 миллиарда долларов организациям, которые поддерживали сообщества, когда всё вокруг разваливалось.
Приют для жертв домашнего насилия, где количество обращений во время изоляции выросло на 400 %, получил средства, чтобы вдвое увеличить свои возможности.
Она не проводила пресс-конференций.
Она писала простые посты в блоге, больше похожие на списки: вот кто получил деньги, вот почему, и вот что они собираются с ними сделать.
Традиционный мир благотворительности был в замешательстве.
Где гала-ужины для сбора средств?
Где именные стипендии? Маккензи переписала правила.
Но самое странное заключалось в другом: даже после пожертвования более 19 миллиарда долларов её состояние продолжало расти. Акции Amazon дорожали быстрее, чем она успевала раздавать деньги.
Это было похоже на попытку вычерпать океан ведром — и всё равно продолжать.
Год за годом организации, которые уже не надеялись на крупных доноров, получали звонок.
Колледжи, обучающие будущих лидеров на скромные бюджеты.
Климатические инициативы.
Программы помощи беженцам.
Каждый её дар был одинаковым: полное доверие.
Доверие к тому, что люди, посвятившие жизнь решению проблем, лучше миллиардера знают, как тратить деньги!
Ее личная жизнь менялась, но благотворительность никогда не замедлялась.
Организации, которые она поддерживала, превращались в мощные центры помощи.
Тысячи жизней изменились — и большинство этих людей даже не знают, кто такая Маккензи Скотт.
Пока другие миллиардеры покупали ракеты и строили памятники самим себе, она доказала, что можно раздать состояние без эго и камер.
Можно просто посмотреть на невероятное богатство и спросить:
«Кому это нужно больше, чем мне?»
И просто отдавать — год за годом.
Без славы и аплодисментов.
Лишь с тихим пониманием, что где-то чья-то жизнь стала немного лучше.
Это не то, как обычно ведут себя миллиардеры.
И именно поэтому это так важно.
|
| |
|
|
| Пинечка | Дата: Пятница, 20.03.2026, 07:02 | Сообщение # 432 |
|
неповторимый
Группа: Администраторы
Сообщений: 1558
Статус: Offline
| В 1950-м году один из самых влиятельных и богатых людей Голливуда, Ховард Хьюз, передал 23-летней итальянке контракт, который должен был сделать её зависимой от него.
Но она внимательно прочитала каждую строку, нашла лазейки и использовала их, чтобы построить блестящую карьеру — далеко за пределами его контроля.
Эту итальянку звали Джина Лоллобриджида.
Она приехала в Голливуд без шансов: молодая, из маленького итальянского городка, почти не говорила по-английски. И к тому же попала в поле зрения человека, который привык получать всё, что хотел.
Хьюз был владельцем RKO Pictures и обладал огромным влиянием в киноиндустрии. Его отношения с актрисами были хорошо известны: жёсткие контракты, настойчивые ухаживания, а если женщина отказывала — её карьера могла внезапно закончиться...
Увидев фотографии Джины, он решил, что она должна стать его звездой и пригласил её в Голливуд на кинопробы и пообещав билеты для неё и её мужа Милько — врача, которого она искренне любила.
Но когда пришёл пакет, там был только один билет...
Джина прилетела одна.
Три месяца Хьюз пытался завоевать её: уроки английского, роскошные вечеринки, дорогие подарки, знакомства с людьми, которые могли сделать её суперзвездой. Он предлагал миллионы, меха, драгоценности и славу.
Условие было одно: развестись с мужем и выйти за него замуж.
Она ответила просто: нет...
Позже она сказала:
«Я была замужем. И для меня брак — это навсегда».
Хьюз не привык слышать это слово и на прощальной вечеринке Джине дали документы и сказали, что это всего лишь формальность. Уставшая и ещё плохо понимая язык, она подписала их...
Это был семилетний контракт, который фактически закрывал ей путь в Голливуд. Любая студия, желавшая работать с ней, рисковала судебными исками.
Но Джина сделала то, чего от неё совсем не ожидали: она внимательно перечитала контракт. Каждый пункт. Каждую строку.
И нашла лазейку...
Документ запрещал ей сниматься в американских фильмах на территории США. Но в нём ничего не говорилось об американских фильмах, снятых в Европе. И ничего — о европейских студиях.
И она воспользовалась этим.
В 1953 году она сыграла вместе с Хамфри Богартом в фильме Beat the Devil, снятом в Италии. В том же году стала сенсацией в Европе и получила номинацию на премию BAFTA.
В 1956 году она снялась в фильме Trapeze вместе с Бёртом Ланкастером и Тони Кёртисом — съёмки проходили в Париже.
Пока Хьюз сидел в Голливуде с контрактом, Джина становилась одной из самых известных актрис мира.
Она сама заключала сделки, создавала свои образы, делала макияж и настолько утвердилась в индустрии, что студии уже не просто хотели её — они нуждались в ней.
«Я — эксперт по Джине», — говорила она.
Это было не высокомерие. Это была позиция.
Позже, когда студия Metro‑Goldwyn‑Mayer захотела снять её в фильме вместе с Фрэнком Синатрой, студии пришлось заплатить Хьюзу большие деньги только за право использовать актрису, которую он когда-то пытался контролировать...
Но это лишь часть её истории.
На пике славы Джина сделала неожиданный шаг — ушла из кино и стала фотожурналисткой.
Она фотографировала Пола Ньюмана, Сальвадора Дали, Одри Хепбёрн, Эллу Фицджеральд.
В 1974-м она даже записала эксклюзивное интервью и сняла документальный фильм с Фиделем Кастро — то, чего годами не могли добиться опытные журналисты.
Кроме того, она стала известным скульптором, получила французский Орден Почётного легиона, а в 86 лет продала свою коллекцию драгоценностей и пожертвовала почти 5 миллионов долларов на исследования стволовых клеток.
Джина Лоллобриджида умерла 16 января 2023 года в возрасте 95 лет.
Она пережила Ховарда Хьюза почти на 47 лет.
Ей никогда не были нужны его деньги, его одобрение или его условия.
И она никогда не пожертвовала своим браком, достоинством или свободой ради славы.
Контракт, который должен был сделать её пленницей, она превратила в карту — которая показала, где именно она свободна.
И это уже не просто история о выживании.
Это история о жизни, которую никто не может подписать за тебя.
|
| |
|
|
| педант | Дата: Вторник, 31.03.2026, 18:42 | Сообщение # 433 |
|
Группа: Гости
| Эсси Вайнгартен в 1980-е годы совершила настоящую революцию: она не только создала линейку лаков для ногтей Essie, но ещё и дала каждому из них интригующие названия: «Балетные тапочки», «Шопоголик», «Милая мордашка» и многие другие. И сегодня трудно себе представить, что основательница компании на заре своей карьеры ходила по маникюрным салонам и предлагала мастерам попробовать её оттенки...
Она родилась в многодетной семье в 1949 году, и детство её сложно было назвать очень обеспеченным. Отец владел небольшим бизнесом, а мама всю себя посвящала заботам о доме и детях. Эсси никогда не считала себя принцессой и больше всего любила мальчишеские забавы. Но по воскресеньям совершалось таинство, которое и определило всю дальнейшую судьбу маленькой Эсси Вайнгартен.
В этот день она, затаив дыхание, сидела рядом с мамой, которая делала дочери маникюр, и наблюдала за чудесным преображением своих ногтей. Правда, уже тогда юная Эсси, рассматривая влажное, ещё покрытие и не смея пошевелиться, чтобы не смазать лак, грустила от того, что цвета лаков, продававшихся в магазинах, были отчаянно скучными и унылыми.
Девочка была очень близка с отцом, ей было интересно, как он ведёт свои дела, а он всегда твердил, что в бизнесе нет ничего страшного, надо просто ... делать.
Позже она вспомнит его слова и смело возьмётся за дело.
По окончании школы юная Эсси решила освоить профессию дизайнера и стала студенткой Института моды и технологий. Но она не забывала и о своих детских впечатлениях, только теперь её размышления о лаках для ногтей сменили направление.
Она старательно изучала предложения и спрос на рынке и всё отчётливее понимала: никто не озабочен созданием красивых и современных оттенков лаков для ногтей. Крупные корпорации вкладывали миллионы в разработку уходовых средств и декоративной косметики для лица, напрочь игнорируя кончики пальцев.
И Эсси Вайнгартен решила действовать, основав в 1981-м компанию Essie Cosmetics, потратив на это все 10 тысяч долларов, которые ей удалось скопить. Этого было очень мало, поэтому и старт был скромным: производственный цех располагался в гараже, маленькие флаконы наполнялись вручную с огромной осторожностью, чтоб не пролить ни капли, а сама Эсси собственноручно наклеивала этикетки на крохотные бутылочки. Первая коллекция включала всего 12 оттенков и 3 лечебных средства по уходу за ногтями.
С этой нехитрой продукцией Вайнгартен отправилась покорять рынок, начав с салонов красоты Нью-Йорка.
Она лично обходила мастеров, предлагая попробовать новинку, точно зная, что ей нужно покорить своими оттенками сначала профессионалов, а через них — и клиентов. Мастера маникюра с удивлением рассматривали довольно обширную для тех времён палитру лаков Essie, а попробовав с ними работать, смогли оценить и их ровное глянцевое покрытие, и его стойкость.
В том же году 32-летняя предпринимательница отправилась в Лас-Вегас с чемоданом, полным разноцветных флаконов. Она точно знала, почему ей нужен именно этот сверкающий огнями город, ведь именно там тысячи женщин работали в сферах, где внешний вид имеет первостепенное значение: танцовщицы, крупье, официантки, артистки бурлеска. И всем им был нужен безупречный маникюр.
Среди привезённых ею оттенков был бордовый цвет, богатый, насыщенный и глубокий. Именно он и стал первым хитом, покорившим сначала девушек Вегаса, а потом и всей Америки.
Тогда ещё трудно было себе представить, что небольшое, почти кустарное производство станет брендом с мировым именем.
Но Эсси Вайнгартен упорно шла вперёд, уделяя внимание не только разработке новых оттенков, но и философии компании. Важной частью в этой области была позиция, что она продаёт женщинам не лак, а завершающий штрих образа, который делает его цельным. Её знаменитая формула — «Ложится, как шёлк — держится, как железо» — стала и рекламным слоганом, и обещанием, которое бренд неизменно выполнял, переманивая на свою сторону даже самых преданных поклонниц конкурентов.
Названия оттенков заслуживали отдельного внимания, ведь Эсси одновременно с именем давала им ещё и характер, а вдохновением служило всё, что окружало её саму: места, где она мечтала побывать, модные тренды или просто настроение момента.
Так появлялись на свет «Шоколадные поцелуи», «Деликатес» и десятки других имён, которые запоминались с первого взгляда и вызывали улыбку.
К середине девяностых подход Вайнгартен к ведению бизнеса казался революционным. Она предлагала подбирать лак под цвет нового телефона, а флаконы с одним из нежных оттенков Essie вручались в ювелирных магазинах покупателям обручальных колец.
Сегодня такой маркетинговый ход никого не удивит, но тогда это было ново и дерзко.
К середине 1990-х компания обрела серьёзные производственные мощности и выпускала более двухсот цветов, обновляя коллекции каждый сезон. А в 2000 году на бутылочке впервые появилось имя самой создательницы — Essie.
Позже Эсси Вайнгартен запустила бренд EssieSpa, под которым выпускала средства по уходу за кожей рук и ногтями. Продукция компании к тому времени уже была представлена в десятках тысяч салонов по всей Америке и начала активный выход на международные рынки, чтобы вскоре стать известной в ста семи странах мира.
Временем триумфа, о котором большинство предпринимателей могут только мечтать, стал для Эсси Вайнгартен 1989-й, когда Букингемский дворец запросил лак для королевы Елизаветы II, причём для Её Величества требовался особый оттенок — сдержанный, элегантный, идеально подходящий по статусу и этикету женщине, которая при каждом появлении на публике неизменно приковывает к себе взгляды.
Эсси создала молочно-пудровый цвет, который назвала Ballet Slippers — «Балетные тапочки», и он стал одним из самых узнаваемых и продаваемых оттенков в истории бренда. Сам факт того, что королева доверила свои ногти именно Эсси, говорил о качестве и статусе лаков громче любой рекламы.
Слава о необычных оттенках и безупречной стойкости быстро распространялась за пределы королевских дворцов и профессиональных салонов.
Продукцией Essie заинтересовались те, кто диктует моду, её поклонницами стали Мадонна, Шэрон Стоун, Синди Кроуфорд и Джиллиан Андерсон. Позже к ним присоединились Леди Гага и Дженнифер Энистон.
К концу первого десятилетия нового века рынок лаков для ногтей в Соединённых Штатах превратился в самую быстрорастущую категорию косметических товаров массового спроса, и на этом рынке у Essie не было равных.
Огромная палитра, насчитывающая сотни оттенков, безупречная репутация и преданная армия поклонников сделали компанию лакомым куском для косметических гигантов и ... ... в 2010-м корпорация L’Oréal объявила о покупке бренда Essie, при этом условия сделки позволили Вайнгартен остаться в компании в качестве креативного директора и глобального консультанта. Она не потеряла контроль над своим детищем, а напротив, получила ресурсы крупнейшей косметической корпорации для дальнейшего роста.
Годы под крылом L'Oreal стали для Essie временем новых громких побед.
Когда вся планета следила за свадьбой Кейт Миддлтон и принца Уильяма, внимательные зрители заметили, что ногти герцогини Кембриджской покрыты нежным оттенком Allure. Этот штрих в очередной раз напомнил миру о королевском статусе бренда и о той ниточке, что связывала Эсси с Букингемским дворцом ещё с 1989 года.
К тридцатипятилетнему юбилею бренда в его коллекции насчитывалось уже более тысячи различных оттенков. Среди этого многообразия был один, которому суждено было войти в историю. Оттенок Bikini So Teeny, название которого вызывало мысли о беззаботном отдыхе на побережье, неожиданно для всех побил рекорды продаж и был признан номером один за всё время существования компании. Женщины по всему миру сходились во мнении, что этот сине-голубой цвет с лёгким шиммером идеально подходит к любому настроению и сезону.
И сейчас Эсси не спешит окончательно уходить на покой. Она делится опытом с молодыми дизайнерами в L'Oreal Academy, принимает участие в записи бьюти-подкастов, где рассказывает подробности становления своей компании. В 2023 году Вайнгартен работала над запуском новой экологичной линии Love by Essie.
Сегодня 76-летняя Эсси Вайнгартен живёт в Нью-Йорке с супругом Максом Сортино. Она абсолютно счастлива, довольна своей жизнью и уверена: пока женщины в разных странах открывают квадратные флакончики с лаконичной надписью Essie и наносят на ногти тот самый Ballet Slippers или насыщенный Bordeaux, её собственная история продолжается.
|
| |
|
|
| Миледи | Дата: Среда, 01.04.2026, 02:38 | Сообщение # 434 |
|
Группа: Гости
| значит имелся у девочки талант и было желание, раз таких высот достигла!
|
| |
|
|
|
