| Форма входа |
|
 |
| Меню сайта |
|
|
| Поиск |
|
|
| Мини-чат |
|
|
|
|
|
воспоминания
| |
| Златалина | Дата: Воскресенье, 22.02.2026, 11:05 | Сообщение # 676 |
 дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 365
Статус: Offline
| недавно рассказанный мне анекдот оказался, что называется "в тему".
не сравнивая с 1919-м, могу с уверенностью сказать, что цены на продукты выросли во много раз!.. так что шуба на жене дешевле, чем на селёдке!
|
| |
|
|
| REX | Дата: Вторник, 24.02.2026, 09:16 | Сообщение # 677 |
|
Группа: Гости
| спасибо большое за хорошее настроение и доставленное удовольствие:
Мира напомнила нам имя создателя так всеми любимого салата, а Златалина вовремя вспомнила анекдот, который попал "в точку"!
так всё прекрасно совпало...
хотя тут на память приходят слова Эйнштейна: при помощи совпадений Б-г сохраняет свою анонимность.
|
| |
|
|
| Пинечка | Дата: Суббота, 28.02.2026, 10:04 | Сообщение # 678 |
 неповторимый
Группа: Администраторы
Сообщений: 1580
Статус: Offline
|
Королева любит того, кого должна, а не того, кого хочет. Эту историческую аксиому опровергла Елизавета Вторая, прожив в счастливом браке со своим супругом Филиппом 74 года.
В браке, который и сегодня служит образцом семейных отношений, человеческой преданности и женской мудрости.
Принцесса Лилибет, как называли её в кругу семьи, с детства любила лошадей и была прекрасной наездницей. Отличаясь настойчивостью девочка часто заявляла, что выйдет замуж только за фермера-коневода, потому что не представляла свою жизнь без любимых животных. Но позже она сделала иной выбор, влюбившись в курсанта-моряка, что на взгляд королевского семейства было немногим лучше, чем фермер.
Они познакомились на семейном приёме. Лилибет тогда было 13 лет, а Филиппу - 18. Высокий и стройный блондин, кадет Королевского военно-морского колледжа покорил сердце принцессы с первого взгляда. И, как оказалось, на всю жизнь.
Филипп, принц Греческий и Датский, родился на острове Корфу в королевской семье, потерявшей власть.
Его дед был убит в 1913 году, дядя – свергнут с престола, а отец после утраты всех регалий с позором бежал из Греции со своей семьёй. Позже родители Филиппа расстались. Принц Андрей перебрался в Монте-Карло, где продолжал проматывать остатки семейного состояния, а его бывшая жена с детьми обосновалась в Париже, где вскоре потеряла рассудок из-за всех обрушившихся на семью невзгод.
После этого печального события Филиппа забрал к себе отец, определил мальчика в закрытую школу и практически забыл о нём.
Спустя несколько лет Филипп самостоятельно добрался до Англии, где его приютили родственники. Единственное, что он получил в наследство от отца, было кольцо с печаткой. Конечно, не о таком суженом для своей дочери думали родители Елизаветы, но ни о ком другом девушка даже слышать не хотела. В первые годы войны принцесса Елизавета и принц Филипп, служивший во флоте, не виделись, однако, переписка не прекращалась.
Фотография любимого человека прочно обосновалась на прикроватном столике будущей королевы и вскоре родители начали понимать, что их дочь испытывает по-настоящему глубокое чувство к Филиппу и незадолго до свадьбы король Георг VI присвоил будущему зятю титул герцога Эдинбургского, а спустя десять лет королева Елизавета, посвятит мужа в принцы.
Историки английской королевской семьи поговаривают, что Елизавета сама сделала предложение Филиппу, как когда-то её прабабка, королева Виктория...
 в день свадьбы
И 20 ноября 1947 года Филипп, отказавшись от своих греческих и датских титулов, перейдя из православия в англиканство, приняв британское подданство и взяв фамилию деда с материнской стороны Маунтбаттен, женился на принцессе Елизавете.
Бракосочетание, как и полагается по традиции, состоялось в Вестминстерском аббатстве. По королевским меркам это было скромное торжество. Если со стороны невесты присутствовал весь королевский двор, то со стороны жениха - только мать, однако свадьба была яркой и очень красивой.
Платье для новобрачной сшил придворный модельер Норман Хартнелл, вдохновлённый картиной Сандро Боттичелли «Весна».
«Я обнаружил в музее картину Боттичелли, на которой была изображена девушка в струящемся вдоль тела шелке цвета слоновой кости, усыпанном цветами жасмина, аспарагуса и бутонами роз. Всю эту флору я воссоздал с помощью хрустальных бусин и жемчуга», — вспоминал он.
На голове Елизаветы сияла драгоценная тиара её матери, а пятиметровую фату несли два пажа.
В феврале 1952 года, когда Король Англии и отец Елизаветы Георг VI скончался, Филипп стал первым, кто, преклонив колено, принёс клятву верности Елизавете II как королеве: «Я, Филипп, герцог Эдинбургский, становлюсь вашим пожизненным вассалом и нижайшим слугой; обещаю служить вам верой и правдой и умереть за вас, что бы ни случилось. Да поможет мне Бог!».
Филипп сдержал слово, став для своей супруги надёжной опорой и лучшим советчиком в трудные минуты.
Вскоре у них родились дети — Чарльз и Анна, а в феврале 1960-го на свет появился второй сын — Эндрю Маунтбаттен-Виндзор. Елизавета в знак своей преданности мужу назвала мальчика в честь отца Филиппа Андрея.
Филипп после такого поворота событий избавился от комплекса “тени” и начал заниматься благотворительностью.
В центре его внимания оказались вопросы образования, молодёжь и спорт.
В общественной жизни Филипп всегда оставался на шаг позади своей супруги, однако в семье он всё-таки добился права первого голоса. Иногда, как и многим женщинам, королеве было приятно почувствовать себя слабой и беззащитной, и муж давал ей эту возможность.
 счастливая самья
Елизавета и Филипп считали семью жизненным приоритетом и по словам детей и внуков, секрет семейного счастья кроется в важном решении, которое королева приняла в своё время: если она, как монарх, возглавляет страну, то семью будет безоговорочно возглавлять Филипп. Во всех важных семейных свершениях решающее слово было именно за герцогом Эдинбургским.
По этому поводу внучка Елизаветы Второй и принца Филиппа принцесса Йоркская Эжени сказала:" Дедушка – невероятный. Он сильный и надёжный. Он был и остаётся скалой для всех нас."
...Королева много времени проводила в своём поместье, занимаясь дрессировкой лошадей и собак, а по вечерам она гуляла под руку с любимым супругом.
Время расставляет всё на свои места и нынче стало ясно, что награда всей жизни королевы - вовсе не в короне, а в тихом женском счастье быть любимой...
|
| |
|
|
| Варакушка | Дата: Пятница, 06.03.2026, 11:19 | Сообщение # 679 |
|
Группа: Гости
| Иногда в жизни случается так, что человек чувствует себя раненой птицей с перебитым крылом. Взлететь не может, а лежит на перепутье дорог и уже ничего не ждёт. Вдруг нежные, тёплые руки поднимают его, окружают заботой и лаской, выхаживают и вновь учат летать. Так бывает не только в сказках.
Так было, когда встретились Наталья Гундарева и Михаил Филиппов...
Они были знакомы давно. Наталья тогда была женой режиссера Леонида Хейфеца, и уже состоявшейся актрисой. Михаил работал в театре Маяковского и был женат на Ирине Андроповой, дочери Генерального секретаря ЦК КПСС. Актёры часто пересекались на съёмках, театральных капустниках, но не пробежала ещё та искра, которая вскоре соединила их сердца до конца дней...
Расцвет карьеры Гундаревой пришёлся на начало 80-х годов, когда она отошла от амплуа сельских доярок и буфетчиц. На смену им в свет вышли новые, психологически сложные и многогранные образы, признанные классикой. Роли давались непросто: актриса внутренне переживала судьбу каждой героини, которую играла. Выкладывалась полностью и смертельно уставала на съёмках.
Дома не было возможности отдохнуть, потому что Хейфец обожал шумные компании и возлияния до утра.
После первого брака Наталья пережила ещё две неудачные встречи, и мир её наполнился серыми оттенками.
Тогда она рассказала в интервью: «Когда мне задают вопрос: «Наталья, как ты можешь быть такой сильной?» — я даю ответ: «Потому что я слабая. У меня иного выбора нет, как оставаться сильной. Нужно как-то удерживаться внутри себя. Жизнь — это в некоем роде трагедия, так как трагичен исход: мы умираем. Я думаю, что внутри все мы несчастливы и одиноки...»
Но неожиданно к ней пришло такое чувство, от которого вновь засветились глаза и, как говорили подруги Натальи, она стала весёлой и жизнерадостной, какой была много лет назад. Михаил Филиппов стал чувством всей её жизни...
Они поженились в 1986-м.
Гундарева хотела иметь от него детей, хотя на тот момент, когда появилось мысль стать мамой, ей исполнилось уже 38 лет.
Но по горькой иронии судьбы, о том, что она не сможет иметь детей, Наталья услышала от докторов прямо перед съёмками кинолены «Однажды двадцать лет спустя», где она должна была сыграть мать-героиню...
"Любовь не подошла, не подкралась, а поразила нас двоих. Как вовремя мы нашли друг друга, но как поздно!" - так грустит о своей любимой супруг Натальи Георгиевны в книге воспоминаний, которую он написал через два года после её смерти.
Михаил тяжело переживал невосполнимую потерю, не давал интервью, замкнулся в себе.
Но вскоре все накопившиеся эмоции выплеснул в потрясающей книге "Наташа", эпиграфом к которой стали слова: "Просто есть желание снова поговорить о Ней".
И вдруг мы узнаем любимую актрису совсем с иной стороны - трепетной, хрупкой, нежной и по-детски беззащитной. В этой зрелой женщине, дивным образом, жил малыш, маленькая девочка из песочницы, которая с подкупающей доверчивостью раскрывает каждому все свои секреты.
Михаил вспоминает о Наталье, словно обращается к ней, как к святыне - каждое местоимение - с заглавной буквы: ” А я, оказывается, многих работ Твоих не видел, и не удалось бы пересчитать Твои титулы, но я знал Твои веснушки и рад этому.”
Весь их путь чередовался встречами и расставаниями. У Натальи было много съёмок, она путешествовала с гастролями по стране...
“Выдавались дни, когда, едва увидев Тебя, я тут же уезжал на вокзал или в аэропорт. Такие моменты только усиливали отношения, вынуждали нас ценить каждый миг, снова и снова познавая и открывая друг друга.”
Филиппов сравнивает жену с грустной девочкой, в которой таилась никому не известная печаль.
“Ангел осени”, открытый всем благам жизни, но как никто, переживающий чужое горе, грубость и несправедливость.
Так в одном из интервью артистка с горечью высказалась о духовном перерождении театра: «Я думаю, что театр из Храма превращается в балаган. Из обители духовности и нравственности - в царство цинизма.» Сказала так, словно прочувствовала эту боль каждой своей клеточкой...
В иллюстрированной книге “Наташа” мы узнаем любимую актрису ещё и как неординарную художницу: её пейзажи настолько реалистичны, что, кажется, дотронешься до цветка, и в ладонь упадёт капля росы.
Но в последних её набросках чаще встречаются образы Богоматери. Наверное, это что-то очень личное, а, может, предчувствие трагического конца...
"Мне по душе всё в этом мире — любая погода, любой настрой. Не верю в перемещение души и полагаю, что человек проживает лишь одну жизнь. Есть желание прочувствовать всю полноту жизни и так во многом разобраться".
В этих словах - вся Наталья Гундарева, искренняя и светлая, как и её чувство...
Сообщение отредактировал Пинечка - Пятница, 06.03.2026, 11:25 |
| |
|
|
| Mира Лейдерман | Дата: Суббота, 25.04.2026, 10:48 | Сообщение # 680 |
|
Группа: Гости
| Эльдар Рязанов: Великий Мастер и три Женщины, как три времени года
Великий Мастер был очень счастливым человеком. В его жизни было всё то, что составляет счастье. Была любимая работа и три женщины, три его любви, как три времени года.
Одна была его весной: юной, ароматной, открытой.
Вторая стала его летом: жарким, звенящим, глубоким.
Третья стала его осенью: сильной, яркой, терпкой.
Со своей первой женой Зоей Фоминой Эльдар Рязанов познакомился во время обучения во ВГИКе. Он заметил милую и очень серьёзную девушку в студенческой компании.
И влюбился. Безоглядно, безрассудно, как бывает только в молодости.
Зоя не сразу ответила на чувства самого юного студента курса. Тем более, что она пользовалась успехом у мужчин.
Но Эльдар старательно ухаживал за своей дамой сердца, всегда старался порадовать её, а ещё отовсюду писал ей нежные и трогательные в своей наивности письма.
Зоя и сама не заметила, когда этот милый мальчик целиком занял её сердце, став для неё другом, советчиком, а затем и мужем. Они вместе готовили свой дипломный фильм, вдвоём пришли в документальное кино.
В 1951-м в семье родилась дочь Оля, а Рязановы перебрались на дачу к другу. Молодой супруг очень редко бывал дома, стремясь обеспечить свою семью всем самым необходимым. Он ездил на съёмки по всей стране. И так же, как в студенческие годы, писал подробнейшие, очень нежные письма своей красавице-жене. Он описывал ей те города, в которых бывал, людей, что встречались на его пути.
Эльдар и Зоя росли в профессии вместе, работали, учились, отдыхали всегда только вдвоём. Зоя Фомина была для него светлым очарованием молодости и весны.
Но иногда так бывает, что любовь заканчивается... закончилась и эта весна.
Всё чаще в семье возникали ссоры и ширилась между ними бездна непонимания. Они расстались, чуть-чуть не дотянув до серебряной свадьбы, оба бесконечно страдая от боли, причинённой другому.
Осталась только одна ниточка, соединившая их: дочь Оля, плод их красивой страстной любви. С ней Эльдар Александрович всегда поддерживал тёплые отношения, обожал возиться с внуком Митей и помогал им всячески...
А потом пришло лето. Знойный, взрослый, зрелый роман режиссёра и редактора: к тому моменту Рязанов уже перешёл из документалистики в художественный кинематограф.
Нина Григорьевна Скуйбина за несколько лет до встречи с Эльдаром Александровичем овдовела. Её супруг, режиссер Владимир Скуйбин, скончался в 34 года после тяжелейшей болезни. А Нина до последней секунды оставалась его незаменимым помощником...
Она стала одна растить сына и никак не надеялась встретить на своём пути новую любовь. Но судьбоносная встреча состоялась во время съёмок «Берегись автомобиля».
Вся съёмочная группа наблюдала за небывалым преображением режиссёра: он искрился от счастья, а глаза сверкали небывалым блеском, он снова был влюблён и необычайно счастлив. Нина, его Ниночка, отвечала ему взаимностью.
Многие пытались обвинить женщину в том, что она стала рабой Рязанова. На самом деле ей была уготована совсем другая роль, роль вдохновляющей Музы.
Именно в браке с Ниной были созданы лучшие фильмы Мастера. Это она была его первым критиком, советчиком, помощником. Нина Григорьевна никогда не работала в команде супруга, но фактически она помогала ему всегда и во всём. Влюблённый режиссёр в присутствии своей Музы реализовывал одну идею за другой, а снимать фильм «Небеса обетованные» ему помогал сын Ниночки, который к тому времени тоже стал режиссёром...
Она всегда оказывалась рядом в нужный момент. Если Нина Григорьевна видела, что Эльдар Александрович вот-вот взорвется, она просто протягивала ему бутерброд, припасённый в сумочке именно для такого случая. И большой человек из грозного начальника превращался в довольного жизнью и очень мягкого мужчину.
Огромной трагедией стала для режиссера смерть его Музы. Они прожили в счастливом браке 22 года, деля на двоих и триумфальные победы, и творческие разочарования. Однако страшная болезнь не пощадила его любимую...
Эльдар Александрович возил супругу в лучшую клинику в Мюнхен. Однако всё было напрасно. Нина Григорьевна скончалась. В кабинете мастера до последних дней висел портрет Ниночки. Ей он посвятил свою книгу «Неподведённые итоги»
Эмма Валериановна Абайдулина впервые появилась в его жизни в 1987 году, когда брала интервью у знаменитого режиссёра.
Второй раз она пришла к нему на встречу в 1995 году, чтобы остаться в ней навсегда...
Эльдар Александрович в это время ещё не пришёл в себя после смерти супруги и безумно тосковал и мучился от одиночества. Эмма Валериановна была дважды разведена и имела двух взрослых и вполне самостоятельных сыновей...
Она вытащила режиссёра из пучины депрессии, помогла ему вновь встать на ноги, стала не просто супругой и другом. Лёгкая, весёлая, задорная, она давала ему силы жить. Она стала ухаживать за ним, варила ему диетические супы и водила в больницу, гуляла с ним и помогала во всём.
Эмма всегда говорила великому мастеру, чтоб он держался за неё изо всех сил, ибо любовь творит чудеса...
И Рязанов стал оживать, опять лучились его глаза, снова играла на губах счастливая улыбка.
Эльдар и его Эмма
Возраст и многочисленные болезни не давали ему вести активный образ жизни. Но рядом была Эмма, которая не давала ему унывать.
Она стала официальным редактором его фильма «Ключ от спальни», а неофициально – его ангелом-хранителем, который дарил ему счастье на протяжении его последних 20 лет!
Двадцати лет жизни Великого Мастера.
Три женщины были в его судьбе. Три времени жизни. Три его любви.
И каждая была для него Даром небес. И для каждой он смог стать центром вселенной. Гениальный режиссёр, Человек с большой буквы.
|
| |
|
|
| Златалина | Дата: Пятница, 10.07.2026, 13:23 | Сообщение # 681 |
|
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 365
Статус: Offline
| Закончив многолетнюю службу, Талия дала себе два обещания: никогда больше не ходить в тяжелых ботинках и с автоматом. Но после 7 октября 2023 года она несёт другую тяжесть и другое оружие
7 октября Талия Ланкри, полковник запаса ЦАХАЛа, проснулась, как и все израильтяне, от воя сирен воздушной тревоги. "Сначала я подумала: ничего страшного, наверное, мы ликвидировали кого-то очень важного, может, даже самого Синвара. Но дальность и интенсивность обстрелов настораживали, и я написала старому другу из разведки: "Слушай, что творится? Кого вы убрали?" На что он ответил: "Талия, началась война".
Я сразу позвонила командиру Управления кадров армии и попросила призвать меня из резерва для работы с семьями погибших и похищенных".
Это перевернуло её жизнь, её представления об армии и правительстве. Сегодня полковник запаса Ланкри - одна из самых активных борцов за расследование провала 7 октября.
"Провал 7 октября, включая первые 24 часа после атаки, вызывает вопрос, как мы вообще до этого дошли. Я сама чувствую себя виноватой. Для меня это личная трагедия. Мне было стыдно.
Я спрашивала себя: "Талия, чем ты занималась 30 лет в армии?".
Для меня всё рухнуло. Прямая ответственность за провал лежит на армии, но прежде всего виновата сама концепция", - заявила она ещё в 2024 году в интервью журналу "Ла-Иша".
Личная трагедия Ланкри в том, что она тоже до войны считала, что ХАМАС сдержан фактором устрашения. "Я сама говорила об этом во время интервью в телестудиях, - признается она. - Но при этом я задавалась вопросом, почему мы не наносим удары по ХАМАСу, а продолжаем заниматься всякой мелкой шушерой в Иудее и Самарии. Я считала, что нужно отсечь голову самой змее".
Активная позиция Талии Ланкри в вопросе о расследовании причин провала сделала её популярной среди тех, кто считает: без изучения причин Израиль обречён вновь и вновь совершать те же ошибки.
Профессиональный армейский опыт Ланкри сделал её ценным экспертом в вопросах безопасности, она была приглашена в комиссию под руководством генерал-майора в резерве Сами Турджемана, занимавшейся анализом внутренних расследований ЦАХАЛа событий 7 октября 2023 года.
Талия Ланкри - мать троих детей. Сама она росла в бедной семье в Кирьят-Моцкине и была старшей среди пятерых братьев и сестёр. Отец работал столяром, мать была парикмахером. Родители развелись, когда Талии исполнилось 15 лет, развод сопровождался бурным выяснением отношений. Мать обвиняла Талию в поддержке отца и ежедневно избивала девочку. В итоге та ушла из материнского дома и переехала к отцу.
Тогда же она приняла ещё одно самостоятельное решение в своей жизни: остаться на второй год в школе. Это вернуло образование в её жизнь.
...Талия однажды сидела в очереди к зубному врачу и листала женский журнал "Ла-Иша". Она увидела там статью о девушках-инструкторах танковых войск. И загорелась мечтой получить такую же военную профессию.
"Всё, кем я являюсь сегодня, - результат того, что я стала инструктором танкистов. Я встретила в подразделении совсем других девушек - твёрдых, целеустремленных, с жизненным стержнем. Я стерла красный лак с ногтей, который носила в школьные годы, и выбросила туфли на каблуках. В армии я увидела совсем другой Израиль".
30 лет Талия ходила в тяжёлых ботинках, с оружием - даже когда вышла замуж и родила троих детей. Она плоть от плоти израильской армии, и именно поэтому сегодня хочет понять, что пошло не так, и вернуть народу Израиля безопасность. Все трое её детей служат в ЦАХАЛе.
8 июля полковник запаса и депутат местного совета Гедеры Талия Ланкри объявила о вступлении в партию НДИ. "После трагедии 7 октября мы обязаны кардинально изменить процесс принятия решений и восстановить безопасность Израиля, - сказала она. - Я не могу оставаться в стороне и хочу применить на благо государства свой многолетний опыт в сфере безопасности и управления".
Она дала оценку главе партии Авигдору Либерману. "Я вижу, что на протяжении многих лет Либерман постоянно ставил вопросы безопасности, управления и национальной ответственности в центр повестки дня... Я верю в действия, а не в лозунги, в исполнение, а не в пиар, и в ответственность, а не в краткосрочные политические соображения.
В Либермане я нашла единомышленника и лидера, разделяющего моё видение сильного государства, эффективного управления, безопасности и служения обществу".
Ланкри также сказала, что поддерживат кандидатуру Либермана на пост премьер-министра.
|
| |
|
|
| Пинечка | Дата: Вторник, 21.07.2026, 08:24 | Сообщение # 682 |
|
неповторимый
Группа: Администраторы
Сообщений: 1580
Статус: Offline
| С 1941-го курский Рыльск оказался в немецкой оккупации. 18-летняя Мария Васильева, хорошо владевшая немецким, устроилась во вражескую комендатуру переводчиком. Там она и познакомилась с 30-летним немецким офицером Отто Адамом.
Его с самого начала удивило то, что коренная горожанка спокойно служит гитлеровцам, будто бы не обращая внимания на ненависть всего города. Маше доставалось даже от родной матери, которая не хотела говорить с девушкой, называя её своим позором.
«Немецкая овчарка» — так с пренебрежением называли горожане вчерашнюю школьницу Марию Васильеву. Её не любили за то, что она служила немцам переводчицей, часто возвращаясь из комендатуры об руку с гитлеровским офицером... Но вскоре выяснилось, что девушка работает на партизан.
Ещё больше удивились жители Рыльска, узнав, что тех же взглядов придерживается и её спутник.
И главные коррективы в эту трагическую историю внесла большая и крепкая любовь: Отто влюбился в Васильеву и начал открыто за ней ухаживать. Соседи регулярно встречали парочку, когда немец провожал возлюбленную до дома.
Такой поворот выглядел окончательным предательством семьи и родины. Но жители Рыльска даже догадываться не могли, что в комендатуру Маша пришла по тайному заданию партизан, а её помощь фронту не шла ни в какое сравнение с теми мелкими услугами, которые ей пришлось оказывать врагу. Хрупкая белокурая девушка, добывала для отрядов сопротивления ценную информацию о планах и передвижении вражеских войск и даже помогала партизанам вооружаться, наводя на схроны...
Сблизившись с Марией, Адам узнал о её подпольной миссии и ... стал помогать.
И дело не только в том, что он по уши влюбился. Ещё до отправки на фронт он имел связи с коммунистами и сомневался в гитлеровском режиме. Когда же Адам собственными глазами увидел происходящее в концлагерях, то лишь утвердился в своих антигитлеровских взглядах...
Для связи с подпольщиками Мария Васильева использовала так называемую «глухую почту»: прогуливаясь в сторону загородной деревни, она закладывала в оговоренное дупло необходимые документы и записи. Так, советским партизанам попадали в руки списки угнанных на работы, схемы передвижения гитлеровских войск, пометки о тайниках с боеприпасами. Тем же способом агент партизан поставляла своим динамит, когда ей удавалось проносить его в сумке через охрану комендатуры.
Женская сумка со взрывчаткой была нелёгкой, и тогда на помощь приходил крепкий Отто, словно невзначай подносивший кладь возлюбленной. Прогуливаясь до сумерек, пара доставляла груз к указанному месту и Отто Адам, как мог, помогал Марии во всех её заданиях. Он даже брал девушку с собой на танцы в занятый немцами клуб. В той обстановке нетрезвые гитлеровцы часто болтали лишнее, а Васильева передавала ценные сведения куда надо.
В Лейпциге у Отто была семья – жена и дочь, однако Маше он об этом не рассказал. Молодые люди строили совместные планы на будущее, и немецкий обер-лейтенант всерьёз решил остаться в России.
Заканчивался тяжелейший для СССР 1941 год, а Отто и Мария мечтали об окончании войны. Договорившись пожениться, они ждали наступления мира.
После свадьбы возлюбленные планировали получить в Москве высшее образование. Мария мечтала выучиться на врача, а Отто, как и его отец, хотел строить мосты.
И, казалось, до счастья оставалось рукой подать...
Курск был освобождён, и Маше поручили узнать о немецких планах переброски дивизий к Центральному фронту, советская армия нуждалась в точной информации перед Курской битвой.
...Разведчицу взяли с поличным во время копирования немецких документов. Комендант давно присматривался к Маше, учуяв неладное и зная об отношениях с Адамом, он приказал сопровождать на арест и допрос именно её любимого.
И тогда немец пошёл на отчаянный шаг: убив командира, Отто скрылся с Машей в местном партизанском отряде, о расположении которого им обоим было известно. Советское подполье долго проверяло офицера из вражеских рядов. Но поступила информация о поддержке Отто коммунистов даже у себя на родине, и его записали в свои.
Влюблённые продолжали работать на СССР, выполняя самые дерзкие поручения командования.
В марте 1943-го фашисты окружили партизанский отряд в Званом Глушковского района, выполняя приказ «брать живыми»...
Первую атаку удалось отбить, но закончились патроны, а у Адама оставалась одна ручная граната.
Как позже рассказывал выживший очевидец Фомич, Отто был удивительно спокоен. Он сорвал для Маши веточку вербы, усадил её около себя и обнял. Товарищи отошли к зарослям осмотреться, предварительно получив от советского немца его блокнот с ценными записями добытых накануне сведений. Отто приказал срочно доставить всё в партизанский штаб и пресёк дальнейшие рассуждения боевых товарищей фразой: «Мы с Машей задержим немцев».
Укрывшись под обрывом у речки, Фомич воочию наблюдал всё происходящее дальше.
Подобравшись вплотную к паре, полицаи направили оружие на предателя из своих рядов. Маша бросилась к нему на шею и взорвала последнюю гранату...
Хоронили пару в братской могиле неподалёку.
По мотивам этой красивой трагедии писались романы, ставились театральные пьесы. Драматург Олег Васильев провёз по всей России свою постановку «На Курской дуге». А после войны отыскал в Германии родителей Адама, фотографию которых тот оставил в штабе перед последней вылазкой.
встреча матерей Отто и Маши
Уже пожилые, они приезжали в Курск на могилу сына и гостили у матери Маши.
А вскоре в берлинском пригороде, у фамильного склепа Адамов, появился мраморный памятник-скульптура: тонкая девушка с косами склонила голову на крепкое плечо офицера, зажав в руке гранату.
Надпись на бронзовой доске навсегда запечатлела чувства, которые стали выше смерти: «Светлой любви Маши Васильевой и Отто Адама. 1941–1943».
-------------
прислала Мира Лейдерман
|
| |
|
|
| отец Фёдор | Дата: Суббота, 25.07.2026, 10:30 | Сообщение # 683 |
|
Группа: Гости
| Белый унитаз
Иногда я думаю, что, случись это на несколько лет раньше или позже, всё обернулось бы совсем иначе.
Маленькие дети всё воспринимают как должное. Подростки, наоборот, – в штыки.
Но мне было десять лет – тощая, нескладная, косы до колен, в голове – каша из полупереваренных книг и невообразимых фантазий. Запойное чтение прекрасно уживалось с бурной дворовой жизнью – я сайгачила на улице, играла в войнушку, дралась, воровала вместе со всеми барбарис в ближайшем детском саду.
Однажды коварный сторож нас подкараулил и изловил. В процессе выкручивания преступных ушей опознал меня – и долго причитал про дочь такого человека.
Мама была главным врачом крупного санатория – огромный парк, водогрязелечебница, вольер с попугайчиками и канарейками, вечные иностранные делегации и чёрная “Волга” с персональным водителем.
Помнится, никого во дворе, включая меня, это особо не волновало. В беседке, где мы учились играть в ножички, социальные различия не существовали вовсе.
Полы мама мыла сама, готовила – тоже. От нас не уходили гости – советские, весёлые, молодые. Пирожки жарились тазами – с капустой, с грибами, с яблоками. Каждый – с просторную мужскую ладонь.
Все мамины недюжинные связи уходили на книги – библиотека у нас дома была царская. Но у малолетней шпаны, в кругах которой я имела честь вращаться, конкурентным преимуществом это не являлось. А вот настоящий офицерский планшет – да. Папа – офицер. Служил в гарнизоне. Это было уже серьёзно. Во дворе я считалась девчонкой авторитетной.
Вообще, папин гарнизон, мамин санаторий, завод искусственного каучука и глюкозо-паточный комбинат были четырьмя китами, на чьих толстых спинах мирно покоилась местная жизнь.
Пару раз в день процессы на заводе и комбинате доходили до таинственной алхимической точки – и округу обдавало залпом вони, невообразимой, густой, первобытной. Небо моей родины было окрашено во все цвета апокалиптической побежалости.
В городе, посмеиваясь, рассказывали анекдот про незадачливых фашистов, которые так и не смогли извести в душегубке местного жителя, привыкшего и не к такой концентрации ядовитых газов...
Ефремов – вот как называлось это славное место.
Серый, крошечный, провинциальный. Облезлые купеческие домики в центре, грязные рафинадки хрущёвок, красная площадь, хитрушка, кладбища – старое и новое.
На самом деле городок был с небольшой, но славной историей. Много лет спустя, уже взрослая, встречаясь с Ефремовом на страницах Тургенева, Бунина и даже Толстого, я всегда виновато замедляла шаг, пытаясь разглядеть всё, что ускользнуло от меня в детстве, но – напрасно. Даже олитературенный, Ефремов как будто стремился занять как можно меньше места. Вечный эпизодический персонаж. Тихий обитатель мелкобуквенных примечаний.
Я не питала к нему никаких чувств, я просто родилась тут и жила.
Пока в 1981 году мы не переехали в Кишинев.
С поразительным, свойственным только детям бессердечием я не помню никаких сборов – а ведь всю нашу жизнь, включая несколько тысяч книг, надо было как-то уместить в коробки и отправить на сотни сотен километров в будущее, в другую республику, пусть и советскую социалистическую, но – другую.
В памяти застрял один-единственный разговор с родителями – на кухне, всегда полутёмной (первый этаж, старые тополя, сирень).
Мы теперь будем жить в Кишинёве.
Я кивнула невнимательно.
В Кишинёве я до этого была один раз, лет в пять, и запомнила, что была ночь и посреди двора рос огромный грецкий орех.
По семейной легенде, я закатила грандиозный скандал, требуя непременно укрыть меня красным пуховым одеялом, – таковы были мои тогдашние представления о прекрасном. Одеяло добыли, меня укрыли, несмотря на сорокаградусную июльскую жару.
К сожалению, умение добиться своего любой ценой я утратила примерно в том же возрасте. Но красным пуховым одеялам симпатизирую до сих пор.
В общем, против Кишинёва я не возражала. Он был не взаправду, на словах. А во дворе меня ждали Оксанка Архипова, Сережка Старухин и все-все-все. Мир был незыблемым, каким он бывает только в детстве.
Но мы действительно переехали.
Первое, что я увидела и запомнила, было солнце.
У солнца был вкус, цвет, запах, тяжёлый и нежный нажим.
Оказывается, оно было таким.
На несколько месяцев это слово (даже не слово, а ощущение) стало для меня главным – оказывается.
Оказывается, розы росли прямо на улице – белые, красные, чайные, даже чёрные, честное слово, – непроницаемо чёрные на отворотах и обшлагах, бархатные, как кошачья шкурка, и горьковатые на вкус. Белые лепестки, если разжевать, были кисловатые, прохладные.
А из розовых – варили варенье. Ещё из белой черешни. И из помидоров. Но самое вкусное варенье – из абрикосов, целеньких, полупрозрачных, светящихся, внутри каждого, словно эмбрион, упругое ядрышко.
Чтобы добыть его, косточки разбивали молотком – отдельная кропотливая работа. Абрикосы, кстати, тоже росли на улице.
И персики – к моему огорчению, несъедобные, маленькие, густо-фиолетовые, плотно-шерстяные, как будто войлочные. Декоративные.
Шелковица марала бульварные тротуары – белая, чёрная.
Оказывается, бульвары тоже были, и проспекты, и Комсомольское озеро с каскадом фонтанов, сбегающих от белой ротонды на вершине холма к самой воде, покачивающей нарядные лодки.
Летом, вечерами, фонтаны подсвечивали радостным, разноцветным, а в ротонде играл духовой оркестр. Ещё был театр, нет, три театра и один цирк, а ещё зоопарк и самая настоящая беломраморная триумфальная арка, перемигивающаяся через площадь с красным, гранитным Лениным и средневеково-бронзовым, зеленоватым, в патину, Штефаном чел Маре.
Это вообще были цвета Кишинева (а заодно и молдавского флага) – красный, зелёный. Белый добавляло солнце. Красное вино, красные помидоры, белые, сказочные, сложенные из котельца домики в центре, каждый словно воткнули в охапку зелени.
Армянская. Болгарская. Угол Ленина.
Степенный, старинный город к окраинам дичал, становился совсем уже простодушным, деревенским.
Можно было стукнуть в любую калитку, попросить попить. Хозяин выходил с кувшином домашнего вина, выросшего и вызревшего тут же – бусуйок и шасла кудрявили крышу навеса, в подвале круглили крепкие животы ростовые бочки.
Стакан выносился один-единственный, из него степенно пил сперва хозяин, потом – по очереди – все жаждущие. Законы южного гостеприимства.
Вино пачкало губы и языки, детям его, поразмыслив, разбавляли водой до акварельной бледности. Брехали собаки, в воздухе дрожала весёлая золотая мошкара, птицы к вечеру неосторожно пробовали соперничать с цикадами.
Всё пахло, пело, лопалось, переливалось, жило.
Это был шок – только не культурный, а физиологический.
Мне как будто выдали все органы чувств сразу.
Больше всего я ошалела от еды.
Самое смешное, что я была с младенчества малоежка – список того, что я отказывалась употреблять в пищу, приближался к списку всего съедобного вообще, мама ухищрялась как могла, пытаясь затолкать в меня хоть что-то, помимо солёных огурцов и молочных сосисок. Последние в Ефремове не водились в принципе и добывались родителями во время командировок в Москву – несколько раз в год. Оставшееся время я держалась только на огурцах.
Но в Кишиневе еда оказалась явлением эстетическим.
Новеньких, нас без конца приглашали в гости, тарелки ставились на стол по-южному – в два ряда: синенькие, красненькие, синенькие с красненькими, лук наре́зать мелко-мелко, добавить, перемешать, перцы печёные – с уксусом и чесночком, перцы фаршированные, помидоры – тоже фаршированные, мамалыга (режется ниткой) со сметаной, с брынзой, со шкварками, просто – сама с собой, костица, мититеи, зама, муждей.
Плацинды продавались на каждом углу – жареные, жирные, за 16 копеек, в промасленной бумажке; взбитые сливки в кафе “Гугуцэ” посыпали тёртым шоколадом и выдавали лакомкам столовую ложку, серую, алюминиевую, лёгкую.
Всего за пару часов можно было выстоять любой из десятка сортов колбасы (копчёная тоже наличествовала!), буженина и пастрома лежали, развалясь, на витринах, цена, даже стыдливо указанная за сто грамм, поражала воображение, но любая хорошая хозяйка умела приготовить не хуже.
Мясо запекали в хлебе, в перце, в соли, в дефицитной фольге.
В овощном на проспекте Ленина прямо в зале стояла взаправдашняя крестьянская телега – гружённая живыми тыквами, синеглазой картошкой, помидорами, сухими связками лука и чеснока.
А центральный рынок!
Ряды солений (оказывается, арбузы бывают мочёными, а перцы – квашеными), мешки орехов (оказывается, бывают молодыми, беленькими, похрустывающими на зубах), километры овощей и фруктов (оказывается, продаются ящиками и вёдрами), крестьяне за прилавками – самые настоящие, некоторые даже в кушмах!
Один ежегодно, в августе, привозил яблоки размером с хороший мячик – каждое весило не меньше шестисот грамм и на свет, разрезанное, было совершенно прозрачным. Под ветками три подпорки стоит, хвастался хозяин.
Задастые кишиневские матроны, деликатно отставив мизинчик, лакомились смрадной овечьей брынзой, выкладывали на тыльную сторону ладони завитки густой сметаны, золотистый, вполне мандельштамовский мёд.
Да вы кушайте, кушайте, пробуйте, не стесняйтесь.
Розовое бычье сердце, зеленоватый дамский пальчик, лиловый кардинал.
Гаргантюа и Пантагрюэль из зачитанной книжки стремительно наливались жизнью, превращались в правду, бугрили громадные, розовые, до самого кишинёвского неба, брюхи и зады.
Все вокруг ели, орали, смеялись, ссорились – и снова смеялись.
Я была даже не счастлива – ошеломлена.
А ещё: в Кишиневе не говорили – пели.
Украинские, молдавские, еврейские, цыганские словечки путались под ногами, ластились, прыгали, норовили лизнуть в лицо. Чужой незнакомый язык был всюду и я ухнула в него солдатиком, с головой.
Кириллица не спасала, а только сбивала с толку, потому что привычные буквы складывались в непривычные слова – бомбоане, мэй, мэрцишор, че те лежень, кодруле, фэрэ плоайе, фэрэ вынт, ку кренжиле ла пэмынт.
И вот ещё невероятное, синемордое, в оранжевых усах, прямо на вывеске – ынкэлцэминте!
Оказывается, слова могли начинаться на “ы”. Оказывается, ынкэлцэминте обозначало всего-навсего – обувь.
Ещё были слова, которые смешно притворялись русскими, – пошта, фрукте, спиняуа, – а были и просто русские, но тоже смешные, потому что произносились забавно, на протяжный взмывающий распев. Даже сейчас, спустя страшно сказать сколько московских лет, я мгновенно слышу в чужой речи эту маленькую южную музычку – и бросаюсь навстречу, распахнув руки, радуясь, хотя уехала из Кишинёва в девятнадцать лет, кляня всё, что так полюбила в десять, – шум, жару, солнце, крикливое, радостное обжорство, все эти миорицы и мэрцишоры, збоаре албинуца, зум-зум-зум.
Де унде сынтець думнявоастрэ?
Вы откуда?
Пауза. Улыбка. Недоверие. Родство. Выпуклая радость узнаванья.
Кишинэу. Тираспол. Бендеры. Орхей.
На московских рынках меня обсчитывают редко...
Как-то раз я услышала родной мелодичный говорок в Италии, совсем в глуши, в придорожной харчевне, и выдала юной глазастой официантке привычное де унде сынтець.
Она вдруг застыла – вся, даже пальцы и лицо, – развернулась и убежала в ресторан, оставив нас с мужем на террасе в тревожном недоумении.
Обиделась? Но я же ничего плохого не сказала, честное слово. И она точно из Молдавии. Я не могла ошибиться. Точно не могла.
И не ошиблась.
Официанточка вернулась – и не одна, с маленькой женщиной в белой поварской куртке, смуглое, дублёное лицо, светлые глаза в чёрных ресницах, круглый маленький подбородок, идеальный, монетной чёткости нос.
В Молдавии я видела таких много, очень много. Когда-то здесь действительно был Рим.
Это моя мама. Она работает на кухне, повар.
Мы кишинёвские. А вы откуда? Тоже Кишинёв. А где жили? Мы на Малой Малине. А я с Новых Чекан. Я встала, села, снова встала – растерянная, счастливая почему-то больше, чем они, собравшая все драгоценные обломки когда-то живого, послушного молдавского.
И несколько минут с южной трассирующей скоростью мы наперебой вспоминали посреди тосканского нигде 56-ю школу, вокзал, проспект Молодежи и магазин Марица, парк Победы и Пушкина, стефании и муст, а вы на каком троллейбусе добирались? Я на шестнадцатом. А нам недалеко было – мы пешком.
На прощание мы обнялись, и римская мать-волчица из Кишинёва ушла на свою кухню варить итальянскую пасту для европейских туристов.
А её дочь, официанточка, догнала нас возле самой машины и сунула мне что-то небольшое, горячее, твёрдое.
Это вам. На память. Простите, другого просто нету ничего. Чтоб подарить.
Это был маленький белый пластмассовый унитаз.
Я щёлкнула кнопкой, крышка распахнулась, запрыгал невидимый почти, крошечный огонёк. Зажигалка.
Мулцэмеск фрумос. Ла реведере.
Ла реведере.
Мы обнялись ещё раз. Будто и правда – родные, случайно встретившиеся на чужбине. Официанточка вдруг схватила меня за руку и испуганно сказала по-русски: вы же ещё приедете? Да? Пожалуйста, приезжайте!
Мы не приехали.
Но унитаз жив до сих пор. Стоит на полке, изрядно уже пошарпанный, безнадёжно китайский.
И до сих пор при нажатии даёт огонь – а если подождать немного, то и маленькое, робкое, но всё ещё южное тепло.
Марина Л. Степнова
|
| |
|
|
| Златалина | Дата: Четверг, 06.08.2026, 15:26 | Сообщение # 684 |
|
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 365
Статус: Offline
| Он чудом сбежал из гетто и, прячась по чердакам, смог пережить в Варшаве всю войну. Его мемуары «Гибель города» опубликовали в 1946-м, но никто не обратил на них тогда внимания...
Владиславу Шпильману на роду было написано стать музыкантом – старший сын скрипача и пианистки, он с раннего детства занимался игрой на фортепиано, а в юности переехал из родного Сосновца в Варшаву, где продолжил обучение в музыкальном университете им. Шопена.
Когда Владиславу было 20 лет, он выиграл стипендию на обучение в Берлинской академии искусств, где, помимо игры на фортепиано, изучал и композицию. Однако получить диплом академии музыканту не удалось – в 1933 году к власти в Германии пришли нацисты, евреи подверглись гонениям, и Шпильману пришлось вернулся на родину.
В 1939 году, когда немецкие войска вторглись в Польшу, Владислав Шпильман был уже очень знаменит – он писал музыку для фильмов и песни, концертировал с известными скрипачами и работал на радио. 23 сентября, вскоре после того как музыкант дал очередной радиоконцерт, здание, в котором находилась студия, разбомбили. Одной из последних пьес, услышанных поляками в эфире, стал ноктюрн Шопена до-диез минор – знаковое произведение, которое впоследствии стало своего рода талисманом музыканта.
Владислав был единственным, кто мог содержать семью, но потеря любимой работы и понимание того, что дальше будет только хуже, полностью его деморализовали. «Одна из моих сестёр была юристом-стажёром, брат изучал философию, а отец играл на скрипке – иными словами, никто не работал. Тогда мы продали всё ценное, даже мой рояль, – рассказывал музыкант. – До войны я хорошо зарабатывал, и на моём счету лежало достаточно денег, но забрать их из банка я не смог. Отец тогда спрашивал: “Почему ты всё время валяешься в постели? Люди стараются жить нормально даже в худших условиях”. Наверное, именно благодаря этим словам я нашёл в себе силы вылезть из-под одеяла».
В начале 1940 года, когда нацисты загнали полмиллиона людей в гетто, где им приходилось выживать на нескольких квадратных километрах, Владислав всё-таки устроился в кафе «Современник», куда приходили спускать деньги те, кто промышлял спекуляцией и контрабандой.
«Ежедневно я наблюдал выставку всего, что попало в гетто из “арийской” Варшавы.
К нам приходили богачи, увешанные золотом, а “дамы” с накрашенными губами предлагали свои услуги военным спекулянтам. Там я утратил две иллюзии: о человеческой солидарности и о музыкальности евреев, – писал Шпильман в своих воспоминаниях. – Чем громче я играл, тем громче разговаривали посетители. Дошло до того, что однажды меня попросили прерваться – я мешал гостю оценить подлинность золотых монет. Он собирался ударить монетой о столешницу и вслушаться в звук этой единственно важной для него музыки».
Развлекать такую публику долго пианист не смог – после месяца работы в «Современнике» он перебрался в кафе на Сенной, куда приходила отдыхать еврейская интеллигенция, а затем – в кафе «Искусство», где имел большой успех и зарабатывал неплохие по меркам гетто деньги.
Увы, другие жители в это время проигрывали битву с холодом, голодом и насекомыми. «Вши ползали по тротуарам, падали с потолков, прятались в сгибах газет, на монетах и даже на свежем хлебе, и каждая из них могла быть переносчицей сыпного тифа, – писал Шпильман. – В гетто началась эпидемия, и тогда тиф был главной темой разговора и у бедных, и у богатых: одни гадали, когда от него умрут, а другие думали, как бы достать вакцину».
Из-за антисанитарии болезнь распространилась очень быстро, и в конце концов на людей, падающих замертво посреди улицы, просто перестали обращать внимание.
Однако если с эпидемией худо-бедно, но могли бороться хотя бы те, кто работал у немцев или на крупных фабриках, то летом 1942-го началась операция по ликвидации гетто, от которой было не спастись уже никому.
Каждый день с перевалочного пункта составы увозили в лагерь смерти Треблинка-2 минимум по 10 тысяч человек. Шпильманам, чудом получившим работу по разбору имущества тех, кого уже депортировали, долгое время удавалось избегать селекции, но 16 августа очередь дошла и до них.
В результате сортировки Владислав, Регина и родители должны были отправиться в лагерь, а Генрик и Галина получили шанс остаться в гетто. Увы, они им не воспользовались. «Мы уже были на умшлагплатц, когда с ужасом увидели брата и сестру, которых там не должно было быть, – вспоминал Владислав. – От Галины мы узнали, что они пришли добровольно, потому что хотели быть с нами».
В итоге к вагонам, куда людей грузили, как скот, направилась вся семья Шпильманов, но один из стражей порядка, воспользовавшись суматохой, выдернул Владислава из толпы и оттеснил его за спины полицейских.
«Это был приятель нашей семьи, и он решил, что мне ещё рано умирать. Я ужасно горевал по родным, постоянно видел их во сне, но вместе с тем понимал, что получил шанс на выживание, – вспоминал пианист. – Через своего знакомого я нашёл работу за пределами гетто, и впервые за долгий срок увидел, как живут нормальные люди. Здесь даже эсэсовцы, надзирающие за нами, вели себя иначе – стояли в сторонке, болтали и глазели по сторонам. Тогда я решил, что не хочу больше возвращаться домой, откуда меня каждый день могли отправить на смерть».
Вырваться из гетто Владиславу удалось в пятницу, 13 февраля, и впоследствии он часто говорил, что этот «несчастливый день» принёс ему удачу.
«Сбежать с ограждённой территории было невозможно – на выходе беглецов поджидали мерзавцы, которые обирали их и сдавали в гестапо, – рассказывал Шпильман. – Но 13-го числа туда, где мы работали, пришёл генерал с инспекцией, и мы на какое-то время остались без надзора. Тогда я прикинулся “арийцем” – впервые за три года снял повязку со звездой и миновал ворота с толпой рабочих»...
За следующий год Шпильман сменил несколько конспиративных квартир, где его прятали друзья по прошлой жизни. «Один из моих опекунов, Чеслав Левицкий, как-то пришёл ко мне небритый и напуганный. Он сказал, что его ищет гестапо, и они могут нагрянуть в эту квартиру в любой момент, – писал музыкант в мемуарах. – Но выйти на улицу днём было равносильно самоубийству, и в тот день, ожидая смерти, которая всё медлила, я выкурил несколько пачек сигарет, хотя до этого не курил никогда».
Когда тайная полиция усилила надзор за жителями «арийской» Варшавы, Владислав остался без крыши над головой: никто не хотел прятать еврея, рискуя собственной жизнью.
Тем не менее 21 августа 1943-го он нашёл свою спасительницу – Хелену Левицкую, которая была родственницей его давней знакомой. На этот раз убежище пианиста располагалось на проспекте Независимости, и говоря о нём, Владислав шутил, что «угодил прямо в пасть льва».
Дело в том, что в соседних домах жили преимущественно немцы, а рядом располагались военные учреждения, но именно здесь музыкант чувствовал себя спокойнее всего. Ситуация изменилась в августе 1944 года, когда город утонул в огне Варшавского восстания – 12 числа в доме, где прятался Шпильман, началась паника, и немцы, оцепив его и наведя на верхние этажи танковую пушку, приказали жителям покинуть квартиры.
Когда в дом попал первый снаряд и стены начали рушиться, пианист понял, что оказался в западне. «Я столько раз пытался представить свою смерть, думал, что меня будут пытать и удушат в газовой камере. Я и помыслить не мог, что сгорю заживо, – писал Шпильман. – Коварство судьбы вызвало у меня приступ смеха. Какой смысл позволять спалить себя живьём, если можно этого избежать, проглотив снотворное? Я выпил содержимое целого пузырька и крепко заснул, а когда очнулся, моей первой эмоцией была не досада, что я остался жив, а радость от того, что я не умер»...
В начале октября из Варшавы стали выводить отряды повстанцев и гражданское население, и через две недели Владислав Шпильман остался в городе совершенно один. Привыкнув к тому, что ежедневные вылазки стали относительно безопасными, он стал менее осторожным. Однажды музыкант так увлёкся изучением банок и мешков в кладовой одного из домов, что к реальности его вернул лишь вопрос «Что вы здесь ищете?», заданный на чистом немецком языке. «Когда я обернулся и увидел офицера вермахта, меня просто покинули силы. Я сказал ему: “Делайте со мной что угодно, я с места не двинусь”.
Но офицер только отмахнулся и спросил, кто я такой. Когда я ответил, что до войны был пианистом, он молча подвёл меня к роялю и попросил что-нибудь сыграть. Я не прикасался к клавишам более двух лет, а мои руки покрывал слой пепла и грязи, но я всё же начал играть первое, что пришло мне в голову – ноктюрн Шопена до-диез минор».
Шпильман и сам не раз говорил, что во время войны ему часто везло, и этот случай не стал исключением – его слушателем оказался Вильгельм Хозенфельд, который считал истребление евреев неоправданным зверством и до последнего помогал узникам концлагерей. Капитан помог пианисту найти более надёжное укрытие на антресоли под крышей и тайком носил ему еду. В последний раз они увиделись 12 декабря 1944 года – офицер принёс музыканту хлеб и пуховое одеяло и рассказал, что в ближайшие дни русские начнут наступление.
«Он сказал мне: “Вы должны выжить!” – и его голос звучал твёрдо, как приказ, – вспоминал Шпильман. – Офицер верил в то, что если и я, и он не погибли в этом аду, то теперь точно не умрём».
Однако Хозенфельду не суждено было выжить – в январе 1945 года советские войска взяли его в плен в Блоне, и несмотря на то, что впоследствии Шпильман умолял власти освободить офицера, тот был приговорен к 25 годам заключения и скончался в 1952 году.
Но в 1944-м, когда за Хозенфельдом захлопнулась дверь и Владислав остался наедине с одеялом и парочкой свежих газет, ему предстояло выживать ещё несколько месяцев, которые, как признавался сам музыкант, были самыми сложными за всю войну.
«Наступило Рождество и новый, 1945 год. Это были ужасные праздники – на грани моих сил. Я лежал в темноте, слушая, как ветер переворачивает обломки мебели в разрушенных квартирах, – писал Шпильман. – На чердаке расплодились крысы, и когда я спал, они бегали по моему лицу».
В стремлении тратить как можно меньше энергии, Владислав сутками лежал под одеялом, ожидая либо смерти, либо чуда, а через две недели услышал грохот орудий со стороны молчавшего фронта на Висле. Той ночью музыкант не сомкнул глаз – он понимал, что победа советской армии близка.
«От радости и волнения я позволил себе безумный поступок, в моём положении непростительный: выпил целую кастрюлю воды, – вспоминал пианист. – На рассвете я услышал, как установленные где-то рядом громкоговорители передавали сообщение о поражении немцев и о том, что армия Жимерского вместе с Красной армией освободили Варшаву».
После этой новости Шпильман больше не мог оставаться в своём укрытии – он надел тёплую шинель, оставленную ему офицером, и вышел на улицу. Совершенно не думая о своём внешнем виде, музыкант попытался обратиться к прохожим, но оказавшийся рядом польский солдат дал по нему очередь из автомата, и пианист едва успел спрятаться в парадном. «Моё положение было абсурдным – после всего пережитого я мог умереть от пули польского солдата в освобожденной Варшаве, – писал Шпильман. – Тогда я не придумал ничего лучше, чем медленно выйти наружу, изо всех сил крича: “Не стреляйте! Я поляк!”
К счастью, мне дали шанс всё объяснить, а после этого отвезли в воинскую часть, и через пару недель я снова почувствовал, что такое нормальная жизнь».
Свою деятельность на радио Владислав Шпильман возобновил уже в 1945-м, и первой пьесой, которую услышали жители Польши после шести лет тишины, конечно, был ноктюрн Шопена до-диез минор.
Но несмотря на то, что музыкант довольно быстро вернулся к прежней жизни, вновь начал концертировать и писать музыку, он не мог молчать обо всём, что с ним произошло, и уже в 1946 году в Польше вышло первое издание его мемуаров под названием «Гибель города».
Однако выпущенная сразу после войны книга не обрела должной популярности – бестселлером, получившим ряд престижных премий, стало её переиздание, инициированное сыном музыканта Анджеем в 1998 году.
Оказалось, что Владислав Шпильман не рассказывал родственникам ни о том, через что ему пришлось пройти в военное время, ни о своих еврейских корнях.
«Я случайно нашёл дневники отца в старом шкафу и был шокирован написанным. Папа боролся за жизнь почти 2000 дней, но после 1946 года закрыл эту тему навсегда, – вспоминает Анджей. – Ему было невероятно сложно говорить об этом, ведь он выжил, в то время как его семья погибла».
В своих интервью Владислав часто подтверждал слова сына – он считал своё спасение несправедливым и думал, что должен был умереть ещё в 1942-м, находясь рядом с семьёй.
К счастью, судьба распорядилась иначе, и Владислав Шпильман прожил 88 лет, скончавшись в 2000-м в Варшаве, которая стала для него городом и ужасных потерь, и чудесного спасения.
Мария Крамм
Сообщение отредактировал Златалина - Четверг, 06.08.2026, 15:46 |
| |
|
|
|
