| Форма входа |
|
 |
| Меню сайта |
|
|
| Поиск |
|
|
| Мини-чат |
|
|
|
|
|
воспоминания
| |
| Пинечка | Дата: Четверг, 02.10.2025, 12:04 | Сообщение # 661 |
 неповторимый
Группа: Администраторы
Сообщений: 1544
Статус: Offline
| «Это Ильченко и Карцев. А это жена Ильченко и Карцева...» – так однажды по ошибке представили Татьяну Ильченко. В этой фразе не хватало лишь Жванецкого: друзья были неразлучны.
Вдова Виктора Ильченко Татьяна вспомнила, как зарождалась дружба трёх талантливых артистов, а также рассказала, что хорошего им принесла одесская холера и чем обернулся отказ «размовлять на мове».
Как вы познакомились с Виктором Ильченко?
– Это было в 1958-м, в одесском студенческом театре «Парнас». Я пришла в него, закончив институт. Я коренная одесситка, а Витя приехал в наш город из Борисоглебска. Он мечтал о море и поступил в одесский Институт инженеров морского флота. На том же факультете занимался и Жванецкий, он был на три курса старше. Миша уже писал своим опусы и был корифеем студенческой самодеятельности.
Сперва Витя и Миша соперничали, а потом начали писать вместе и вскоре подружились. Витя часто приходил к Жванецким, и его там очень хорошо принимали. У Жванецкого была замечательная мама. По отношению к сыну у неё было три кредо: «Мишенька, поешь!», «Мишенька, не пей!» и «Миша, пиши! Пиши!»
Вы с Ильченко сразу полюбили друг друга?
– Даже и не знаю. Конечно, я была восхищена его талантом. К тому же он был очень интересным собеседником, всё на свете знал. Мы долго встречались, ещё ничего не было решено и вдруг в Николаеве, на посиделках после гастролей, один из «парнасцев» встаёт и при всём честном народе объявляет о нашей помолвке. Мы широко открыли рты, но отступать было некуда и в 1959 году мы поженились.
Поутру отправились в самый старый одесский загс, что напротив оперного театра. У Виктора даже белой рубашки не было, Жванецкий ему подарил голубую. Расписались и разбежались: он направо, в порт, а я налево – в свое конструкторское бюро. Потом мы с Витей взяли рюкзаки и поехали на песчаную косу, что разделяет море и лиман по дороге из Одессы в Белгород-Днестровский. Коса очень узкая – километр, не больше. Сейчас она уже обжитая, там дачки стоят, а тогда это было пустое место – песок и вода. Мы разбили палатку, жарили рыбу на примусе. Стояла жара, не было ни деревца, ни кустика, чтобы от неё укрыться, и примус в результате заклинило, пришлось готовить на костре. Неделю мы там были – ночью под звездами, днём под жарким солнцем. Так мы провели своё свадебное путешествие и назад приехали чёрными, только зубы блестели.
Как ваш муж и Жванецкий попали в Москву, в театр Аркадия Райкина?
 – Летом 1961-го в Одессу вернулся бывший артист «Парнаса» Роман Карцев: год назад он поступил в театр Райкина, а сейчас приехал в отпуск. На улице Рома случайно столкнулся с Витей – тот вёл нашего сынишку на бульвар. Карцев сказал: «А ты не хочешь показаться Райкину?»
С этого начались события, определившие дальнейшую жизнь и нашей семьи, и Ромы, и Миши Жванецкого.
Райкин в это время тоже был в Одессе – отдыхал в санатории имени Чкалова. Виктор что-то ему показал, тот вроде хотел его взять. Но у него были сомнения: «В Одессе у вас семья, как же вы переедете в Москву?»
Мы с Витей много разговаривали на эту тему. Я понимала, что рискую, отпуская его в столицу. Неизвестно, что станется с нашей семьей, выживет она или разрушится. Мне было очень трудно и тяжело, но я решила, что если у нас истинные чувства, настоящая любовь, то семья уцелеет. А если я ему запрещу ехать, когда он так этого хочет, то будет плохо. Поэтому я отпустила Витю.
Жванецкий не мог этого перенести: к Райкину уехали и Ильченко, и Карцев, а он, как говорил сам, «сидит на куче угля и пишет свои миниатюры!».
В следующем году он решился: сорвался с места, уволился из порта и уехал в Ленинград в никуда, «на лавочку». Ни работы у него там не было, ни родни.
А Жванецкий уже был семейным человеком, у него имелась прекрасная жена Лариса Кулик. Мы с ней очень подружились. А после того как наши мужья уехали в Ленинград, стали еще ближе, очень за них волновались, как могли, старались помочь.
Жванецкий уехал в Москву без денег, у него не было ни копейки за душой. Поддерживали его друзья, Ильченко и Карцев, которые получали по 88 рублей.
Они ютились в съемной комнатушке и как могли подкармливали голодного Жванецкого. Миша писал, пытался предлагать свои произведения Аркадию Исааковичу. Но тот не очень в них нуждался: для него писали Гинряры – Гиндин, Рябкин и Рыжов, три эстрадных писателя, и известные юмористы Хазин и Поляков. Райкин иногда брал миниатюры Жванецкого, но они в основном «складывались в сундук».
Лариса не выдержала?
– Лариса, может, и выдержала бы, но очень возмущалась её мама: «Что это за муж, который ничего не получает! Муж, который не может обеспечить семью! Зачем он тебе нужен!»
Ларисина мама была очень красивой и волевой женщиной. Пожалуй, даже чересчур волевой. Она настояла на разводе...
Миша очень любил Ларису. Она была не только его первой женой, но и первой женщиной. Когда он приехал в Одессу и ему отказали от дома, это для него было ужасно.
Он очень переживал.
Для Жванецкого это стало трагедией, и эта рана у него болела долго. Лариса потом уехала к дяде, во Францию и через много лет приехала в Москву, чтобы увидеться с Мишей. Она попросила меня договориться с ним о встрече. Я всё сделала. Лариса жила в гостинице «Космос», там мы и ждали Мишу – весь вечер. Но он не пришёл. Не смог простить измены.
Жванецкий же в итоге всё-таки попал к Райкину. Так?
– Да, всё потому, что когда Карцев и Ильченко уезжали на гастроли, Жванецкий отправлялся вместе с ними, не мог обойтись без друзей. Райкин удивлялся: что такое, куда ни приедет его театр, Жванецкий тут как тут! В конце концов Райкин взял его в труппу заведующим литературной частью.
Миша ликовал: «Я получил сто пять рублей!» И устроил широкий обед.
А потом случился конфликт: Миша читал свои произведения по институтам, ему надо было зарабатывать. Оно бы и полбеды, но их играли в театре, они были куплены Райкиным. Произошёл скандал, Миша, вроде бы в шутку, написал заявление об уходе.
Он думал, что Райкин на это не пойдёт, но тот подписал его заявление, и Жванецкий был уволен.
В знак дружбы и солидарности Рома и Витя тоже написали заявления об увольнении. Как говорит Рома, от Райкина никто по собственному желанию не уходил, а тут эти одесские бандиты, эти нахалы написали такие заявления!
Мало того – Ильченко ещё и отстучал его на машинке!
Райкин был особенно возмущён тем, что оно не вручную написано. Он расценил это как чёрную неблагодарность и не пытался их остановить.
Администрация театра грозила Роме и Вите, что всюду перекроет им воздух и они нигде не смогут работать. Поэтому место своего ухода они держали в тайне, но отправились, разумеется, в Одессу. Витя, Миша и Рома решили создать свой театр.
Как это было?
– Тяжело. Время уже было не то, когда «Парнасу» помогал комсомол. Тогда была какая-то свобода, а теперь, для того чтобы что-то поставить, надо было пройти комиссию одесского обкома, потом приезжала комиссия из Киева, потом из Москвы. В общем, они начали репетировать программу «Как пройти на Дерибасовскую».
Но тут случилось ЧП – холера в Одессе. И когда они обратились за разрешением, им сказали: «Делайте, что хотите. Надо развлечь людей, чтобы не было паники».
Паника в Одессе действительно была.
Нас даже всех мобилизовали – ходили не на службу, а по дворам, проверяли все уличные туалеты и все квартиры. В Одессе установилась такая чистота, что можно было на асфальте лежать. А холеру, по-моему, нашли всего у двоих людей.
Но главное в чём. Никакая комиссия по культуре в Одессу приехать не могла, и Витя с Ромой смогли тут же на гастроли в Ростовскую область отправиться.
Позже они в Ростове записали на телевидении несколько миниатюр, их дали в эфир, они стали известны публике, а их концерты прошли на ура. Был аншлаги, хорошие рецензии. В Москве в это время проходил Всесоюзный конкурс артистов эстрады и они из Ростова стартовали прямо на него и заняли второе место.
Это многое значило?
 – Ну, разумеется, это давало известность и положение. Отношение к ним стало совершенно другим. Потом они вернулись в Одессу, много гастролировали, ездили в Киев, там их публика очень хорошо принимала. Но с украинским управлением культуры у них отношения не сложились. Был такой замечательный, очень талантливый дуэт – Тарапунька и Штепсель. Тарапунька ушёл из жизни, и управление культуры хотело, чтобы Рома и Витя повторили эту пару – чтобы один из них на сцене на мове размовлял, а другой говорил по-русски.
Роме говорить на украинском было как-то не очень, а Витя совершенно не знал мовы. Их убеждали: вы получите всё. И квартиры на Крещатике будут, и всё, что пожелаете. Но они отказались, им не хотелось быть под гнётом управления культуры.
К тому же Рома и Витя считали, что они не столько эстрада, сколько театр.
В Киеве был правительственный концерт, сценарий написали местные режиссёры. Ребята прочитали их опус и решили, что не хотят в этом участвовать. Их принуждали, и они сказали: «Нам надо подумать над этими текстами». Вернулись в гостиницу, собрали вещи и уехали в Одессу. Их заставили вернуться, собрали заседание управления культуры, на нём были представители от ЦК партии. Там их просто линчевали. Виктор сидел-сидел, слушал-слушал, а потом послал всех матом, встал и пошёл к дверям. Вслед кричали: «Ганьба! Нахалы!», но они ушли.
У них было запланировано 18 концертов, их отменили, Роме и Вите пришлось вернуться в Одессу. Тогда они поняли, что им надо уезжать из Украины. У Жванецкого тоже начались неприятности.
Из-за чего?
– Не то писал. Ещё до киевских событий в Одессу на съёмки приехал Сергей Юрский. Ребята хотели устроить совместное выступление в одесской филармонии, чтобы одно отделение играл Юрский, а второе они втроём – Жванецкий в это время уже читал свои тексты с листа. Юрский согласился. Эти концерты проходили на ура, были аншлаги с конной милицией. Но там уже звучали какие-то критические нотки, и Жванецкого после концертов вызвали в обком.
В Москве Рома и Витя договорились с Театром миниатюр, их пригласили в Москву, но столица была на особом положении. Прописаться можно было только с позволения высших чинов.
А к тому моменту Витя с Ромой успели сбежать и здесь с одного концерта правительственного.
Но в конце концов нам разрешили купить квартиры, и мы оказались в Москве. Жванецкий в это время был в Ленинграде, работал завлитом в мюзик-холле.
Когда же он переехал в Москву, ребята решили открыть свой театр. Получили в аренду помещение на улице Горького, стали играть.
В 1988-м Рому и Витю пригласили в Америку, они вернулись оттуда в восторге, а в 1991-м получили новое приглашение и взяли нас, жён.
Это была трудная и печальная поездка, Виктор плохо себя чувствовал. Считали, что у него язва, а на самом деле это был рак. Когда мы вернулись в Россию, врачи сказали, что единственный шанс – это операция.
После неё он прожил ещё 8 месяцев. Для меня Витя по-прежнему самый дорогой, самый близкий и самый любимый человек. И я точно знаю, что так же к нему относятся и Миша с Ромой. Мишу Витя знал с 1955 года, с Ромой дружил с 1960-го, и их союз не распался, они всегда, как могли, помогали друг другу.
Помните, как Жванецкий говорил: «Три внутренних мира, обнявшись, идут по Пушкинской к морю. К морю, которое, как небо и воздух, не подчинено никому. Мы идём к морю, и наша жизнь здесь ни при чём. Она может кончиться в любой момент. Она здесь ни при чём, когда нас трое, когда такое дело, и когда мы верим себе».
Алексей Филиппов
|
| |
|
|
| papyura | Дата: Четверг, 16.10.2025, 13:17 | Сообщение # 662 |
 неповторимый
Группа: Администраторы
Сообщений: 1644
Статус: Offline
|  Они избрали своим объектом еврея. Такого, каким он представлялся им, образ которого был сформирован в их сознании на протяжении всей жизни. А попали на совсем другого, неведомого им еврея, – сильного духом и телом, показавшего образец высокого личного мужества.
Заявление было коллективным. Двенадцать человек, работавших на строительстве Каменец-Подольского цементного завода, сообщали прокурору города о том, что их начальник, мастер строительно-монтажного управления, Николай Розбам, избил одного из них Александра Дерябина.
Мастер придрался к нему за будто бы некачественную работу и затем начал избивать. Бил жестоко и потом, как значилось в заявлении, «бросил полуживого к нашим ногам как какую-то дохлую дичь».
К заявлению прилагалось заключение судебно-медицинского эксперта, не оставляющего сомнений в том, что Дерябин действительно был избит.
Авторы письма негодовали: они требовали привлечь распоясавшегося начальника к строгой ответственности.
Это было не заявление, а крик души, поэтому прокурор города не стал в данном случае проводить предварительную проверку и сразу возбудил против Николая Розбама уголовное дело (по признакам ст. 166, часть 2 Уголовного Кодекса – превышение должностным лицом своих служебных полномочий, сопряжённое с насилием).
Серьёзное преступление, влекущее строгое наказание...
Я знал этого человека. Ничто в нём не выдавало принадлежности к иудейскому племени. Фамилия Розбам не говорила ни о чём. Ещё лучше было с именем – Николай.
Почему так, – никто не знает. Может быть, по той же причине, по которой от «хорошей» жизни Абрамы у нас превращались в Аркадиев, Хаи становились Раями, ну а Нухимы, возможно, – Николаями, чтобы потом, через годы, во времена исхода, с большими трудностями вновь возвратиться в лоно своих исконных имён.
Впрочем, может быть, у Розбама всё было совсем по-другому. Внешне он совершенно не был похож на еврея. Тем не менее, Николай Розбам был стопроцентным евреем и не скрывал этого.
Моё знакомство с ним было, если можно так сказать, «казённым», связанным с моими служебными обязанностями. Двадцатилетний Коля Розбам был завсегдатаем танцев в городском Парке культуры и отдыха и… участником многих драк, происходивших довольно часто между парнями на танцплощадке и вокруг неё. После таких драк обычно возбуждались уголовные дела, виновные привлекались к ответственности. А Николай Розбам проходил свидетелем (и только свидетелем) по таким делам.
Его никто специально не выгораживал, но всегда, в итоге оказывалось, что всё его участие в драках сводилось к тому, что он… разнимал дерущихся.
Моё отношение к нему было двойственным.
Мне не нравилось, что еврейский парень участвует в пьяных потасовках. И в то же время мне импонировала его смелость и молодая удаль.
Нравился он мне внешностью своей – выше среднего роста, стройный, плечистый, открытое красивое лицо.
Потом он как-то исчез из поля моего зрения. Видно, посещения им танцев пошли на убыль, а потом и вовсе прекратились, как у каждого из нас когда-то.
И вот через десять лет я снова встретился с ним, возмужавшим тридцатилетним мужчиной. Он оставался всё таким же атлетически сложенным и привлекательным человеком. Только на этот раз он уже выступал не в роли свидетеля. Он был подозреваемым в серьёзном должностном преступлении.
Дела этой категории расследовались трудно. Должностные лица, допустившие рукоприкладство, активно защищались, не желая, естественно, отвечать за содеянное. Они не только сами отрицали свою вину, но, пользуясь своим положением, оказывали сильное давление и на потерпевших, и на свидетелей, – и те часто меняли свои позиции.
Дело Розбама было в этом отношении исключением.
Никакого давления на своих подчинённых, изобличающих его в рукоприкладстве, он не оказывал. Не грозил, не просил лжесвидетельствовать. На первом же допросе признал, что, действительно, побил Дерябина. Он только уточнил обстоятельства и причины случившегося и просил проверить его доводы, что и было сделано в ходе следствия по долгу службы.
Каменец-Подольский цементный завод строили люди, которых освободили (по приговорам суда) от отбытия наказания в колония и тюрьмах. Им была дарована свобода в обмен на принудительный труд. Возле строительной площадки был обустроен, так называемый, спецгородок, состоявший из строительных «вагончиков», в которых и жили условно-освобождённые. Их свобода была ограничена тем, что они не имели права уволиться с работы, обязаны были жить в определённом месте и подчиняться определённому режиму.
Были эти люди, естественно, разными, и по-разному относились они к условиям жизни и работе. Среди них имелись ведущие и ведомые, лидеры и толпа.
Александр Дерябин, (или просто Алик, так звали его друзья–товарищи), несомненно, был лидером. Всё в нём было от вожака: умнее других, окружавших его, резкий и решительный в суждениях и действиях. И образование повыше, чем у других, и физическое превосходство. И даже то, что он был осуждён не за что-нибудь, а за умышленное убийство, способствовало становлению его как непререкаемого лидера.
В «вагончиках» и на работе «зеки» (как именовало их местное население) обсуждали животрепещущий вопрос. Свобода, так внезапно свалившаяся на них, открывала перед ними большие соблазны – женщины, танцы, рестораны и пр. Всё то, к чему они, естественно, стремились, потому что были в большинстве своём молодыми людьми.
Но чтобы пользоваться всеми этими возможностями, нужны были деньги, а их-то как раз и не было.
Несмотря на то, что цементный завод был стройкой всесоюзного значения, воздвигался он плохо, с большими простоями из-за хронической болезни всего строительного дела в стране – нехватки стройматериалов и плохой организации труда. Поэтому зарплата у рабочих была мизерной.
Те, кто имел когда-то отношение к строительству, помнят, конечно, что мастера и прорабы составляли «липовые» наряды и завышали таким путём объём фактически выполненной работы, и зарплата рабочих в результате подобной операции с нарядами увеличивалась. Это делалось для того, чтобы люди не увольнялись, чтоб сохранить рабочую силу.
Но на строительстве цементного завода не было нужды заниматься такой фикцией, потому что рабочий не мог уволиться ни при каких условиях, ни при какой зарплате.
В этом и была суть принудительного труда.
Так как же найти путь к мастеру, прорабу, начальнику участка, чтобы не работая, как-то повысить свой заработок? Такие проблемы «перемалывались» в разговорах между условно освобождёнными, не находя позитивного решения.
Обсуждались они и в бригаде Алика Дерябина.
Лидер на то и лидер, чтобы думать за других и искать нужные решения. И он, Алик Дерябин, искал и нашёл. (Кто ищет, тот всегда найдёт).
Герой песни Владимира Высоцкого хотел стать антисемитом, но не решался, потому что не знал, кто же такие антисемиты.
И вдруг:
Мой друг и наставник – алкаш с бакалеи,
Сказал, что семиты – простые евреи,
Так это ж такое везение, братцы,
Теперь я спокоен, чего мне бояться?
Алик вошёл в вагончик и с порога радостно произнёс:– Хлопцы! Так он же еврей!Хлопцы уставились на него, ничего не соображая.
– Ну что вы тупые такие, – продолжил Алик. – Мастер-то наш Розбам, – он же, оказывается, еврей! Понимаете, обыкновенный жидок. Да мы такого обломаем в два счёта. Они ж, эти жиды, трусливые, как зайцы. Я их знаю…
Наконец-то обитатели вагончика начали соображать. Все уселись за стол и обсудили план действий, который был предельно прост – предложить мастеру поднять им зарплату на более-менее подходящий уровень за счёт фиктивных нарядов. Не согласится по-хорошему – припугнуть жидка физической расправой.
В успехе операции сомнений не было. Хлопцы с восторгом смотрели на своего предводителя.
Операция была назначена на определённое число и в обеденный перерыв (чтоб без свидетелей).
В назначенный день и час двенадцать человек окружили Николая Розбама на строительной площадке возле одного из возводящихся производственных корпусов. Некоторое время все молчали, испытывая выдержку окружённого. Потом Дерябин, чуть выдвинувшись в круг, сказал:– Поговорить нужно, начальник...
И он изложил суть дела, жалостно обрисовав при этом и бедственное положение своих товарищей.
Ответ мастера был категорически отрицательным. Он объяснил, что не сможет выполнить их просьбу, так как она незаконна: это преступление, заниматься этим он не будет.
Мирные переговоры закончились безрезультатно.
– Послушай, Янкель, – сказал Дерябин.– Меня зовут Николай, – перебил его Розбам.– Я не знаю, как там тебя зовут и почему ты Николай, но ты – Янкель и Янкелем будешь. Мы – не те ребята, которые просят…И он напомнил мастеру, кто есть ребята, окружившие его. Среди них были убийцы, насильники, грабители и прочий «цвет» уголовщины.– Ты должен сделать то, что мы тебе говорим, – продолжил Алик, – а иначе сам знаешь, мы народ отчаянный…
– Это я вижу, – ответил мастер. – Ну, а как у вас насчёт справедливости, порядочности?
«Народ» недоумённо уставился на мастера. Наконец, Дерябин произнёс:– А–а, понял. Ты о том, чтоб всё было шито – крыто. Так это само собой, это у нас железно… Могила… Не боись…
– Нет, это я о том, что вас целая дюжина на одного. Это вы считаете справедливым?
Дюжина опешила. Первым, как и положено, пришёл в себя лидер.– Да неужто ты хочешь померяться силой с кем-то из нас? А может, так оно и лучше будет. Выбирай любого, но гляди, чтоб потом делал всё, что скажем, – такое наше условие…
– И ещё два условия, – добавил мастер. – Всё это должно происходить не здесь, а в укромном месте и один на один. Я не могу устраивать драки на работе, а тем более с подчинёнными. Мне дорога работа, у меня семья.
И второе – никаких жалоб: никому и никуда!..
Затем Николай Розбам обвёл взглядом людей, в кругу которых стоял, и, ткнув пальцем в Дерябина, сказал:– Выбираю тебя, ты же вроде тут самый главный…
– Да ты что, Янкель, совсем рехнулся с перепугу? Ты соображаешь, что плетёшь? Ведь я тебя ненароком могу насмерть зашибить…
– Отказываешься? – спросил Николай...
Решено было, что поединок состоится в подвале корпуса, возле которого и происходила эта примечательная беседа. Мастер и рабочий пошли к этому зданию и по ступенькам спустились вниз. Остальные молча смотрели им вслед, предвкушая несомненную и быструю победу своего вожака, а вместе с ней и выполнение своих требований.
Прошло минут десять – пятнадцать.
По ступенькам медленно, тяжело поднимался мастер. На вытянутых руках он нёс находившегося в шоковом состоянии Дерябина. Подойдя к рабочим, он, как правильно было указано в заявлении, бросил к их ногам повергнутого кумира…
– Обеденный перерыв кончается, – спокойно проговорил мастер. – Приведите его в порядок и приступайте к работе…
И медленно удалился.
Люди обалдело смотрели ему в спину, не в состоянии произнести ни слова.
Есть в юриспруденции такое понятие – «ошибка в объекте».
Преступник намечает, облюбовывает какой-то объект для своих преступных посягательств, а попадает на нечто другое. Вор проникает в помещение, где находится сейф, взламывает его с целью хищения денег, а оказывается, что сейф этот для документов, и денег в нём нет.
Насильник наметил себе жертву, крадётся за ней и, наконец, набрасывается на неё в тёмном переулке, а оказывается это – мужчина, отрастивший себе, на манер женщины, пышные волосы.
И т. д. и т. п.
Закон регулирует порядок привлечения к ответственности в случаях ошибки в объекте.
Так ошиблись в объекте и Дерябин с его компанией. Они избрали своим объектом еврея. Такого, каким он представлялся им, образ которого был сформирован в их сознании на протяжении всей жизни. А попали на совсем другого, неведомого им еврея, – сильного духом и телом, показавшего образец высокого личного мужества.
Из книги «Воспоминания прокурора-еврея из советской Украины»
|
| |
|
|
| Гость Леонид Шварцман | Дата: Воскресенье, 09.11.2025, 17:41 | Сообщение # 663 |
|
Группа: Гости
| Сейчас её уже мало кто помнит, её стихи практически не переиздают, и молодые люди на словосочетание "Вера Инбер" среагируют, скорее всего, словами "А кто это?".
А ведь когда-то это имя гремело на всю страну, и даже в знаменитой блатной песне "Одесса-мама" утверждалось:
Мы все хватаем звёздочки с небес.
Наш город гениальностью известен:
Утесов Леня — парень фун Одесс, — ой-вэй! —
И Вера Инбер, Бабель - из Одессы.
ИТАК - пять фактов из жизни поэтессы и писательницы Веры Инбер.
А жизнь эта была долгой - она родилась в 1890 году при императоре Александре III "Миротворце", а скончалась в 1972 году уже при "Ильиче Втором"... Леониде Брежневе
Факт первый. Вера Моисеевна Инбер (в девичестве Шпенцер) была двоюродной племянницей Льва Троцкого. Её отец Моисей Шпенцер был владельцем крупной одесской типографии, купцом второй гильдии и доводился двоюродным братом тогда ещё Лейбе Давидовичу Бронштейну.
Не ахти какое родство, но будущий вождь Четвёртого Интернационала знал будущую лауреатку Сталинской премии с рождения, причём знал довольно близко: первые годы жизни Веры Моисеевны они прожили под одной крышей.
Дело в том, что с 9 до 15 лет будущий создатель Красной Армии жил и воспитывался в семье старшего (разница почти 20 лет) двоюродного брата, обучаясь в Одесском реальном училище.
И благодарность семье Шпенцеров он сохранил на всю жизнь.
В 20-е года, когда двоюродный дядя был всесилен, Инбер написала о нем такие строки:
При свете ламп - зелёном свете -
Обычно на исходе дня,
В шестиколонном кабинете
Вы принимаете меня.
Затянут пол сукном червонным,
И, точно пушки на скале,
Четыре грозных телефона
Блестят на письменном столе..
Налево окна, а направо,
В междуколонной пустоте,
Висят соседние державы,
Распластанные на холсте.
И величавей, чем другие,
В кольце своих морей и гор,
Висит Советская Россия
Величиной с большой ковёр.
А мы беседуем. И эти
Беседы медленно текут,
Покуда маятник отметит
Пятнадцать бронзовых минут.
И часовому донесенью
Я повинуюсь как солдат
Вы говорите "В воскресенье
Я вас увидеть буду рад"
И наклонившись над декретом,
И лоб рукою затеня,
Вы забываете об этом,
Как будто не было меня”.
А в конце 20-х, незадолго до высылки в Алма-Ату, уже опальный и "прокажённый", Лев Давыдович пришёл на похороны её матери, пришёл проводить человека, помнившего его школьником.
Как вспоминала сама Инбер, был страшный холод, гроб везли на санях, и похоронная процессия двигалась медленно. Троцкий с непокрытой головой шёл за гробом всю Тверскую, потом по Моховой до самого Донского кладбища. Шёл, не обращая внимания ни на столпившийся народ, глазеющий на человека, чьими портретами ещё недавно была завешана вся столица, ни на шушуканья: "Да кого хоронят-то?"...
Факт второй: Стихотворение о Троцком было, конечно, не единственными строками о вождях у Инбер. Финальные строчки её самого известного стихотворения раньше знал наизусть каждый пионер:
И пять ночей в Москве не спали
Из-за того, что он уснул.
И был торжественно-печален
Луны почётный караул.
Начало стихотворения цитировали значительно реже.
Дело в том, что оно было написано на смерть Ленина и сразу после смерти вождя, когда про Мавзолей ещё никто и не подозревал.
Поэтому стихотворение Веры Инбер "Пять ночей и дней" начинается словами:
И прежде чем укрыть в могиле
Навеки от живых людей,
В Колонном зале положили
Его на пять ночей и дней..
Факт третий. Но если вы думаете, что Инбер писала только официоз, то ошибаетесь. Она творила почти во всех жанрах. Писала не только стихи, но и прозу, много работала для детей.
Была весьма азартной и легко шла на эксперименты.
В 1927 году Вера Инбер стала единственной женщиной, принявшей участие в проекте «Большие пожары» - коллективном романе, публиковавшемся в журнале «Огонёк».
Это был очень интересный проект - 25 авторов, многие из которых позже стали классиками советской литературы (Леонид Леонов, Исаак Бабель, Алексей Новиков-Прибой, Борис Лавренев, Константин Федин, Алексей Толстой, Михаил Зощенко и др. ) по очереди писали роман - каждый по главе. Причём начал книгу Александр Грин, а закончил - Михаил Кольцов.
Двадцатую главу под названием "Дошёл до ручки!" написала Вера Инбер.
Факт четвёртый. А в молодости, которую она провела в Париже, - где, кстати, в 1912 году вышел её первый сборник «Печальное вино», высоко оцененный Блоком, - юная Вера Инберн баловалась сочинением, как бы это сегодня назвали, шансона.
Одни из сочиненных тогда "куплетов" неожиданно стали песней.
Музыку сочинил живший там же, во Франции, Поль Марсель (он же - Леопольд Сендерович Иоселевич, он же - Леопольд-Поль Русаков-Иоселевич), будущий советский композитор-песенник, автор шлягера "Дружба" ("Когда простым и нежным взором..").
Получился шикарный "дворовой романс" под названием "Девушка из Нагасаки", который поют до сих пор... и Северный пел, и Высоцкий пел, и Джемма Халид пела, и куча "певцов шансона" мимо не прошла:
Он юнга, родина его — Марсель,
Он обожает ссоры, брань и драки,
Он курит трубку, пьёт крепчайший эль
И любит девушку из Нагасаки.
У ней такая маленькая грудь,
На ней татуированные знаки…
Но вот уходит юнга в дальний путь,
Расставшись с девушкой из Нагасаки
[…]
Приехал он. Спешит, едва дыша,
И узнает, что господин во фраке
Однажды вечером, наевшись гашиша,
Зарезал девушку из Нагасаки.
Факт пятый. Вере Инбер выпала не самая лёгкая жизнь. Парижская молодость скоро стала давно ушедшим мороком, который то ли был, то ли нет:
Уж своею Францию не зову в тоске,
Выхожу на станцию в ситцевом платке…
Сгиньте, планы дерзкие, на закате дня,
Поезда курьерские, вы не для меня!
Несмотря на опаснейшее родство, Веру Инбер никогда не трогали органы - хотя, справедливости ради, она была едва ли не единственной уцелевшей из родственников Троцкого, оставшихся в СССР. Более того, в 1939 году, когда за одно подозрение в троцкизме летели головы, Инбер была награждена орденом "Знак Почёта".
А в 1946 году победивший вождь собственноручно подписал указ о награждении племянницы проигравшего вождя Сталинской премией, которая, как известно, финансировалась из гонораров за издание трудов Сталина - в том числе за рубежом, и списки лауреатов генсек утверждал лично...
И это было справедливым - потому что Сталинская премия была присуждена Вере Инбер за поэму «Пулковский меридиан», которая стала символом стойкости ленинградцев, и значила для жителей осаждённого города не меньше, чем стихи Ольги Берггольц или Седьмая симфония Шостаковича.
Она провела в городе всю блокаду от начала и до конца, хотя к началу едва не опоздала. Вот как об этом рассказывает Вера Кетлинская:
«В один из августовских дней… дверь кабинета раскрылась и на пороге остановилась маленькая, изящная женщина в светлом пальто колоколом, в кокетливой шляпке, из-под которой выбивались кудряшки седеющих волос.
- Здравствуйте! Я – Вера Инбер, - жизнерадостно произнесла она и протопала через комнату на высоких, звонких каблучках, - …Пришла, как полагается встать на учёт, мы с мужем переехали жить в Ленинград. Не знаю, надолго ли, но по крайней мере до весны.
Все онемели от удивления. Что это, святое неведение? Фашистские армии обложили город, его судьба будет решаться, быть может, на улицах… Видимо, это всё надо сообщить беспечной поэтессе? Малоприятную обязанность, не сговариваясь, предоставили мне – кабинет быстро опустел. Я приступила к нелёгкому объяснению…
- Всё знаю, - перебила Вера Михайловна, - мы ведь проскочили через Мгу последним поездом! Но, понимаете, мужу предоставили выбор – начальником госпиталя в Архангельск или в Ленинград. Мы подумали и решили: дочка с внуком эвакуирована, а мне, поэту, во время войны нужно быть в центре событий. В Ленинграде, конечно, будет гораздо интересней.
- Но…
- Всё понимаю. Но, во-первых, я верю, что Ленинград не отдадут, а во-вторых… Ну, мы ведь не молодые, пожили, а спасаться в тыл как-то стыдно".
Они с мужем выживут в блокадном Ленинграде, а внука дочь в эвакуации похоронит. После войны она уже сама похоронит и дочь, и зятя.
Последним уйдёт муж и она останется совсем одна...
В последние годы жизни у неё испортится характер, и многие коллеги так и не простят ей выступлений против Пастернака, Лидии Чуковской, поддержку печально известного Постановления о журналах "Звезда" и "Ленинград"..
Да, сегодня её стихов не читают, книг не переиздают, и, наверное, они действительно не выдержали испытания временем.
Но всё-таки..
Всё-таки не случайно я взял эпиграфом к этому циклу биографических очерков строки Веры Инбер:
Они жили, эти люди. Многие из них прошли и скрылись, как будто их ноги никогда не топтали травы у дороги…
|
| |
|
|
| papyura | Дата: Четверг, 13.11.2025, 17:13 | Сообщение # 664 |
|
неповторимый
Группа: Администраторы
Сообщений: 1644
Статус: Offline
|  Философ Руссо одного за другим сдал в приют пятерых детей. Его сожительница детей рожала, а потом их относили в приют. Руссо писал, что хочет, чтобы дети стали крестьянами. Здоровый труд на свежем воздухе, простая пища, гармония с природой…Скорее всего, малютки просто умерли в приюте - условия в 18 веке были ужасающими.
Ho Руссо об этом не думал. Он писал трактат о правильном воспитании детей, который принёс ему славу великого педагога и просветителя.
Лорд Байрон отдал в монастырь свою незаконнорожденную дочку Аллегру четырёх лет от роду. Сначала он забрал девочку у матери, а потом она надоела поэту. «Она упряма как мул и прожорлива как осел!», - так поэтично Байрон охарактеризовал своего ребенка. Девочка мешала ему; он жил в замке. Трудно представить, как в замке может мешать четырёхлетний ребёнок…
В монастыре девочка начала хиреть и чахнуть.
«Бледная, тихая и деликатная», - такой её запомнили. При участии монахинь Аллегра написала письмо отцу; вернее, жалостливые монахини написали от ee лица просьбу навестить…
Байрон сказал, что Аллегра просто рассчитывает на подарки. Незачем ехать! В пять лет девочка умерла среди чужих людей.
Марина Цветаева тоже отдала своих детей в приют в голодные годы.
И приказала не говорить, что она - их мать. Дескать, они сироты...
B приюте младшая дочь, Ирина, умерла от голода и болезней. Условия содержания детей поэтесса видела своими глазами - под видом крёстной матери она навестила детей.
Старшую дочь она потом забрала. Младшая погибла среди чужих людей.
Подробнее об этой истории можно прочитать в «Смерть Ирочки Эфрон».
На похороны дочери Цветаева не пошла, но написала очень грустное стихотворение о своих переживаниях.
Конечно, очень трудно было жить в Москве в отдельной квартире с двумя детьми, отказавшись от службы. И писать стихи было очень трудно, дети требуют большого внимания, питания. Цветаева тоже упоминала «прожорливость» двухлетней Ирины… Наверное, наши прабабушки не отдали своих детей в приюты потому что работали и стихов не писали.
Им было полегче, чем Цветаевой. Или Байрону. Или Руссо...
Можно писать одухотворенные строки о любви и о душе. Но поступать по-другому. И много лет люди будут восхищаться великими стихами и философскими трактатами, не ведая, что во время создания этих чудесных произведений где-то умирал с голоду или от тоски брошенный ребёнок автора. Плакал в одиночестве или просто молча лежал, отвернувшись к стене - когда понял, что никто не придёт утешить…
Но себя эти великие люди очень жалели. Свои переживания они понимали очень хорошо. И искренне недоумевали - почему такие страдания выпали на их долю? За что?
Хотя никаких особых страданий не было: ни голода, ни побоев, ни полной зависимости от других…
Философ Руссо жалобно написал о себе: “Одинокий, больной и всеми оставленный в своей постели, я могу умереть в ней от нищеты, холода и голода, и никто из-за этого не станет беспокоиться»… От голода и холода Руссо спасали многочисленные меценаты. O нем беспокоились друзья и та самая мать отданных детей.
Это великие люди, оставившие после себя великие произведения, которые учат разумному, доброму, вечному. A судьбы их детей мало кому известны; но об этом надо знать.
И надо помнить - ребёнок полностью зависит от родителя. Предать его легко! Он не сможет ни протестовать, ни отомстить, ни упрекнуть. Он до последнего дня будет надеяться, что за ним придут и спасут его, возьмут обратно! …
Поэт Шелли видел над морем у замка Байрона светлый образ маленькой Аллегры. Она улыбалась. Она все простила. Дети прощают…
/Автор Анна Кирьянова/
|
| |
|
|
| Миледи | Дата: Вторник, 18.11.2025, 11:17 | Сообщение # 665 |
|
Группа: Гости
| Президент, олицетворяющий мужество
Мы знаем, что Зеленский в Киеве в окружении своих генералов под защитой бункера, который ищут российские военные самолёты.
Но вместе с тем видели видео, где он с непокрытой головой, на улице, как молодой Черчилль, блуждающий по бедным районам Лондона во время немецких бомбардировок в сентябре 1940 года.
Я знаю, что он, как сообщает английская пресса, первый в составленном Кремлём списке подлежащих уничтожению людей и не могу забыть, как в прошлую пятницу, 25 февраля, он прощался со своими коллегами по zoom в ходе внеочередного саммита Европейского Союза:
«Возможно, сегодня вы последний раз видите меня живым».
Что такое величие? Настоящее величие, которому учила европейская рыцарская традиция?
Может быть, именно это. Этот тихий и гордый героизм.
Как в Альенде накануне штурма Ла Монеды эскадронами смерти Пиночета.
И как он сказал Байдену, предлагавшему эвакуацию: «Мне нужны боеприпасы, а не такси», и Путину, этому современному Пиночету: «Вы можете попробовать меня убить, я готов, потому что я знаю, что во мне живёт идея, и она переживёт меня»...
Впервые я увидел его 30 марта 2019 года за день до первого тура его невероятных выборов в рыбном ресторане возле Майдана. У меня только что закончился спектакль в Киевском университете: театральный монолог «В поисках Европы», который я тогда представлял в европейских столицах.
Встречу организовал мой друг Влад Давидзон. Сейчас он один из немногих оставшихся в Украине американских журналистов.
Владимир Зеленский был тогда совсем молод. Эдакий Гаврош в джинсах, поношенных кроссовках, чёрной футболке с потёртым воротником. Он провёл ночь на окраине Киева на катке, превращённом в кафе-театр, отмечая свой прошедший спектакль «Слуга народа» — прославивший его стенд-ап.
Мы говорили о Беппе Грилло, другом артисте-комике, основателе политической партии «Движение пяти звезд» в Италии. Зеленский терпеть не мог, когда я его сравнивал с Гриллой.
Говорили также о Колюше.
Его историю он плохо знал и его последний жест действительно не понял: Колюш выставил свою кандидатуру на выборы, но потом снял её. «Может быть, потому, что во Франции был великий человек, Франсуа Миттеран, и Колюшу не пришлось жертвовать собой?»
Говорили о Рональде Рейгане: о нём он знал всё.
Разве не он пришёл на канал 1+1, принадлежащий его спонсору, израильтянину-украинцу Игорю Коломойскому, чтобы озвучить документальный фильм об удивительной судьбе этого актёра из плохих вестернов, ставшего великим президентом?
Что такое величие? Настоящее величие, которому учила европейская рыцарская традиция?..
Мы также говорили о Путине и Зеленский не сомневался, что в день их встречи сумеет рассмешить его, как смешил всех в России:
«Знаете, я выступаю на русском; молодёжь в Москве обожает меня; они безумно хохочут от моих выступлений, но…»
Он заколебался… Потом, наклонившись над столом, понизил голос: «У этого человека нет взгляда. Глаза есть, а взгляда нет; или, если он есть, то ледяной, лишённый всякого выражения».
Другой темой нашего разговора было его еврейство.
Как молодой еврей, родившийся в Днепропетровской области в семье, уничтоженной Холокостом, мог стать президентом страны Бабьего Яра?
«Ну, это очень просто, — ответил он мне, хрипло рассмеявшись. — Антисемитов в Украине меньше, чем во Франции, а главное меньше, чем в России. Там, пребывая в поисках нацистской пылинки в глазу соседа, они уже не видят бревна в собственном. Не украинские ли части Красной Армии, в конце концов, освобождали Аушвиц?»
Наша вторая встреча состоялась на ежегодной конференции Ялтинской европейской стратегии, этого украинского мини-Давоса, созданного меценатом Виктором Пинчуком.
Здесь, как и каждый год, собрались известные геополитики, представители американской администрации, чиновники НАТО, действующие или бывшие европейские главы государств, интеллигенция.
Зеленский, теперь уже президент, выступил с мощной речью, где подробно изложил свой план борьбы с коррупцией, этой бедой для экономики страны.
Пришло время традиционного заключительного ужина, когда наш хозяин, между прочим, предлагает «сюрприз», который должен быть изюминкой этих дней: в один год это Дональд Трамп (тогда ещё кандидат), в другой — Элтон Джон или Стивен Хокинг…
Но на этот раз неожиданностью стало появление на сцене, лицом к столам, актёрской труппы, с которой новый глава государства выступал до своего избрания.
Они пародируют Меркель. Разыгрывают весёлый и непристойный разговор по WhatsApp между Трампом и Клинтоном.
А вот актёр, в роли Зеленского, играя сельского украинца, плохо говорящего на английском, делает вид, что ищет переводчика, и указывает пальцем, будто случайно, на настоящего Зеленского. Тот, не заставляя себя упрашивать, прыгает на сцену, дабы присоединиться к друзьям.
Вот такая ситуация.
Фальшивый Зеленский играет подлинного. Настоящий Зеленский играет роль переводчика фальшивого Зеленского. Фальшивый Зеленский произносит ерунду, что выставляет его на посмешище, а настоящий вынужден переводить.
Невероятное зрелище. Беспрецедентный случай, когда президент воюющей страны с удовольствием играет на сцене и меняется ролями со своим двойником.
И публика, столкнувшаяся с этой весёлой неразберихой между оригиналом и копией, с этой самоликвидацией растворившегося в своём двойнике президента колеблется между смехом, дискомфортом и шоком.
Зеленский в тот вечер пригласил нас в свой фильм или, скорее, в сериал, как Вуди Аллен со своей «Пурпурной розой Каира».
Когда шоу закончилось, я спросил его, что Путин в Москве может подумать о своём враге, спрятавшемся под маской и превратившемся в собственный симулякр и он дал мне ответ: «Это правда! Эта ситуация точно отсутствует в справочнике ФСБ! Но смех является оружием, и это оружие роковое для людей из мрамора! Поживём увидим…»
Мы снова встретились в прошлом году.
Я возвращался с репортажа на Донбассе, где выходил на линию фронта, от Мариуполя до Луганска, с элитными войсками новой украинской армии.
И когда мои фотографы Марк Руссель и Жиль Герцог разложили некоторые свои лучшие кадры на столе в парадном салоне, где нас принимали, мы увидели совсем другого Зеленского.
На одном из снимков, сделанном в Новотроицком, в изгибе старой извилистой траншеи, которая словно перенеслась сюда прямо из Вердена, он благодарил командира 10-го батальона горной десантной бригады генерала Виктора Ганущака.
На другом фото, сделанном в районе Миролюбовки под Донецком, он комментировал своему близкому советнику Андрею Ермаку уязвимость полигона, где, как доисторические стальные чудовища, стояли три орудия 155-мм.
На третьем, под Донецком, на разгромленной улице посёлка-призрака Пески, он знал точное количество отважных людей, которые, увязая в болоте и снегу, до сих пор держали оборону...
А в Золотом, вблизи Луганска, в лабиринте окопов, сделанных из досок, вкопанных в землю, он, только что проинспектировав перегруженных оружием Рембо, называл большинство из них поимённо, даже тех, у кого была камуфляжная краска на лице или капюшон на голове. Они стояли на страже каждые десять метров и казались очарованными ничейной землёй впереди.
Знал ли в тот день Владимир Зеленский, что Путин решил покончить с украинским демократическим чудом и с ним лично?
Понимал ли он, что никогда не будет смеяться вместе с человеком с холодными глазами и душой убийцы?
В тот момент я осознал очевидное:
Бывший клоун, актёр, артист и стендап-комик, о котором, как мне казалось, я всё понял во время гала-ужина в Киеве, превратился в полководца.
Я увидел, как он вошёл в высокое общество тех женщин и мужчин, которых я, от Республиканской Испании до Сараево и Курдистана, чтил всю свою жизнь, потому что они не созданы для этой свалившейся на них роли как беда.
Но они упорно приступают к работе и учатся воевать, хотя и не любят войны.
В его слегка располневшем силуэте, в чертах парня Бара, ставшего Дантоном, я увидел бойца, мужество которого сегодня поражает мир.
Зеленский может одержать победу.
Этот человек, который предпочитает умереть с оружием в руках, чем испытать бесчестие навязанной капитуляции, этот фальшивый комик, который вчера, кажется, сказал: «Всё потеряно, кроме чести» и который сегодня утром, после новой ночи бомбардировок, находит силы выступать перед своим народом и говорить ему, что он ещё свободный народ, это уже кошмар для Путина.
Если мы решим ему помочь, то есть дать пушки, самолёты и средства защиты, в которых он так нуждается, он может одолеть его.
Есть что-то от легендарных фигур варшавского гетто в его лице, счастливом вопреки бессоннице и уверенном вопреки страданиям, в этом настроении, которое его не оставляет даже под ракетными обстрелами.
Пусть с ним будут боги, ведь свободный мир, судьба которого тоже решается в битве под Киевом, нашёл в его лице героя, а принципиальная Европа — нового и замечательного отца-основателя.
Бернар-Анри Леви, французский философ, писатель, публицист, общественный деятель
апрель 2022года
|
| |
|
|
| papyura | Дата: Четверг, 20.11.2025, 09:28 | Сообщение # 666 |
|
неповторимый
Группа: Администраторы
Сообщений: 1644
Статус: Offline
| В израильском городе Ариэль есть памятник Николаю Блинову — русскому дворянину, который погиб, защищая евреев в житомирском погроме 1905 года.
Сто с лишним лет назад история этого человека, единственная в своём роде, потрясла многих людей в России. Его имя стояло первым в поминальных списках в синагогах. На стене одной из них на его родине установили мемориальную доску. Советская власть из 51 житомирской синагоги уничтожила 50, в том числе и эту.
Про Колю Блинова забыли.Но в 2010 году петербургский писатель, доктор культурологии, профессор Александр Ласкин опубликовал документальный роман «Дом горит, часы идут». В нём много героев, но в центре событий Николай Иванович Блинов, для которого с детства «не было чужих». Ещё учеником шестого класса гимназии он ездил в группе таких же детей, как сам, под Уфу, где свирепствовал голод, помогать в строительстве столовых и организации пекарен. В этой группе был и другой мальчик — Саша Гликберг, впоследствии Саша Чёрный...
Коля был страшно охоч до впечатлений от жизни, в которой всегда искал и находил что-то любопытное. Был великим оптимистом («для него клопы пахнут коньяком»), но не упрощал, а дотошно во всём разбирался.
Сразу после женитьбы Коля поступил на инженерный факультет университета в Женеве. А ещё играл в любительском театре, в том числе в пьесе Семена Ан-ского «Евреи», рассказывающей о погроме. Неравнодушный человек Коля Блинов стал, как пишет автор романа, «заложником этой пьесы». В 1902-м он вернулся на родину. Когда в 1905-м начался очередной житомирский погром, Коля вышел к черносотенцам как парламентёр. «Надо было выбросить белый флаг, а Коля протягивал вперед руки. Как бы говорил: вот и всё, с чем я иду к вам».
Не помог ничему; его били булыжниками, а потом штыком в лицо. 24-летний Коля Блинов погиб. У него остались жена и двое детей. Мать Коли обнаружила его тело в морге еврейской больницы среди ещё семнадцати жертв. В кармане пиджака лежало давно написанное письмо родным: он понимает, чем закончится дело, но не может поступить иначе. «Есть обстоятельства выше личных».
Смерть Николая вызвала очень сильную реакцию. Его родной брат Иван служил полицейским и к настроениям Коли относился понятно как: грозил расправой. Рука, мол, не дрогнет. Но в житомирской газете «Волынь», сохранившейся в Публичной библиотеке, Ласкин нашел заметку:
«Штаб-ротмистр И.И. Блинов явился к елизаветградскому общественному раввину инженеру В. Тёмкину и в его лице сердечно благодарил всех евреев за их теплое отношение к памяти его покойного брата и за помощь, оказанную ими его семейству».
Владимир Тёмкин впоследствии стал одним из основателей Государства Израиль, его именем назван район в городе Нетания.
Ещё одна героиня романа — Сарра Николаевна Левицкая.
Внучку декабриста Михаила Бодиско так назвали в честь бабушки-монахини, но в детстве из-за имени дразнили еврейкой. В своих мемуарах Сарра пишет, что уже в двенадцать лет задумалась: стала бы она хуже, родись еврейкой? И сама себе ответила: «Нет!»
Позже в книге знаменитого историка Семена Дубнова (некоторые части его «Всеобщей истории евреев» выходили в 1922–1923 годах в Москве и Петрограде) она обнаружила две строчки о Николае Блинове и была потрясена:
«Этот человек сделал то, что должна была сделать я»...
В царских тюрьмах Сарра Левицкая дважды сидела как эсерка. В сталинских лагерях тоже дважды — как эсперантистка. Освободилась с «минусом»: без права жить в Москве и Ленинграде. Поехала в Иваново, где создала движение эсперантистов. Но не забыла про Блинова: ездила четыре раза в Житомир, записывала воспоминания его родственников. Мечтала стать директором детского сада в Малеванке — том районе Житомира, где в начале века проживали погромщики, чтобы их внукам прививать уважение к евреям. Но это было нереально.
Даже родственники Блинова не могли взять в толк, чего хочет эта пожилая и явно вызывавшая подозрение женщина...
Из прощального письма студента Николая Блинова матери:
«Вместо веры в чудотворные иконы, в благочестивых попов, в их воззвания ко всеобщей любви я стал верить в людей, в то Божественное начало, которое двигает их на все хорошее и приближает к царствию Небесному, то есть к такому общественному порядку, который создаст всеобщее счастье… родная моя, отрешись на минуту, на одну только минуту, что я твой сын, стань выше этого и скажи положа руку на своё чистое сердце: должен же человек бороться со всем, что он признаёт помехой к достижению лучшей жизни. я знаю, что ты ответишь как человек, знаю, какую оговорку ты сделаешь. Но, дорогая, это несущественно — важен ответ, на котором мы сойдёмся как люди, а не оговорка, на которой ты будешь настаивать как мать».
Ласкин разыскал ученика Левицкой, Евгения Таланова, который, как выяснилось, сохранил её бумаги. Записи Сарры Николаевны дополнили историю. А основной архив Николая — сотни писем, рисунков, фотографий — Ласкину предоставила Зоя Томашевская, дочь выдающегося литературоведа и пушкиниста Бориса Томашевского и внучка Блинова.
Вскоре после публикации романа «Дом горит, часы идут» Ласкину пришло письмо из Израиля с приглашением приехать на открытие памятника Блинову. В университете города Ариэль решили увековечить его память. Кстати, ректор Ариэльского университетского центра — известный химик Михаил Зиниград, родом из Одессы, выпускник Днепропетровского металлургического института.
В конце января на территории кампуса была открыта стела с памятной надписью и посажено лимонное дерево. В торжественной церемонии участвовали студенты, преподаватели, министры, депутаты кнессета...
Александр Ласкин, как и другие, был тронут: «В этой стране считают своей обязанностью помнить прошлое. Буквально на каждом шагу кого-то вспоминают. Улица имени такого-то, больница имени такого-то. Школа детский сад.. Это такая система жизни. Когда пытаются никого не забыть. И вот в кругу их благодарности оказался русский студент. И это памятник первому русскому, который поставлен в Израиле. Ну если не считать Жаботинского и Голду Меир.В Яд-Вашеме есть несколько деревьев в честь русских людей, разумеется. Но это всё же не памятники...
Церемония была очень трогательная. Этот памятник для Израиля три дня был в главных новостях. Об этом сообщали телеканалы, радио, газеты. В Израиле не может быть памятника с изображением человека, поэтому это камень и доска, а на ней написано про его подвиг. Я был изумлён тем, что на всех компьютерах университета, а их там тысячи, целую неделю заставкой стоял портрет Коли Блинова. Вообще-то я десять книг написал. Отклик обычно скромный. Ну позвонит приятель, скажет, что прочёл.
А в данном случае слово оказалось делом. Фантастический результат».
Евреи помнят русского героя...
В Житомире роман Ласкина прочитали по интернету. Местный историк Евгений Романович Тимиряев изучает жизнь своих земляков, и в частности занимался отчимом Саши Чёрного — преподавателем гимназии Константином Роше, повлиявшим и на личность Блинова. Однако про Колю Блинова узнал впервые. Вместе с возглавляемым им «Русским содружеством» (плохого не подумайте, это всего лишь объединение русских в украинском городе) они решили увековечить память земляка…
Ольга Шервуд
|
| |
|
|
| отец Фёдор | Дата: Пятница, 05.12.2025, 13:25 | Сообщение # 667 |
|
Группа: Гости
| Легенда гласит, что джаз родился в Новом Орлеане и его родителями называют темнокожих музыкантов. Но если вы полистаете американский музыкальный справочник, то убедитесь в том, что не только они стояли у его колыбели: добрая половина звёзд раннего джаза были выходцами из черты оседлости Российской империи или же их потомками.
В конце 19 века по России прокатилась волна погромов, и около двух миллионов евреев покинуло неприветливую Родину. Куда только не заносила эмигрантов их горестная судьба: в Канаду, Южную Африку, Палестину, но большинство всё-таки мечтало оказаться в Америке.
Так попали в Новый Свет будущие родители Якоба Гершовича, которого весь мир теперь знает как Джорджа Гершвина...
Он появился на свет 26 сентября 1898 года в Бруклине у четы Моисея и Розы Гершовичей. Моисей был добрым и спокойным человеком.
 Мягкий как воск, он бесконечно любил красавицу жену и хотел лишь одного, чтобы она была довольна и счастлива, а семья не знала нужды. Он перепробовал множество профессий, но был непрактичным мечтателем, шолом-алейхемским человеком воздуха, и деньги у него текли сквозь пальцы как вода. Полновластной главой семьи была мать, она твёрдой рукой вела семью сквозь все трудности и бури нелёгкой жизни.
Жили не богато, но и не бедствовали. В доме было даже фортепьяно. Его купили не шумному и подвижному Джорджу, проводившему всё свободное время на улице, а тихому и послушному старшему брату Айре.
Джордж заинтересовался музыкой, услышав игру на школьном концерте еврейского вундеркинда Макса Розенцвейга, чья игра потрясла мальчика, и он сам страстно захотел заниматься музыкой. Судьба свела Джорджа с талантливым учителем Чарльзом Хамбитцером, моментально оценившим его редкостный талант.«Мальчик – гениален никаких сомнений; он сходит с ума от музыки и не может дождаться следующего урока. Время не существует для него, когда он играет».
Америка всегда была огромным плавильным котлом, в который все живущие на новой родине добавляли свои мелодии. Воздух её улиц был наполнен музыкой марширующих духовых оркестров, креольскими мелодиями, клезмерскими мотивами, ариями итальянских опер и негритянским церковным пением.
«Я слушал не только ушами, я слушал нервами, умом и сердцем, слушал с таким увлечением, что буквально пропитывался музыкой. Я шёл домой, но музыка звучала в моём воображении. Я садился за фортепиано и повторял услышанное», – описывал свои чувства Джордж.... и в 15 лет бросив школу, связал свою жизнь с музыкой.
Карьера Гершвина началась на знаменитой музыкальной 28-й улице Нью-Йорка Тин-Пэн Элли, что в переводе значит «Аллея лужёной посуды». Тин-Пэн Элли была буквально нафарширована нотными издательствами и магазинами. Звуки инструментов неслись из всех окон, создавая немыслимую какофонию. Кто-то сравнил эти звуки с огромной кухней, где хозяйки всё время гремят сковородками и жестяными кастрюлями. Название быстро прижилось и словечко «Тин-Пэн-Элли» вошло в обиход как символ американской песенной «кухни».
В один прекрасный день пятнадцатилетний Джордж, сел играть на рояле перед менеджером музыкального издательства «Ремик и К» и был принят на должность плаггера - пианиста, который торгует песнями.
Он наигрывает их на пианино для покупателей, подбирает репертуар исполнителям, и создаёт успех «своим» песням, насвистывая и напевая их во всех людных местах города. Эта должность была весьма скромной, но никто из педагогов не смог бы научить Джорджа тому, чему он учился сам, торгуя песнями: он научился понимать как на кухне Тин-Пэн-Элли «варится успех»...
Талантливый, красивый, всегда улыбающийся, энергичный и остроумный, Джордж скоро стал заметной фигурой на Аллее лужёной посуды. Скоро ему самому захотелось сочинять шедевры.
Летом 1916 года популярная молодая звезда София Гукер впервые исполнила на Бродвее его песенку «Я становлюсь девушкой».
Гершвин описывал это событие со свойственным ему юмором: «Всю ночь я не смыкал глаз и мысленно спел «Я становлюсь девушкой» двести раз, каждый раз находя в ней всё новые перлы. Устал я смертельно. Под утро я возненавидел эту мерзкую песенку, убеждённый в её кромешной бездарности»...
Но настоящая слава пришла, когда популярный еврейский певец Эл. Джолсон спел его песню Swanee. Вся Америка точно помешалась на ней. За год было продано более двух миллионов пластинок и свыше миллиона экземпляров нот.
Так началась его музыкальная карьера.
Джордж Гершвин написал около 300 песен и постоянным соавтором стал его старший брат Айра.
Едва ли можно найти столь не похожих друг на друга людей как братья Гершвины.
Джордж заводной, шумный, общительный и нервный, он весь движение, всегда окружён друзьями, всегда в центре событий. Айра уравновешен и спокоен. Блаженно растянувшись на диване, не спеша, выкуривая одну сигару за другой, он мог не выходить из дома по нескольку дней, наслаждаясь покоем и тишиной.
Джордж был общепризнанным светским львом и покорителем женских сердец. Его романы с первыми красавицами Америки заполняли колонки светской хроники.
Айра же в отношениях с женщинами просто поражал своей наивностью. Его счастливый, долгий и единственный брак не состоялся бы никогда, если бы девушка, в которую он был молчаливо влюблён много лет, не выдержала и сама, наконец, не предложила ему руку и сердце...
Джордж – идеалист, витающий в облаках, он жил с сознанием своей высокой миссии художника, был одержим музыкой и мог работать где, когда и сколько угодно.
Айра, в отличие от брата, обладал холодным, расчётливым умом и был реалистом, твёрдо стоящим обеими ногами на земле.
В одном, пожалуй, Джордж и Айра были схожи – и тот и другой стремились достичь в своём деле настоящего мастерства.
Годы «восхождения» молодого композитора совпали с окончанием первой мировой и началом джазовой экспансии, а Гершвин был одним из первых композиторов, кто по-настоящему понял его возможности.
Двадцатые годы в Америке называют «веком джаза».
Чикаго и Нью-Йорк стали великими столицами новой музыки. Пластинки Луи Армстронга, Дюка Эллингтона, Пола Уайтмана расходились миллионными тиражами, а в клубах и танцзалах, где они играли, яблоку негде было упасть. Радио принесло джаз в каждый дом и, естественно, это не могло пройти мимо Джорджа.
В 1924 году Америка отмечала 100–летний юбилей Авраама Линкольна и Полю Уайтмену, руководителю одного из самых больших белых оркестров, предложили выступить на концерте, посвящённом этой дате. Уайтмену хотелось сыграть что-то новое, не звучавшее на эстраде. Он попросил Гершвина написать музыку специально для этого выступления. Джордж согласился и мгновенно забыл об этом.
Каково же было его удивление, когда за месяц до концерта он прочёл в «Нью-Йорк таймс», что знаменитый композитор Джордж Гершвин пишет для Пола Уайтмена новое произведение, которое обещает быть шедевром.
Гершвин схватился за голову, однако нужно было срочно что-то делать...
Вначале он хотел ограничиться простым коротеньким блюзом, но, вспоминает Джордж Гершвин,«внезапно мне пришла в голову идея. Так много все болтали об ограниченности джаза, что я решил разбить одним ударом эту ошибочную концепцию. Вдохновлённый этой целью, я принялся писать с непривычной скоростью. У меня не было ни плана, ни структуры. Я слышал рапсодию как музыкальный калейдоскоп Америки – наш кипящий котел, нашу многонациональную энергию, наши блюзы, нашу столичную суету»...
С 7 января по 4 февраля 1924 года гостеприимная, шумная, всегда полная друзей, квартира Гершвина закрыла двери для всех посетителей. Всюду – на рояле, на столе и на полу были разбросаны нотные листы.
Работали так: Гершвин писал клавир рапсодии для двух фортепиано, оставляя пустые строчки для импровизаций пианиста. Как только лист заполнялся, его брал аранжировщик и оркестровал музыку для джазового состава. Затем ноты поступали к Полю Уайтмэну, и он начинал репетицию с оркестром. Своё детище Гершвин назвал «Рапсодия в стиле блюз». Слово Blue по-английски, означает не только синий или голубой, но и “хандра, печаль и блюз". Так что получается нечто вроде «Рапсодия в грусти», «Голубая Рапсодия» или «Рапсодия в стиле блюз».
Премьера состоялась 12 февраля 1924 года, и эта дата стала поворотной в жизни и музыкальной карьере Джорджа Гершвина.
«Те, кто хоть раз слышал Гершвина в «Рапсодии в стиле блюз», тот никогда этого не забудет. Разлетавшийся по залу блеск, виртуозность и точность ритма в его игре были невероятны.
Он «заводил» оркестр и публику, буквально «сдвигая их с места» и это просто «наэлектризовывало воздух», писали об этом концерте его современники.
Гершвин проснулся знаменитым, и слава его вскоре достигла Европы:
«Рапсодию» играют в Париже и в Лондоне, где Гершвина ждал настоящий триумф. Джордж был нарасхват. В его честь дают обеды и приёмы, а будущий король Георг V дарит ему свой портрет с надписью «Джорджу от Джорджа».
Вместе со славой пришёл и достаток.
В 1925-м Айра и Джордж покупают пятиэтажный дом на 103-й улице Нью-Йорка, куда и перебирается всё многочисленное семейство Гершвиных.
В 1928 году Гершвин вновь гастролирует по Европе. Лондон, Вена и, наконец, Париж.
Этот город в те годы был магнитом для богемы, слетавшейся туда со всего света. Но не только феерический расцвет искусства в 20-е привлекал американцев: Европа за время войны обнищала, и на полновесные доллары можно было жить припеваючи.
Из Парижа Гершвин привозит замысел «Американца в Париже». Премьера, которого состоялась 13 декабря 1928 года в Нью-Йорке, и вскоре «Американец» вошёл в постоянный репертуар многих джазовых и классических оркестров мира.
В 1933-м Джордж Гершвин на вершине славы, у него солидный годовой доход, его имя гремит по обе стороны океана, им написано множество популярных песен и поставленных на Бродвее мюзиклов.
Он перебирается из общего семейного дома в новую двухэтажную квартиру, состоящую из четырнадцати жилых комнат, гимнастического зала, зала для приёмов и английского сада. Квартира была элегантной и респектабельной, интерьер и мебель проектировались по эскизам лучших американских декораторов. У композитора еженедельно собирался кружок близких ему друзей, время и день могли меняться, но содержание никогда – главными действующими лицами этих встреч были только он и его музыка, и не было на свете более счастливого человека, чем Джордж Гершвин, садящийся за рояль.
Следующий 1934 был для Гершвина годом невероятной активности. Он начался с турне по Америке, в котором за 29 дней было дано 28 концертов. Гершвина приглашают на радио, и теперь каждый понедельник и пятницу блистательный ведущий выходит в эфир.
Джордж загружен и просто не понятно, как среди этой массы дел он находит время и силы для работы над своим самым знаменитым и значительным произведением – оперой «Порги и Бесс»...
Началось эта история в середине 20-х, когда Гершвин прочёл книгу Хэйворда «Порги и Бесс». Колоритный быт чернокожего населения американского юга, история любви калеки Порги и красавицы Бесс, нежность и страсть, предательство и верность, любовь и измена. О таком сюжете для оперы, можно было только мечтать. Прошло много лет, и Гершвин вернулся к идее написать оперу по этой книге.
В июне 1934 года Джордж Гершвин вместе с кузеном Гарри Боткиным, отправились для сбора материала на остров Фолли-Айленд. В рыбацкой деревушке друзья жили настоящими дикарями. В маленьком деревянном домике были две железные кровати, таз для умывания и старенькое пианино. Гершвин забыл о своих щегольских привычках, ходил полуголый в шортах и сандалиях, отрастил бороду, был весел и счастлив.
Собирая музыкальный материал для оперы, он облазил весь остров вдоль и поперёк, пропадая на плантациях, в местных церквях и лавках. В конце лета Джордж и Гарри возвращаются в Нью-Йорк. Полтора года продолжалась работа над «Порги» и всё это время Гершвин жил с уверенностью, что опера будет лучшей его работой. На последней странице рукописи значится дата: 23 августа 1935 года...
«Метрополитен-опера» предложила контракт на постановку оперы, но Гершвин отказался – темнокожие певцы не допускались на эту сцену, а композитор не мыслил себе других исполнителей. Оперу поставили в Бостоне.
Премьера состоялась 30 ноября 1935 года. Публика приняла оперу с огромным энтузиазмом. Газеты после премьеры писали, что никогда прежде американская музыка не сверкала таким разнообразием народных интонаций. Блюзы, спиричуэлс, духовные гимны, элементы джаза и классика сливались в одну упоительную музыкальную ткань. Вслед за Бостоном опера была поставлена в Нью-Йорке, Филадельфии, Питтсбурге, Чикаго, Детройте и в Вашингтоне.
Но вскоре переутомление дало себя знать. Гершвина начали мучить головные боли и бессонница, он стал раздражительным и вспыльчивым. Врачи отправляют его отдохнуть в Мексику, но непонятная болезнь продолжало подтачивать его здоровье, ему становилось всё хуже и хуже, и однажды он потерял сознание на одном из концертов...
Джорджа помещают в клинику. 8 июля врачи убедились в том, что перед ними тяжёлый случай рака мозга. Предстояла серьёзная операция. Знаменитый нейрохирург Денди был в отпуске и по распоряжению правительства два эсминца разыскали в океане его яхту и доставили профессора в клинику, где находился Гершвин, но операция не внесла изменений в положение больного.
11 июля 1937 года Джордж Гершвин в возрасте 38 лет скончался...
«Многие композиторы ходили вокруг джаза, как коты вокруг тарелки с горячим супом, ожидая пока он остынет, чтобы насладиться им, не опасаясь обжечь языки, поскольку они привыкли к тепловатой, дистиллированной жидкости, приготовленной поварами классической школы. Леди Джаз, украшенная интригующими ритмами, шла танцующей походкой через весь мир, вплоть до эскимосов на Севере и полинезийцев на Южных островах. Но нигде ей не встретился рыцарь, который ввел бы её как уважаемую гостью в высшее музыкальное общество. Джордж Гершвин совершил это чудо. Он смело одел эту крайне независимую и современную леди в классические одежды концерта и до сих пор многие поколения музыкантов и слушателей наслаждаются музыкой великого композитора Джорджа Гершвина», – дирижёр Уолтер Дамрош.
Автор: Юлия Королькова
|
| |
|
|
| papyura | Дата: Среда, 10.12.2025, 11:53 | Сообщение # 668 |
|
неповторимый
Группа: Администраторы
Сообщений: 1644
Статус: Offline
| Мама Джудитта
В далёком 1927-м невеликое семейство из южной провинции Фоджи (регион Апулии) двинулось на север Италии в поисках нового места жительства. Предчувствие большого экономического кризиса, запах приближающейся войны не давали тогда покоя многим миллионам эмигрантов, которые с прокопчённого, жаркого, спокойного юга перемещались в сторону туманного, суетного, многолюдного севера.
Леонтино Челентано и Джудитта Джува первоначально нашли пристанище в провинции Пьемонт, а затем по просьбе Джудитты решили идти дальше, в Ломбардию, и сняли маленький домик в деревушке Робекко, недалеко от Милана, в провинции Монца.
Лео было 37 лет, Джудитте — 30. Оба они занялись текстильным делом: он работал продавцом белья, а она принялась за единственно известное ей ремесло — шитьё. Семья, как говорится, была уже укомплектована. Старшая дочь Роза родилась в 1917 году, за ней — единственный сын, Алессандро, 1920 года, потом Мария, 1922 года, и маленькая Адриана, родившаяся в 1925 году.
В 1934-м умирает от лейкемии младшая дочь — Адриана. Девочке было девять лет, и она знала, что умрёт. Она была не по годам религиозна и успокаивала всех домашних, заранее оплакивающих её, что в смерти нет ничего страшного и она просто уходит туда, где лучше.
Джудитта Джува была женщиной с сильным характером. Южанка с живыми глазами и массивной фигурой. В отличие от своего спокойного и молчаливого мужа Лео, она обладала завидным темпераментом и юмором и стойко приняла удар судьбы.
Дабы не показывать своего горя окружающим, она устроила маленький алтарь в своей комнате, где многие годы стояла фотография младшей дочери, а в надежде как-то избавиться от печальных воспоминаний, семья сменила место жительства ещё раз.
Теперь Леонтино и Джудитта выбрали Милан и нашли дом на маленькой улочке, в двух шагах от Центрального вокзала. Улица носила имя немецкого композитора Христофора Глюка (via Cristoforo Gluck).
Практически сразу после переселения случилось такое, о чём ни Джудитта, ни её вечно работающий муж и подумать не могли... Плохо почувствовав себя и поставив самой себе сомнительный диагноз, Джудитта долго не решалась пойти к врачу. Она думала, что тяжело больна, и в душе прощалась с семьей, не зная, как объявить домашним о своей болезни...
Вконец замучив себя подозрениями, практически в слезах, она всё же решилась открыться местному доктору и узнать, что с ней происходит.
Когда врач с довольной улыбкой объявил, что её «болезнь» протекает нормально и синьора скоро в пятый раз станет мамой, она даже рассердилась:— Да что за глупости вы говорите? В моём возрасте уже не рожают детей!
Новость настолько её расстроила, что она долго не могла признаться самой себе в том, что беременна, не говоря уже о муже и взрослых детях. Старшая дочь Роза, недавно вышедшая замуж, сама заметила «интересное положение» матери и старалась её ободрить:
— Будет вам с отцом радость, когда мы все уйдем из дома!
— Не будет никакой радости, — упорствовала Джудитта. — Дети старых родителей долго не живут. Вот увидите — родится либо мёртвым, либо скончается вскорости. В моём-то возрасте такое недоразумение — стыдно людям в глаза смотреть!
Леонтино, узнав о случившемся, обрадовался, но, заметив, как жена все оставшиеся месяцы утирает потихоньку слёзы, тоже смирился с мыслью, что никакого ребёнка не будет. Итак, особой радости не было ни у кого, и, выполняя наказ матери, никто и не думал готовиться к рождению дитя. Не позаботились ни о вещах, ни о кроватке, ни об имени будущего малыша. О том, что в семье появится младенец, не говорили вообще.
Но неизбежное невозможно было остановить...
В рождении малыша было что-то мистическое с самого начала... Мало того, что ему довелось родиться на улице, носившей имя композитора, что само по себе предначертало судьбу будущего музыканта, он ещё и умудрился родиться в день шуток и розыгрышей: его отмечают через две недели после католического Рождества и называют в Италии днём ведьмы Бефаны, которая приходит к маленьким детям навести беспорядок и пошутить.
Он родился 6 января 1938 года, как по заказу, в день юмора, туманным, тихим утром наступившего дня Бефаны.
Старший сын, Сандро, сбегал за старой бабкой, которая еле дошла до квартиры соседнего дома № 14, чтобы помочь роженице. Семейство, немного встревоженное ранним пробуждением, собралось на кухне и мирно подрёмывало за общим столом. Через некоторое время повитуха вышла из комнаты и, не сказав ни слова, удалилась.
Проводив её взглядом, все встали и, особо не сговариваясь, решили помолиться об усопшем ребёнке... ведь старуха ничего не сказала, и они сложили руки в молитве.
В полнейшей тишине внезапно раздался оглушительный детский крик. Он был таким громким и нежданным, что все буквально подпрыгнули от испуга. Кричать мёртвый ребёнок не мог, и, глядя друг на друга с безрассудным видом, они стали понимать, что ребёнок... РОДИЛСЯ и жив!
С того самого момента спокойствие в семье Челентано закончилось: размеренность и однообразие, обнявшись, тихо ушли по улице Глюка далеко, потому что больше ни в этом доме, ни в домах напротив, ни на всей улице и даже во всем привокзальном квартале им места не было.
Не выбрав имя заранее, они назвали мальчика Адриано в честь умершей за четыре года до его рождения сестры...
И всё-таки радость пришла и надолго поселилась в этом семействе, которое недосыпало по ночам, слушая первые песни маленького Адриано, а позже выискивало его по всему району Центрального вокзала.
Родным приходилось улаживать дела с соседями, приносившими «новости» о его проделках и требующими строго наказать мальчишку, от которого нет житья и которого нужно избегать как чумы... И вообще «провокатор» он и «босоногое землетрясение», приключившееся со всеми добрыми жителями привокзального квартала!
Именно эти два прозвища получил Адриано в детстве.
Его не наказывали. Обещали всем «страждущим» соседям, что он получит по заслугам, но не наказывали. В семье не могли не любить его. Один маленький человек среди взрослых: улыбающийся, худенький, с большими карими глазами и пушистыми ресницами. Он очень походил на мать, которая, стесняясь своей беременности, пророчила будущему ребёнку скорую смерть, а после не могла надышаться на ещё одного сына, такого живого, любознательного и подвижного. Он был даже слишком живым, как бы назло всем предсказаниям матери, словно решил поломать в доме все традиции и устои.
Тем временем шла война. Отец Адриано, не попавший под мобилизацию по возрасту, ушёл из текстильной лавки и начал работать в депо рядом с домом, потому что там можно было получать уголь для обогрева дома. Милан — северная столица Италии, красавец-город — превратился на несколько лет в серый город-призрак, где люди страдали от постоянного голода и холода.
В дом Челентано приходило много людей. Зная о том, что там всегда горел огонь в печи и было тепло, они стекались сюда погреться под разными предлогами. Добрая Джудитта принимала всех, по возможности, предлагая скромное угощение, а зачастую и радуясь тому, что приносили соседи к совместному столу.
Так они и переживали вместе годы войны. Практически все соседи были «пришлые», коренные миланцы не селились в этом районе. Переселенцы с юга отличались не только внешне, своей смуглостью, но и языком.
Ломбардийцы презрительно называли этих людей «террони» — южане.
Они были всегда как бы разъединены, юг и север Италии, на два отдельных государства. Различались их традиции и язык. Иногда люди с юга страны специально, чтобы развлечь друг друга, начинали говорить на своих наречиях, и детям это казалось смешным коверканьем языка.
Обычно такие застолья заканчивались пением. В песнях они тосковали по утерянной, тёплой любимой Родине, по необыкновенному простору и лазурному морю, свежести морского ветра и голубоватой туманности оливковых рощ. Вспоминали горячие камни мостовых и бескрайнее, синее южное небо...
В семье играли сразу на нескольких инструментах. На гармонике, мандолине и гитаре. Все пели с большим удовольствием. Особенным голосом отличался Алессандро, который пользовался большим успехом у всех девушек района ещё и потому, что красивый парень занимался боксом. Сандро мечтал сделать из младшего брата настоящего боксёра. Так как ничего путного и приличного, по его мнению, из него получиться не могло и единственное, чем младший брат занимался с удовольствием и умением, была драка: Адриано был бессменным участником всех дворовых разборок и походов своего района на соседний район Самартини.
Друзей, приятелей, просто знакомых у него было всегда очень много, и загнать домой или дождаться его прихода поздним вечером было нелегко. Улица, которой заканчивался район города, переходила в поля и большой сад, где иногда можно было поживиться кочаном кукурузы или нарвать яблок...
С ранней весны до глубокой осени ребята бегали босиком и на задубевшие ступни ног надевали ботинки только тогда, когда начинались холода или приходилось идти в школу. Но как только учитель отворачивался и выходил из класса, ботинки немедленно снимались под партой, и домой они шли довольные и счастливые уже босиком, неся свою обувь, связанную шнурками, перебросив через плечо. Таким образом, ботинки не снашивались и передавались по наследству очередному подрастающему племяннику.
Адриано везло особенно. Так как он был младшим из старшего поколения и старшим среди детей родных, то донашивать обувь и вещи ему было не за кем и он всегда получал что-то купленное специально для него. Часто мама шила на детей сама. Возможно, поэтому, став богатым человеком, Адриано всегда заказывал себе одежду и обувь у портных и сапожников, не доверяя особо модным магазинам Милана, и тем самым смог создать свой оригинальный стиль.
В 1943 году, в октябре, случилось второе мистическое событие, трагическое для многих жителей района Центрального вокзала.
Адриано только недавно стал посещать школу на улице Сондрио, и каждый поход туда давался ему с трудом. Он отлынивал, как только мог и когда только мог, ссылаясь то на неожиданную болезнь, то на плохой сон (чем никогда не страдал), то на плохую погоду, придумывая тысячу причин, по которым он не может пойти в школу.
Удивительное дело, но в тот день мама Джудитта, по каким-то не понятным ей самой причинам, разрешила ему остаться дома. Позже она всегда, вспоминая этот случай, приписывала его Проведению, потому что в тот день небольшая школа на виа Сондрио подверглась бомбардировке и практически все дети погибли под обломками здания.
Маленький Адриано, не понимая всего ужаса происходящего, не мог нарадоваться тому, что ему не надо какое-то время ходить в школу, в то время как оба родителя сотрясались от одной только мысли, что и их ребёнок мог бы погибнуть. Сам Адриано, уже взрослым узнав об этом случае от матери, тоже считал, что Бог (в существовании которого он не сомневался никогда) предназначил его для некой миссии, особого Пути и поэтому уберёг тогда от верной смерти.
Милан постоянно бомбили. Вторая мировая стала серьёзным испытанием для его жителей и только в апреле 1945 года Милан был освобождён от фашистов.
На улице Глюка рёв сирен раздавался иногда по несколько раз в день. Отец Адриано, боязливый и нерешительный от природы человек, бежал поспешно в ближайшее бомбоубежище, одеваясь на ходу. В то время как мать в один прекрасный момент решила больше никуда не ходить и сказала с присущей ей смелостью и достоинством: «Пусть мы умрём здесь, как люди, а не как крысы в этом подвале! Если нам суждено умереть, то лучше вместе!»
Так они и стояли, обнявшись посреди комнаты, под рёв сирен и шум пролетающих самолётов. Высокая, немолодая женщина и маленький мальчик, прижимавшийся изо всех сил к матери и закрывавший уши, чтобы не слышать звука моторов ужасных небесных птиц.
«Моя мама была подобна горе! Когда она умерла, мир стал маленьким. Он сузился. Я никогда не жалел, что у меня не было молодой матери. Для меня мать должна быть именно такой, какая была у меня. Все остальные, молодые матери, кажутся мне ненастоящими. У неё были глаза такого же цвета, как мои, и мы были очень похожи. Она была очень цельная, немного комичная и весьма симпатичная женщина. Я чувствовал себя рядом с ней всегда маленьким, даже когда вырос и она стала ниже меня. Она была сильной. Вернее, я считал её сильной, потому что все так считали и потому что она сама так говорила, она говорила мне: «Ты сильнее меня. В тебе есть ещё больше силы, хотя у меня все всегда ходили по струнке!»
Когда она умерла, я не плакал, хотя все вокруг очень плакали, не мог плакать, несмотря на то что чувствовал огромную боль внутри себя. Я не плакал, потому что знал, что она очень меня любила. Больше, чем остальных детей. Эта любовь всегда поддерживала меня. Она всегда догадывалась, что со мной происходит, и говорила: «У тебя что-то не так. Я тебя знаю, не говори, что всё в порядке, я все вижу и так». Она всегда находила нужные слова для меня.
Когда умер мой отец, мы переехали из дома, который я так любил. Моя сестра вышла замуж, и мы с матерью, которая стала вдовой, получили небольшую компенсацию по случаю смерти отца. Мама сказала, что мы переселимся в другой, лучший дом, где будет ванная комната и отдельный туалет.
Мы должны были жить у моей сестры. Я чувствовал себя очень несчастным. Я не мог расстаться с этой улицей, не мог представить, что есть жизнь вне этого дома. Без этих людей, знакомых мне с детства, без этого рыбного рынка и полей, которые начинались сразу за домом. Когда мы всё же уехали, я плакал много месяцев и каждую свободную минуту бежал опять туда, на улицу, где закончилось мое детство. Мама, наблюдая за мной, наконец поняла, что для меня это было очень серьёзно, и однажды сказала: «Знаешь?! Мы вернёмся на улицу Глюка. Я, наверное, смогу устроиться консьержкой, и мы снова будем жить там вдвоем, ты и я...»
Но мы не вернулись. Никогда больше не вернулись туда. Улица изменилась, поля застроили, здание вокзала расширили, и наш дом больше не был тем домом на окраине Милана.
(Из книги Адриано Челентано «Рай — это белый конь, который никогда не устаёт»)
Мне часто приходилось читать о Челентано, что понять его до конца невозможно и никогда нельзя предсказать, что вдруг он предпримет, что скажет или сделает в следующую минуту. Думаю, читая эту книгу, вы постепенно сможете разобраться в том, где он черпает свой оптимизм, свою оригинальность и в чём заключается его феномен. Безоговорочная любовь, окружавшая его с детства, — вот одна из прививок иммунитета к этой жизни. Не знавшая никаких методов воспитания и не пытавшаяся приструнить своего неудобного для окружающих сына, мама Джудитта воспитала человека, уверенного в своей избранности. В общем-то не красавец, Адриано рос с ощущением того, что он особенный, нравится всем и всё делает правильно.
Человек любящий себя и других, начинает излучать любовь изнутри. Этот свет, передающийся другим, и называют обаянием. Внутренняя гармония, достигаемая единством души и разума — вот то, что становится заметно через несколько минут общения с такими людьми.
До конца жизни своей матери Адриано сохранил с ней самые нежные и трогательные отношения, а мама очень гордилась своим сыном-артистом и, несмотря на большую разницу в возрасте, была большой любительницей рок-н-ролла, его первой слушательницей и поклонницей. Позже Адриано, отправляясь в путешествия, старался брать свою маму с собой. Ему очень хотелось, чтобы она увидела мир. Вместе они побывали в Германии, Франции, Бельгии и Швейцарии.
Из книги Ирины Файт «Адриано Челентано. Неисправимый романтик и бунтарь»
|
| |
|
|
| Златалина | Дата: Воскресенье, 14.12.2025, 11:17 | Сообщение # 669 |
 дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 360
Статус: Offline
| Клод Дебюсси (Claude Debussy)
Если тебя нет, зачем тогда фиалки?
Банкир Сигизмунд Бардак сидел в своём кабинете и просматривал секретные счета. Он нервничал. Гость, которого пригласила на беседу с ним его жена Эмма, опаздывал. Банкир поднялся, взял трость, надел шляпу и собирался уходить, но именно в это время слуга доложил о приходе делового гостя, Клода Дебюсси.
Несмотря на солнечный день, композитор был в чёрном; изысканно вежливый, он собирался говорить с господином Сигизмундом Бардаком о способностях его сына Рауля. Но банкир только спросил: сколько раз в неделю тот будет заниматься с сыном, сколько это будет стоить и сможет ли он научить его сочинять музыку?! Клод Дебюсси слегка улыбнулся и ответил: "Сие зависит не от меня, а от Бога", резко повернулся и вышел первым.
Проходя мимо гостиной, он увидел Эмму, в лёгком шифоновом платье, элегантную, улыбающуюся. Она пригласила его зайти. Она уже поняла, что разговор не состоялся, и ей хотелось изменить настроение композитора. Эмма попросила его сесть за фортепьяно. Но Клод был явно не в духе. Поцеловав ей руку, он ушёл и долго бродил по улицам Парижа, раздумывая об участи композитора, его вечной бедности, зависимости от сильных мира сего...
Что толку иметь огромный талант, если его не ценят и не уважают? По старой памяти он зашёл в свое любимое кафе "Шануар". Кофе, бокал красного вина, беседа с другом, известным критиком, ненадолго заглушили досаду от встречи с банкиром.
Уже поздно вечером композитор отправился домой. Кажется, впервые ему не захотелось встретиться с женой, прелестной блондинкой из Бургундии, Лили Дебюсси. Она теперь часто оставалась ночевать в своём Ателье в центре Парижа, где показывала роскошные туалеты приходящим сюда "дорогим дамам"...
Войдя в подъезд, Клод кивнул консьержке, а она бросилась к нему, указывая на огромную корзину роз, стоявшую у окна. "Это Вам, господин Дебюсси, принёс посыльный". Он бережно взял корзину, почувствовав дивный аромат роз. Поднялся к себе. Лили не было. Он прошёл в кабинет и поставил корзину на стол. Сняв обёртку, увидел визитную карточку Эммы Бардак, на обороте которой было написано: "Клоду Дебюсси с нежностью".
Он долго смотрел на эти цветы, а потом сел и написал: "Я перецеловал каждый лепесток этих роз, как целуют любимые уста. Цветы так свежи, как будто только что сорваны, на них лежит то ли роса, то ли вечерняя влага, то ли Ваши слёзы. Я вдыхаю их запах и ощущаю аромат духов. А они мне говорят что-то такое, что невозможно выразить на человеческом языке. Я счастлив..."
Утром письмо было отправлено с посыльным.
Так начался их бурный роман. Они виделись ежедневно, встречаясь в Булонском лесу. Клод Дебюсси приносил ей листки нот, каждый день он писал для неё то романс, то эскиз из фортепьянного произведения. Она великолепно читала ноты и радовалась его вдохновению.
Иногда Эмма приглашала его в роскошные салоны своих друзей, там она пела, а он садился за рояль...
В августе 1904 года Эмма с друзьями решила отправиться в Англию - отдохнуть, походить в музеи, на концерты...
Дебюсси, нетерпеливый и страстный, нагнал компанию и... украл Эмму. Вдвоём они отправились на остров Джерси. Эмма увидела в одном из холлов отеля рояль, который тотчас же перекочевал в их номер. И Клод Дебюсси начал писать одно из самых светлых своих сочинений - "Остров Радости". Здесь всё сверкает: море, солнце, небо, человеческие глаза. И слышится шелест трав и шёпот признаний.
"Остров Радости" - это признание Клода Дебюсси в любви, признание, выраженное в ликующих звуках.
Они решили не расставаться...
Париж встретил их холодно. Каждому предстоял развод.
Банкир был поражён решительным объяснением с ним Эммы. Разговор длился несколько минут. Сигизмунд Бардак сообщил, что уходит и оставляет дом детям. Вряд ли он печалился, так как вскоре публично объявил о своей связи с известной актрисой...
Зато настоящая трагедия разыгралась в доме Дебюсси. Клод с грустью сообщил Лили, что никогда её не забудет, но ничего не может с собой поделать. Эмма целиком заполонила его сердце. В ответ разразился грандиозный скандал - Лили кричала, билась в истерике, рвала его ноты...
Дипломатичный Дебюсси покинул дом.
Он был на улице и поэтому не слышал раздавшегося выстрела, но его услышала консьержка. Вбежав в квартиру, она увидела Лили в луже крови. Рядом с ней валялся револьвер. Друзья разыскали Дебюсси лишь ночью и тотчас поехали с ним в больницу. Жизнь Лили висела на волоске... Пуля попала в сердце.
Она лежала в больнице более полугода, а когда вышла, ей подали счета за лечение и лекарства. Неоплаченные счета потрясли всех. Париж разделился на два лагеря: одни были за Клода, другие - против него. Знаменитые композиторы, критики, поэты решили вскладчину оплатить счета.
Но они не простили этого Клоду Дебюсси. Лили была сломлена... И сказала в суде, что она не даст развода. И всё же...
Клода Дебюсси многие любили, его обаяние, притягательность, очарование его музыки снискали массу поклонников. Среди них были и крупные издатели. Знаменитая фирма Дюран-Дюран предложила ему выплату ежемесячных, и немалых, гонораров в счёт будущих сочинений.
Это помогло влюбленным купить в центре Парижа, на улице Альфо, квартиру. Вскоре Эмма почувствовала, что ждёт ребёнка, и чета уехала в Англию. Дебюсси ждал с нетерпением рождения сына или дочери. Он никогда не имел детей. А ему уже за сорок!
Раннею осенью чета решила поехать на южное побережье, в городок Истборн. Они гуляли, музицировали, но и здесь Клод Дебюсси писал: закончены "Маски", "Море" (Три симфонических эскиза). "Галантные празднества"...
Здесь Эмма родила дочь, в имени которой - Клод-Эмма - слилась их любовь.
...Наконец Лили предложила Клоду дать развод, но с условием выплаты ей алиментов из его гонораров. Эмма тоже начала бракоразводный процесс, отложенный в суде на год, предъявив иск Сигизмунду Бардаку на выплату алиментов.
Получив развод и большую сумму денег, к которой прибавился и гонорарный аванс Клода, чета купила особняк недалеко от Булонского леса на авеню Де Буа. Из окон "лирического дома", в котором Дебюсси прожил до конца дней, неслись звуки "Острова Радости", смех Клод-Эммы, лай колли Ксанфо...
Здесь наконец Клод Дебюсси обрёл свой кабинет, в котором были и картины на стенах и лаковое панно - драгоценность из Японии, с чудными золотыми рыбками, отразившимися в его музыке, в серии "Образы". Пьеса написана легкими, изящными мазками, в которых улавливается кружение и трепетание золотых красавиц - рыбок. Она напоминает ранние пейзажи Матисса, Клода Моне, импрессионистские полотна Пьера Сера... Смотря на рыбок, слушая их звучание под рукой Дебюсси, театральный критик Роберт Кемп сказал:
"Мы купались в звучащем свете, мерцание опалов снисходило на нас. Ведь это было время ''запечатлённых впечатлений''".
В своём уютном доме, он впервые почувствовал себя артистическим хозяином. И - решил иногда собирать друзей для совместного музицирования.
Собирались в его аристократической гостиной. Эмма хорошо знала, что нужно для успеха мужа, и приглашала издателей, дирижёров, пианистов... Она могла, невзначай, во время беседы попросить Клода сыграть новое произведение (Дебюсси был, как известно, непревзойденным пианистом!). Конечно, это давало неотразимый эффект: произведение печаталось, его брали для своих концертов пианисты и дирижёры.
Комната ребёнка находилась далеко от кабинета Клода, и он никогда не слышал ни плача, ни крика дочери. Но несколько раз в день заходил в детскую, чтобы посмотреть на спящую девочку, такую прелестную, в розовом шелковом одеянии...
Он мог сидеть в той белоснежной комнате и часами смотреть на своего ребёнка. Многим казалось, что он любил только музыку и Клод-Эмму.
Ребёнок быстро развивался... Довольно рано девочка начала говорить. А уже в год с небольшим она могла внимательно слушать игру отца. Вскоре Эмма начала заниматься с ней музыкой, а когда девочке исполнилось три года, Дебюсси подарил ей сюиту "Детский уголок", состоящую из шести опусов: I. Доктор. II. Колыбельная слону. III. Серенада кукле. IV. Снег танцует. V. Маленький пастух. VI. Кукольный кэк-уок.
Внизу на нотах стояло - "С нежными извинениями от папы".
Эта особа уже в четыре года великолепно исполняла всю серию этих картинок, а "Пастуха" играла почти как папа. Это вызывало трепет у слушающих игру девочки. ( Клод Дебюсси обожал Мусоргского, эта сюита навеяна его "Детской").
"Детский уголок" был издан Дюраном сразу же после написания. Клод сам придумал обложку к нотам, на которой разбросаны весёлые игрушки. Собственно, они-то и явились прототипами этих опусов. Не забудем, что это был 1908 год и во Францию уже пришли негритянские блюзы, рэг-таймы, джаз...
Кэк-уок - это модный в то время рэг-тайм.
Дебюсси был верен себе: даже в детском произведении он стремился схватить время за шиворот. Композитору захотелось узнать, как примет "Детский уголок" публика, и впервые он был исполнен пианистом Гарольдом Бауэром в концерте Cercle Musical. Последовавший за исполнением шквал аплодисментов подсказал Дебюсси, что публика великолепно поняла его музыкальный юмор.
Ради своих возлюбленных, как он называл жену и дочь, Дебюсси совершил концертное турне по Европе в качестве дирижёра своих произведений.
В 1910 году, завершив Первую тетрадь "Прелюдий", Дебюсси уехал в Вену. Не успев как следует расположиться в гостинице, он уже пишет своей маленькой дочке серию прелестных открыток... Этот душевный разговор с ребёнком, которому не исполнилось и пяти лет, поражает юмором и печалью.
После Вены Клод вернулся в Париж.
Эмма тяжело переживала разлуку с мужем. Но - впереди была Россия. Его друг Виктор Кусевицкий, дирижёр и виолончелист, заключил с ним контракт на концерты в Москве и Петербурге.
Концертов было много, в разных залах: в Дворянском собрании, Обществе свободной эстетики, Доме песни на Тверской, Купеческом клубе... Кусевицкий возил Дебюсси и в Петербург, в Большой зал филармонии... Такой аристократический приём не мог не радовать Клода, но он устал, скучал, проклиная разлуку с дочерью... Жена посылала ему печальные письма, обвиняя в измене, в том, что виновата "проклятая музыка"...
Он отвечает ей: "Если выбирать между тобой и музыкой, то ревновать, скорее, могла бы музыка... Будь уверена, что если бы случилось так, что я больше не стал бы её писать, то, скорее всего, ты перестала бы меня любить..."
Отовсюду он посылал ей лирические телеграммы: "Поезда не ходят быстро. С нетерпением, целую". Из Италии: "Здесь есть фиалки, которые бы тебе понравились. Но тебя нет здесь. Зачем же тогда фиалки?"
Эту трепещущую способность любить Клод Дебюсси распространял не только на свою жизнь, но и на свою музыку.
Он был уже болен, но писал до тех пор, пока мог держать перо в руке. Перед выходом на сцену он говорил себе: "Страдать, умирать, но оставаться чистым и гармоничным!" Худой, измождённый, еле держащийся на ногах, играл он как молодой бог...
Он умер 25 марта 1918 года в 10 часов вечера. Ему было пятьдесят пять лет.
Итальянский писатель, великий фантазёр, влюблённый в Дебюсси, Габриэле Д'Аннунцио на следующий день написал: "Он умер, Орфей прерванных сновидений. Сладкозвучный мёд не стекает больше в соты... Соловьи, возвестите Аретузе, что он умер и что песня погибла вместе с ним... Кто отныне будет петь на его розовых кустах?"
|
| |
|
|
| Пинечка | Дата: Понедельник, 22.12.2025, 16:12 | Сообщение # 670 |
|
неповторимый
Группа: Администраторы
Сообщений: 1544
Статус: Offline
| Памяти Адвоката Семёна Фликера и Четырёх Свидетелей Защиты
ВОЗВРАЩЕНИЕ «ЛОЛИТЫ »
об одном «незаметном» судебном процессе ...
Роман Владимира Набокова «Лолита», о любви тридцатисемилетнего мужчины к двенадцатилетней девочке, написанный по-английски, а затем самим автором переведённый на русский язык, был своеобразным бестселлером в конце шестидесятых годов уже ушедшего века.
Она прибыла в Москву под покровом тайны, которая в середине шестидесятых годов называлась иногда «самиздат», иногда «тамиздат».
Персону нон грата звали «Лолита».
За ней охотились читатели, отдавая за экземпляр двухмесячную зарплату, брали за пять рублей на одну ночь, за десять печатали под копирку. И за ней же охотились люди из КГБ.
Впрочем, они без особого труда «вычислили» офеню, из-под полы торгующего запрещённой, поступающей из-за рубежа литературой.
Над «Лолитой» сгущались чёрные тучи. С «распространителя порнографии и антисоветских настроений» взяли подписку о невыезде, хотя и не собирался он бежать от жены и недавно родившегося сына. Тем не менее рассказывают, что однажды тёмной холодной ночью в дом Дмитрия Сергеевича Лихачёва кто-то постучался и был немедленно принят. А утром ночной гость, находящийся под подпиской, уже вернулся в Москву ...
Суд начался, как и положено: Судья, Народные заседатели, сторона Обвинения, Защита. «Лолита» и обвиняемый — на скамье подсудимых. Среди малочисленной публики была и я, автор этих заметок. Прокурор, молодая женщина в красивой, строгой форменной одежде, была хорошо вооружена солидными аргументами и её речь быстро избавляла от наивных иллюзий и не оставляла надежд.
— Эстетическая экспертиза НИИ Психиатрии Минздрава РСФСР свидетельствует о порнографическом характере «Лолиты ».
С самого начала это звучало уже угрожающе, тем более, что ходатайство Защиты о привлечении экспертов из института Мировой литературы было отклонено за ненадобностью.
— Кафедра сексопатологии при психиатрической больнице им. Ганнушкина подтверждает порочность «Лолиты», её негативное воздействие на читателя.
Второе ходатайство Защиты о проведении литературоведческой экспертизы отклонено. И ещё раз отклонено. И в четвёртый раз …
— В деле имеются материалы, — продолжает Прокурор обвинительную и уже близкую к победному финишу речь, — из которых следует, что творчество В. Набокова тенденциозно, имеет антисоветскую и антисоциалистическую направленность, а потому неприемлемо для советского читателя.
Чувствуя за спиной мощную поддержку, Прокурор уверенно изымает «Лолиту» из круга культурного чтения, а для вразумления подсудимого считает достаточно восьми лет заключения.
Речь Прокурора закончилась, — увы! — не аплодисментами, а странной, изумлённой тишиной …
Прервав короткую паузу, Судья предоставляет слово Защите.
Вопреки ожиданиям публики Адвокат Семён Фликер не находит возражений по поводу речи Прокурора. Не выражает недовольства ни предъявленным обвинениям, ни сроком заключения для своего молодого подзащитного.
Мало того, Адвокат — уже под ропот, поднявшийся в зале — даже отказывается от права Защиты произнести ответную речь.
Он открывает свой портфель и просит разрешения зачитать письмо Председателя Правления Советского Фонда Культуры академика Дмитрия Сергеевича Лихачёва, написанное им «для предъявления на судебном разбирательстве».
Зал почувствовал, как качнулись весы правосудия.
Прокурор постаралась сохранить невозмутимость...
« В литературоведении чётко различаются два понятия: порнография и эротическая литература. К эротической литературе, как и к эротическому искусству, принадлежат произведения с большей или меньшей степенью эротики, но обладающие художественными достоинствами, например: «Гаврилиада» Пушкина, «Озорные рассказы» Бальзака, «Декамерон» Боккаччо и мн., мн. др.. Порнография — это эротика «в голом виде» — без признаков художественности или с минимальными признаками художественности, например, «Лука Мудищев» Баркова.
Никто не сомневается в художественных достоинствах «Лолиты» Набокова. Эротических элементов в «Лолите» не больше, чем в некоторых произведениях советских авторов. Приведу пример (если будет оглашаться моя справка в присутствии женщин, то прошу у них извинения).
В напечатанном тексте поэмы Евгения Евтушенко «ФУКУ» есть, например, такие строки :
Колымский шофер девятнадцати лет
Хвастливо повесил известный портрет
И рядом — плейбойские гёрлс голышом,
Такие, что брюки встают шалашом.
Мог бы привести десятки примеров из советской литературы, напечатанной громадными тиражами, где примеры эротики ещё более выразительны …»
— Прошу приобщить письмо академика Лихачёва к делу, — говорит Адвокат, подавая Суду документ...
Затем он зачитывает и просит Суд приобщить к делу аналогичное письмо всемирно известного писателя Фазиля Искандера.
Затем зачитывает и просит приобщить к делу письмо писателя Владимира Солоухина.
В зале судебного заседания напряжение столь велико, что кажется вот-вот сверкнёт молния и грянет гром.
А Семён Михайлович, как и положено судебной процедурой, спокойно зачитывает и просит приобщить к делу письмо поэта Андрея Вознесенского...
Все, как один, свидетели Защиты — и какие свидетели! — заслонили собой бедную «Лолиту», не дали в обиду ни книгу, ни её автора, «писателя филигранного литературного мастерства ».
Впервые в жизни я видела, как Прокурор, залившись густым румянцем, встала и попросила слова.
Признавшись в своём неведении, она извинилась перед Судом и сказала, что авторитет такого человека как Дмитрий Сергеевич Лихачёв для неё выше её собственной, только что произнесённой речи и поэтому она снимает все свои обвинения и с Набокова, и с «Лолиты». А заодно и с обвиняемого.
Это был мужественный поступок !
Адвокат выполнил свой долг — защитил своего подзащитного.
Как опытный юрист Семён Михайлович, принимая дело, конечно, знал, какие силы будут ему противостоять. Знал, как трудно, почти невозможно будет найти аргументы для достойного отражения тщательно подготовленного удара.
Он не искал отражения — он нанёс контрудар !
В связи с отсутствием обвинения Судья объявляет судебное заседание закрытым. Все свободны...
Вскоре «Лолита» разошлась тиражом три миллиона экземпляров
|
| |
|
|
| papyura | Дата: Среда, 24.12.2025, 10:00 | Сообщение # 671 |
|
неповторимый
Группа: Администраторы
Сообщений: 1644
Статус: Offline
| отрывок из Нобелевской речи Ицхака Башевис-Зингера:"Идиш - это язык изгнания, язык без земли и границ, не поддерживаемый ни одним правительством мира, язык, в котором нет слов для обозначения видов оружия, боеприпасов, военных приёмов и тактики боя...
В языке идиш есть мягкий юмор и благодарность за каждый прожитый день, за каждую крупицу удачи, за каждую встречу с любовью...
Он был языком мучеников и святых, мечтателей и учёных, языком щедрого веселья и горьких воспоминаний, которые человечество не должно забывать.
Идиш - этот мудрый и скромный язык - символ нашего отчаяния и горькой надежды..."
|
| |
|
|
| Пинечка | Дата: Пятница, 23.01.2026, 08:00 | Сообщение # 672 |
|
неповторимый
Группа: Администраторы
Сообщений: 1544
Статус: Offline
| 
Леонид Броневой — сын врага народа, племянник палача народа и просто несчастный мальчик с изломанной судьбой.
Он прожил нелёгкую жизнь.
«Мои самый главные воспоминания об этой жизни — это голод и страх».
Эти чувства он впитал в себя с детства, и потом в течение всей жизни вытравливал, как тараканов...
На самом деле Броневой — приобретенная фамилия. Братья Александр и Соломон Броневые, евреи из Одессы, носили фамилию Факторович. Но в гражданскую войну один из братьев, совсем мальчишка, подбил бронемашину, защищая железнодорожный вокзал, и за это обоих братьев стали дразнить Броневыми. Позже прозвище так надежно к ним приклеилось, что после гражданской оба поменяли документы и записали себе новую фамилию — Броневой.
Такая мера была не только погоней за красивостями, но ещё и способом самозащиты. Дело в том, что родная сестра Факторовичей решила, что ей бардак в стране изрядно надоел, и эмигрировала в Америку. Этот факт мог сильно подпортить жизнь двум юным коммунистам. И они скрыли факт родства, сменив фамилию.
А дальше — служба в НКВД. Оба занимали высокие должности в карательном органе страны Советов, большие звезды, погоны.
Но дядю во время чисток партийных рядов в 30-х годах сами чекисты расстреляли прямо в его кабинете без суда и следствия.
Отец Леонида в то время возглавлял экономический отдел НКВД УССР.
Это был страшный отдел... Он занимался экспроприацией, выколачивал деньги у зажиточных людей. «Мой отец пытал самого учёного Патона, требуя у него золото. Это такой позор. Я до сих пор не могу встречаться с его сыном. Как я могу ему в глаза смотреть!» — вспоминал Леонид Броневой.
После ликвидации Александра Броневого брата сначала просто уволили из органов, назначив директором парка культуры, а в 1936 пришли уже за ним.
Когда чекисты пришли за Соломоном Броневым, семья восприняла это как возмездие, как кару за страдание невинных людей...
«Я понял всё это не сразу. Но сейчас я точно знаю: 58-я статья и 10 лет каторги — это возмездие. Оно обязательно приходит к тем, кто обижает людей», — говорил Леонид Сергеевич.
К слову, отчество с Соломоновича на Сергеевич сменила Леониду его мама сразу же после ареста мужа.
Во время задержания, которое происходило на глазах у семьи, она не проронила ни слезинки и только спустя годы Броневой решился спросить у мамы, почему.
«Знаешь, сынок, я все глаза проревела ещё в рабфаке, где мы вместе учились. Я умоляла, просила, убеждала его не идти в НКВД. Он не послушал. И кончил так, как кончил», — ответила она.
Спасаясь от репрессий как «семья врага народа», Белла Ландау развелась с мужем. Но это не помогло. Её с восьмилетним Лёней сослали в ссылку в Кировскую область. Представляете шок у ребёнка?!
С первых дней жил в достатке, всем обеспечен, в шикарной четырёхкомнатной квартире в центре Киева, и вдруг лишиться всего, отправиться в ссылку, без денег, без еды, жить впроголодь. Это, конечно, был удар...
а суть и смысл таких перемен Леонид Броневой постигал постепенно.
В 1941-м разрешили вернуться в Киев, но началась война и на этот раз эвакуироваться пришлось намного дальше — в Казахстан. Там Леонид окончил школу, работать пошёл, а уже после войны поступил в Ташкентский театральный институт.
Ох, и поколесил же он по стране в поисках своего актёрского счастья.
В 1953 году он поступает в школу-студию МХАТ, которая подарила ему не только новые горизонты для карьеры, но и глоток личного счастья. В Москве он знакомится с выпускницей Щукинского училища Валентиной Блиновой, они женятся и вместе уезжают работать сначала в Грозный, а затем, по приглашению, в Воронежский театр.
Там у Броневых рождается дочь, Валентина. И это были самые счастливые годы его жизни.
Но жена умирает от рака...
Малышке было всего 4 года и Броневой принимает решение переехать в Москву, к родным покойной супруги, которые и помогали ему растить дочь.
С актёрством в это время было совсем тяжело. Ролей не давали. И Леониду приходилось зарабатывать, играя в домино. Да, была и такая страница в его биографии...
Его звёздным часом стали съёмки в фильме «17 мгновений весны». Роль Мюллера в исполнении Броневого стала одной из самых ярких в фильме: это был не просто тупой палач-немец, а безусловно профессионал, умный, но простой, не лишенный чувства юмора, живой. Тем не менее, его высочайший интеллект и профессиональное чутьё были сыграны столь великолепно, что даже враг вызывал уважение.
После этого Броневого сразу же пригласили в Московский театр на Малой Бронной, а позже — в Ленком.
Результат его 88-летнего жизненного пути — более 40 сыгранных ролей в кино, сотни театральных ролей, и при этом ни одной главной — такое случается в актёрских карьерах. Но мало кому удается настолько великолепно играть «второй план», что его оценивают «Орденом за заслуги перед Отечеством» всех четырёх степеней.
В 80-е он уже сумел изжить из себя страх и научился быть смелым, ценить свободу. Она ему тяжело далась. Страх, который в нём жил долгие годы, был связан не только с тем, что он «сын врага народа».
Страх совести, страх разоблачения из-за того, чьим сыном на самом деле он является, сковывал его посильнее, чем страх тюремного срока или физической расправы...
Однажды на гастролях в Соединенных Штатах после концерта Броневой обратился к зрителям и предложил задавать ему вопросы. В зале поднялся пожилой человек и сказал: «У меня не вопрос. Я просто сказать хочу: ваш отец допрашивал меня в 1934-м. Очень жестоко допрашивал». После этих слов в зале повисла ужасающая, гнетущая тишина.
«Мой отец был преступником, — с трудом выдавил из себя Броневой. — Возможно, то, что я стал артистом, — это искупление грехов моего отца».
Ему было очень тяжело и больно, и стыдно.
После концерта они разговорились с этим человеком. Он многое рассказал Броневому и об отце — к сожалению, той правды, которой знать не хочется, и о родной тётке, которая эмигрировала в Америку. Оказалось, что она в Лос-Анджелесе владела несколькими небольшими киностудиями. Но Броневой не стал ей звонить. «Ещё подумает, что я деньги просить буду или роли. Да и английского я не знаю, хотя, ради такого случая, наверное, и выучил бы», — вспоминает актёр.
В молодости, когда совсем голодно было, Броневой подрабатывал в кабаках.
Там, в кабаке, Леонид Сергеевич и познакомился с мальчишкой совсем, с тремя медалями «За отвагу». Эти медали только рядовым солдатам давали. Чтобы получить их, нужно было подвиг совершить.
«Мне казалось, что эти награды важнее, чем Герой Советского Союза, — говорил Броневой. — Я даже на одном из эфиров обратился к правительству с просьбой приравнять в звании ветеранов, которые имеют три таких медали, к Героям Советского Союза. Но с такими предложениями меня в эфир не пустили. Мне это не понятно совершенно. Страна не чтит тех, кто совершил истинный подвиг во имя своей страны».
Леонид Броневой чувствует обиду, но не на страну — на власть. Власть, которая ни во что не ценит жизнь человеческую.
«Дедовщина, настоящая дедовщина…»
Анна Бок
|
| |
|
|
| Бродяжка | Дата: Пятница, 06.02.2026, 08:05 | Сообщение # 673 |
 настоящий друг
Группа: Друзья
Сообщений: 729
Статус: Offline
| Михаил Щепкин был удивительно ярким артистом. Это в его честь названо одно из самых популярных театральных училищ России...
А ведь в его жизни был удивительный эпизод, достойный настоящего романа. Он пережил и неволю, и великую славу, и настоящую любовь. Ту самую, о которой сегодня многие позабыли.
История великого актёра – отличный повод о ней напомнить.
Михаил обладал выдающимся актёрским талантом. Он был признанной звездой сцены. Его обожала публика и всегда рукоплескал зал. Его слава бежала далеко впереди него. Но он был крепостным...
Щепкин был человеком подневольным.
Он служил в крепостном театре у графа Волькенштейна и ни о какой вольной и речи быть не могло: как только граф понял всю ценность Щепкина, он решил устраивать гастроли для своего крепостного театра. Вскоре имя Михаила было у всех на устах. Но насладиться славой полностью он, к сожалению, не мог...
Пока Михаил покорял сцену, его будущая избранница тоже столкнулась с превратностями судьбы. Её прошлое покрыто тайной. После одного из русско-турецких сражений солдаты услышали детский плач... под завалами они нашли девочку, которая была одета как маленькая леди. Девочку решили отдать на воспитание одному из офицеров. Так её приёмным отцом стал князь Салагов, а крестным – князь Орлебиани. Девочка прожила в семье князя до одиннадцати лет. После чего её взял к себе генерал Чаликов.
Именно в этой семье девочка расцвела.
Маленькую турчанку, названную Еленой Дмитриевной, очень любили. Особенно генеральская жена. Она уделяла много времени воспитанию девочки, её манерам и образованию. Девочка подросла, похорошела и расцвела.
Приёмная мать стала подыскивать ей женихов среди благородных людей, вхожих в их дом. Но все они были отвергнуты самой девушкой. А потом случилась судьбоносная встреча, которая навсегда изменила её жизнь...
Они встретились, когда Щепкин с крепостным театром ездил на гастроли. И сразу поняли, что уже не смогут друг без друга. Елена искала встреч с Михаилом, а тот постоянно писал ей письма. Когда девушка решилась на разговор с приёмной матерью о том, что покорил её сердце, выбор приняли не сразу.
Приёмная мать пыталась вразумить Елену, объяснить, что той придется и самой жить в неволе. Ведь в случае брака с крепостным его супруга автоматически становилась подневольным человеком...
Но девушка уже всё решила. Она выбрала любовь и всецело отдалась судьбе.
И взамен получила безграничную любовь своего супруга.
Молодые обвенчались в 1812 году. Именно с того времени для Елены началось непростые времена, однако все трудности она переживала с улыбкой и любовью. Она вместе с мужем разъезжала по городам и была включена в жизнь крепостного театра. За время этих разъездов у пары родилось шестеро детей. Щепкин стал знаменит на всю страну.
Елена никогда не упрекала мужа и снисходительно терпела все неудобства, а Михаил и сам понимал, что при его известности он должен добиться свободы для своей семьи...
Граф был недоволен. Но в 1821 году он согласился принять откупные от Михаила и подготовил вольные для всей его семьи: Щепкины стали свободными людьми. Они поселились в Москве. Михаил продолжил сиять на подмостках, а Елена наконец-то смогла заняться домом и детьми. При этом она всегда оставалась главной опорой для своего талантливого супруга.
История их любви доказывает, что нет ничего невозможного. Она отказалась от благополучной жизни и променяла её на крепостной театр ради любви.
Смог бы он добиться таких высот в одиночку? Кто знает.
Но благодаря любви Елены и детей у него точно было больше поводов постараться. И он смог.
|
| |
|
|
| Рыжик | Дата: Пятница, 13.02.2026, 11:31 | Сообщение # 674 |
 дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 317
Статус: Offline
| ПОХОЖИЙ НА ЕВРЕЯ. Или о взаимопомощи и продвижении
Я борец за свободное употребление слова “еврей”. Сколько можно вздрагивать от этого обстоятельства?
Вспомнился Розанов, который написал, по-моему, ещё в 1906 году в связи с какими-то манифестами в своих записочках: “Экая теперь забота для русского интеллигента, как бы еврея не обидеть?..”
Слово “еврей” режется пополам: произнесённое евреем и неевреем. Слова “еврей” и “русский” существуют, они не оскорбительны, и до каких пор я должен вздрагивать, что я русский?!
Мы живём в стране, у которой практически до сих пор нет менталитета. Кто такие русские, сказать трудно.
Когда у меня спрашивают: кто такие русские? – я говорю: знаете, это не получившиеся немцы, не получившиеся евреи, не получившиеся японцы.
И точно так же с кавычками у меня спрашивают: “А почему японцы?”
Про евреев или немцев почему-то не спрашивают...
Как и слово “еврей”, еврейский вопрос есть и его нет – раздвоение сознания.
Так получилось, что я, русский человек, в “Пушкинском доме” поднял еврейский вопрос.
Мы с евреями объединены одной любовью – любовью к русскому языку.
Это ещё отметил Борис Парамонов в эссе “Русский человек как еврей”.
Оно начинается именно с этой раскладки, что людей, настолько посвятивших себя слову или уверовавших в него, как русский или еврей, нет. Поэтому их так легко надуть и обмануть, потому что они слишком верят в слово, полностью начинают ему соответствовать. Нет лучших читателей и нет более филологически языковых народов, чем евреи.
А язык у нас общий, и я на нём с вами говорю. Ничего более русского, чем язык, у нас нет.
Действительно, не существует неба русского, а вот язык есть. Природа? Литература? Так она же языком написана. Без литературы нет языка. Литература – это орган языка, без него литературы не существует.
Так же как и без народа.
Народ – это тоже орган языка.
Понятие это тоже закавыченное и осквернённое.
У меня в 1998 году вышла книга “Неизбежность ненаписанного”, первый опыт автобиографии.
Но из неё выпала одна глава, она называлась “Еврейские ангелы”.
Я побоялся – а вдруг не так поймут, что-то подумают. Лживый страх, в котором, может быть, виноваты обе стороны.
Я кратко перескажу эту главу и вспомню заодно людей, из которых многих уже нет.
И это не подделка. Это факт моей жизни.
Так случилось, что во время блокады Ленинграда меня спасла жена моего дядьки, о ней написан рассказ “Похороны доктора”.
Она меня спасла, когда, вынося из госпиталя, отдала мне свою кашу. Я до сих пор помню эту кашу, она была, как клейстер, с концентрическими отпечатками на кастрюльке, более похожая на морскую раковину, чем на кашу.
Но мне в четырёхлетнем возрасте удалось пережить зиму. Она меня спасла в ту зиму, а потом сказала матери: “Уезжай”. И мать умудрилась вывезти нас с братом в 1942 году по блокадному ладожскому ломающемуся льду.
Когда я оглядываюсь назад, то замечаю: каждый раз в какой-то важный момент моей жизни ниоткуда появляется человек, который потом оказывается евреем.
Тёка для меня была первой.
Живу я себе спокойно без евреев, даже не замечаю, что тётка тоже со мной живёт в квартире. Я ничего этого не замечаю и ничего не пишу...
Я был знаменит чудовищными мышцами, изобрел то, что потом стало в моде, при Сталине это не было разрешено.
Я был культуристом и накачался так, что был знаменит, как Шварценеггер своего времени.
В 1956 году, во время оттепели, выхожу из кинотеатра, где проходила неделя итальянского кино. Посмотрел фильм “Дорога” Федерико Феллини, который меня совершенно потряс. Встречаю моего соученика. И начинаю ему излагать свои суждения по поводу фильма..
Он был так поражен, что, кроме мускулов, у меня есть и мысли, что пригласил меня в литературное объединение.
Когда я туда попал, то понял, что попал в свою среду.
Так мне пришлось начать писать, чтобы из неё не выпасть. Почему он появился, зачем он меня туда затащил – этого объяснить нельзя.
Этого человека звали Яша Виньковецкий. Царство ему небесное.
А потом, когда уже я стал начинающим писателем, и оттепель всё ещё теплилась, шли мы как-то с приятелем Сашей Кушнером из литобъединения.
Я узнал про своё происхождение. У меня мать – дворянка, отец – почётный гражданин.
Стал ему пересказывать, ничего не имея в виду. Саша молчал. Потом сказал мне великую фразу, я помню её до сих пор: “Я такого про своих ничего не знаю, но знаю одно: пять тысяч лет мои предки были евреями”.
Вот это мне показалось очень существенным добавлением к скромному послужному дворянскому списку. Такая вот история.
Как-то возник разговор: был ли у меня учитель? Я хвастливо говорил: нет, у меня не было учителя, то есть я находил их в русской классике. Но такого учителя, как положено по жизни, гуру, что ли, не было.
Потом у нас с Кушнером появился, наконец, учитель – Лидия Гинзбург.
О чём она с нами беседовала, это понять нельзя, потому что сравнить наш интеллектуальный уровень и её багаж с нашим было невозможно. Однако мы общались естественно.
Помогал, конечно, Петербург, потому что он оставался всегда Петербургом, эти камни несли за собой культуру.
Писатель – это, прежде всего, читатель. Что он начитал – с особой страстью, с особой способностью к чтению, – то и есть.
Михаил Слонимский. Последний живой Серапион из группы писателей 20-х годов “Серапионовы братья”.
Что он для меня только ни вытворял, при этом был не самого смелого десятка. Ради меня он делал то, что не мог сделать ради себя. Невозможно забыть, как в 1963-м он просил Георгия Маркова не уничтожать меня.
В 20-е годы он Георгию Маркову помог...
Мою первую книжку объявили формалистской, и Марков должен был со мной расправиться. Это было в то время, когда он приехал от Политбюро “шерстить” Ленинград. Вот в это время к нему подошёл Михаил Слонимский и попросил за меня. Я помню его лицо, он весь трясся как осиновый лист. Но он попросил, а Марков выполнил.
И опять появляются эти самые евреи...
Я как-то спросил свою подругу: “Скажи мне, наконец, кто вы такие?” Она говорит: “А вот и не скажу”. Всё это так хитро.
В 68-м году на каком-то дурацком выступлении в какой-то библиотечке (были тогда такие, за это платили 15 рублей за выступление) – у меня вышли уже кое-какие книжки в Ленинграде – была встреча с читателями, всё это в тесноте. Вдруг вижу – сидит благородная красивая седая дама. Сидит, и когда какие-то читатели что-то вякают, она прыгает на стуле от негодования, но молчит.
Я вижу, что она кипит и молчит. Что такое?
А я перед этим выступлением получил роскошное письмо от читателя, самое лучшее в своей жизни, такое изысканное, настоящее. И вдруг она всё-таки не выдержала и задала какой-то вопрос или реплику подала какому-то критику из зала.
После вечера я подошёл к ней и спросил: “Так это вы написали мне это письмо?”
И до самой её смерти она добровольно стала моим литературным секретарём.
Елена Самсоновна Ральбе знала три языка, книги иностранных авторов читала в подлиннике.
Она была намного старше меня – 1895 года рождения. Она восстанавливала для меня рукописи аккуратным архитектурным подчерком.
Почему она появилась в этот момент?
Моя мать её ревновала, а она ревновала мою мать, будучи на 10 лет старше моей матери.
Это какое-то чудо.
Её эстафету в 1987 году, когда я оказался впервые в Америке, подхватили Присцилла Меер и Эллен Чансис, первые “битоведки”, профессора Веслианского и Принстонского университетов.
Про американок хотя бы не надо знать, еврейки ли они.
Положим, у меня нечистая русская внешность. Что-то есть от татарского ига. Я даже хотел написать книгу с точки зрения русского человека, которого иной раз принимают за еврея, и назвать её “Похожий на еврея”.
Однажды был у меня замечательный эпизод. Чудный дядька приехал из Израиля, один из основоположников израильской литературы – Арон Аппельфельд. Мы друг другу понравились с первого взгляда. Он мне чем-то напомнил моего друга Юза Алешковского. Мы познакомились на приёме, который устраивала чудная женщина, израильский посол в России Ализа Шенар.
Арон начинает этот разговор: “Может, бабушка, может дедушка?”
– “Вы знаете, я бы и рад, но не получается, не складывается”.
Он посмотрел на меня и говорит: “Сделаем!”
Наступили тяжёлые времена, потому что заканчивалась оттепель, на которую была ещё какая-то надежда.
Появился Юз Алешковский.
Как он появился? Очень просто: он увидел меня, когда я был с чудовищного бодуна и, как сейчас помню, накормил меня грибным супом.
И с 1968 года и по сей день у меня более близкого друга нет.
Я сам его выпихивал за границу, потому что ему бы не простили “метропольские” дела. Он уже написал книги “Рука”, “Николай Николаевич”, они ходили в самиздате, он скрывал авторство.
У него был вызов через жену. Но он колебался, как настоящий русопят.
А когда он уехал, я понял, чего я лишился:
Во-первых, мне не с кем было поговорить, во-вторых, мне не с кем было выпить, в-третьих, мне не с кем было поесть. Я лишился аппетита, потому что из его рук я получал такое питание!
До сих пор эта дружба свято сохраняется, слава Б-гу...
…Вдруг в дверь кто-то стучится, и передо мной стоит человек с чёрной бородой, как бы теперь сказали, с ярко выраженной южной внешностью. Оказалось, это мой поклонник и читатель Юрий Карабчиевский. Он узнал, что мы живём в соседних домах, и пришёл первым.
Юрий помог мне переправить “Пушкинский дом” на Запад. В своей лаборатории он переснимал мою книгу на фотоплёнку. Потом он первый написал о “Пушкинском доме” ещё до его публикации в “Гранях”.
Зачем? Что ему было надо? Каким ветром его занесло?
Когда осенью 1986-го меня впервые выпустили на Запад, я был абсолютно измучен десятилетним запретом, невыездом за границу, всего боялся...
Я был уверен, что в Западном Берлине меня задержат. Первое, что я сделал, – закурил в аэропорту, тогда разрешалось курить только в международном аэропорту.
Выкурил сигарету, потом прошёл все формальности и оказался в самолёте. Думал, что и там меня задержат. Дело в том, что в то время пассажиры попадали в Западный Берлин без визы, их встречал наш служащий из посольства и перевозил через границу. Думал, вот тут он меня задержит...
Это была моя первая зарубежная поездка. После всех этих страхов, ужасов открываются двери, и я вижу розы и мои книги.
У меня жуткая простуда, аллергия. Кошмар. И вдруг на выходе вижу какого-то молодого небритого мужика, который говорит мне: “Пойдём!” Я спрашиваю его: “А ты кто такой?” – “А я тебя видел, когда я был маленький, ты заходил к моему дяде”.
Натан Федоровский, так звали небритого мужика, оказался берлинским галерейщиком.
Он десять дней провёл со мной, больным человеком, водил меня за ручку, учил, как жить на Западе. Почему он пришёл, кто ему приказал?
И вот я говорю – это все были евреи.
Я хотел написать об этом главу “Еврейские ангелы”. Все эти люди появлялись в моей жизни в самые острые моменты.
Вот такое свойство.
-----------
Андрей Георгиевич Битов – прозаик, родился 27 мая 1937 г. в Ленинграде, на Петроградской стороне.
Окончил среднюю школу. В 1957 – 1958 служил в стройбате на Севере.
Учился на геолого-разведочном факультете Ленинградского горного института, защитив диплом в 1962-м
Начал писать в 1956-м, впервые напечатался в 1960-м, ещё в студенческие годы.
Первый сборник рассказов “Большой шар” был опубликован в 1963 и вызвал полемику в печати.
Произведения А. Битова выходили с большими перерывами, причём каждая публикация привлекала внимание читателей. Последний перерыв длился почти 10 лет, до 1986 года.
Роман “Пушкинский дом” написан в 1971-м, но был издан в США только в 1978-м.
Первое советское издание стало возможным в 1989-м...
Выдержка из интервью писателя:
– То есть просто статистически, потому что страна сидела в лагерях и не могла размножаться.
А. Б. - Зэки не размножались. Размножался конвой.
И вот это гораздо более опасный демографический взгляд.
А сейчас такой отрезок времени, когда у власти находятся люди, родившиеся в промежутке между войной и смертью Сталина. Они рождены теми людьми, которые вполне верили системе, в Сталина и в своё будущее, и это довольно серьёзный момент.
Это поколение должно пройти. Безусловно.
Потому что наши ещё на чём-то другом замешаны. Война хотя бы была в памяти, это серьёзное переживание. А тут такая полная уверенность в себе — легко представить систему родителей тоже.
Вообще, история такая, что пока в ней правда уляжется, она ещё сорок раз будет переписана. И… Восстановление церквей — дело хорошее. А веру обрести без покаяния — невозможно. А этого нет как нет. Наоборот, идёт огромное сопротивление — как же так, плевать в собственное прошлое, и т. д. Не плевать. А наоборот, сочувствовать ему.
Вот демография — погибшие на фронте и в зонах. Наверняка это люди в процентном отношении более качественные, чем…
А что такое гибель одного человека? Это прекращение его потомства, а не смерть этого человека.
Которая может быть рассмотрена, в свою очередь, как трагедия, как горе. Ну, тут мы уйдём далеко от языка. Хотя к языку это всё имеет прямое отношение. Потому что кто им пользуется, таков и язык.
Это нам только так кажется, что мы говорим на одном языке...
Сообщение отредактировал Рыжик - Пятница, 13.02.2026, 11:43 |
| |
|
|
| Мира Лейдерман | Дата: Суббота, 21.02.2026, 13:48 | Сообщение # 675 |
|
Группа: Гости
| Кто, когда и зачем придумал салат «Селедка под шубой»?
Автор этого замечательного салата – купец Анастас Богомилов - был хозяином множества весьма популярных столовых и трактиров в Москве.
В лихие годы революции завсегдатаи его заведений частенько напивались, долго спорили, чаще на тему «как нам обустроить Россию», а потом, конечно, дрались. Не набить морду оппоненту считалось чуть ли не дурным тоном: дрались хорошо, с битьём тарелок, всё как полагается...
Тогда-то Анастасу Богомилову в голову и пришла гениальная мысль. Он решил придумать салатик, отведав который, не так быстро и сильно бы по мозгам ударял алкоголь. А меньше будет пьяных драк, меньше и ущерба. Расчёт, ничего личного.
Сельдь тогда была дешёвой и пролетарий её любил. Именно сельдь владелец ресторанов и решил сделать главным ингредиентом. К ней он добавил лучка, отварной моркови, свеколки и картошки, всего, что было в простой семье. Да ещё салат щедро сдабривался майонезом. И название у салата символическое, а не абы какое...
Шуба — это не одно слово, а аббревиатура, которая была в моде у новой власти.
Так и писалось в меню. Ш. У. Б. А.
Расшифровка такая: «Шовинизму и Упадку – Бойкот и Анафема».
Новый салат в столице имел успех, а потом его рецепт разошёлся по всей стране. Главное, и цель была достигнута – меньше стало пьяных драк, а выручка – ещё больше. Народ шёл к Богомилову даже не столько выпить, сколько отведать нового салата-закуски.
«Селёдка под шубой» была подана в первый раз накануне Нового 1919-го года...
Наш любимый салат был придуман во время создания новой страны – СССР. Уже и страны такой нет, и про автора этого салата все давно забыли, и пролетарий исчез, а рецепт салата живёт.
|
| |
|
|
|
