| Форма входа |
|
 |
| Меню сайта |
|
|
| Поиск |
|
|
| Мини-чат |
|
|
|
|
|
линия жизни...
| |
| papyura | Дата: Четверг, 20.11.2025, 10:44 | Сообщение # 571 |
 неповторимый
Группа: Администраторы
Сообщений: 1741
Статус: Offline
| Лиран Фридман рассказал историю Ульриха Шнафта — одного из самых невероятных эпизодов израильской разведки. В ней есть всё: сиротство и нацизм, обман и искупление, служба в Армии обороны Израиля и предательство ради Каира.
Это история человека, трижды сменившего сторону — и трижды проигравшего самому себе.
Зимой 1955 года в одном из франкфуртских ресторанов немецкий фармацевт Ульрих Шнафт обедал с человеком, представившимся капитаном Аднаном бин Аднаном, офицером иракской армии. Вежливая беседа, хорошее вино, дружеский тон — и ни малейшего намёка, что за этим обедом заканчивается одна из самых странных операций «Моссада» и «Шин Бет». Аднан на самом деле был Шмуэлем (Сэмми) Морией, израильским агентом, которому поручили вернуть Шнафта в Израиль живым, чтобы тот ответил за всё...
История началась гораздо раньше, в Кёнигсберге. Шнафт родился в 1923 году вне брака и детство провёл в приюте. Восемнадцатилетним он добровольно вступил в войска СС. Сражался на Восточном фронте, потом в Югославии, а в 1944‑м оказался в Северной Италии. После капитуляции Германии сдался американцам. В 1947 году, не будучи уличён в преступлениях, он вернулся в разрушенную страну — без семьи, без дома, без будущего.
В послевоенном Мюнхене он жил в одной квартире с еврейским узником, пережившим лагеря. Видел, как еврейские беженцы получали помощь от международных организаций, и понял, что с еврейским именем можно выжить. Так родился Гавриэль Зисман — якобы сын еврейского отца и польской матери, чудом спасшийся от Холокоста. немецкая аккуратность, светлые волосы и умение держаться довершили дело: в 1947 году он оказался в числе нелегальных иммигрантов, которых «Моссад ле‑Алия Бет» отправлял в подмандатную Палестину.
Британцы перехватили судно, и всех пассажиров отправили в лагеря на Кипре. Там Шнафт окончательно вжился в новую роль: выучил иврит, помогал подпольщикам, даже участвовал в организации побегов. После провозглашения независимости Израиля он прибыл в страну как репатриант, поселился в кибуце Кирьят‑Анавим, работал на земле и в 1949‑м добровольно пошёл в армию.
Израильская армия тех лет была хаотичной, состояла из новоприбывших, и доскональной проверки никто не производил...
Лейтенант Зисман оказался дисциплинированным и способным. Служил в артиллерии, быстро продвинулся, стал командиром, вступил в правящую партию «Мапай». Его товарищи считали его примером для подражания. Но в 1952 году, когда он подал заявление на постоянную офицерскую должность, последовала проверка, которая всё изменила.
Следователи не нашли родственников, не смогли подтвердить биографию Зисмана. Солдаты вспомнили, как он показывал собственную фотографию в немецкой форме, называя это «маскарадом на Пурим». История никого не убедила. Резолюция была короткой: «Происхождение сомнительно» и ... Шнафта уволили.
После увольнения он поселился в Ашкелоне, где завёл роман с молодой немкой Маргот, женой пожилого еврея. Скандал, разрыв, переезд в Хайфу. В 1954 году, устав от бедности и изоляции, он решил покинуть Израиль. Вместе с Маргот отплыл из Хайфы в Италию, рассчитывая попасть в Германию. На границе его израильский паспорт оказался недействительным: страна не поддерживала дипломатических отношений с Германией. Маргот уехала одна, он остался в Генуе — снова человек без родины.
Именно там он обратился в египетское консульство и предложил свои услуги: «Я бывший израильский офицер. Могу рассказать всё о структуре армии, об оружии, о подготовке». Египтяне согласились.
Его отправили в Каир под именем Роберт Хаят, поселили в роскошной квартире и начали допросы. Шнафт описывал устройство ЦАХАЛа, порядок боевой подготовки, вооружение. Его слушали, поражённые объёмом информации.
Египетская разведка предложила ему вернуться в Израиль в качестве шпиона. По его словам, ему даже выдали авторучку, начиненную ядовитым газом.
Но Шнафт не спешил.
Он попросил сначала поехать в Германию — «урегулировать дела». Вскоре он уже жил во Франкфурте, работал в аптеке своей мачехи и мечтал о новой жизни.
Но в Германии его ждало предательство: Маргот, вернувшаяся к мужу, рассказала ему всё, а супруг написал письмо в израильское посольство. Письмо с подробным разоблачением бывшего офицера СС, ставшего израильским лейтенантом и египетским агентом.
Для «Шин Бет» новость стала шоком. Исер Харель, возглавлявший тогда и «Моссад», и внутреннюю службу безопасности, принял решение: не убивать, а привезти живым. Так началась операция под кодовым названием «Энема».
Исполнителем стал Сэмми Мория — опытный оперативник иракского происхождения, свободно говоривший по‑арабски и по‑немецки. Он выдал себя за офицера иракской армии Аднана бин Аднана. Женщина‑агент под видом журналистки познакомилась со Шнафтом и представила его «капитану Аднану». После нескольких встреч немец поверил: он снова нужен. Мория предложил ему вернуться в Израиль и разведать «иракские интересы у Ашкелона». Вознаграждение обещало быть щедрым и Шнафт согласился.
Перед поездкой они провели несколько недель в Париже, где, по плану, израильские агенты подготовили всё к аресту.
Накануне Нового года ужинали в кабаре, а наутро, 1 января 1956 года, Шнафт под именем Давида Вайсберга сел в самолёет, летевший в Израиль.
Когда он вышел из здания аэропорта, его встретил чёрный автомобиль: «Как нам вас называть — Гавриэль Зисман или Ульрих Шнафт?» — тихо спросил возникший рядом человек.
Он побледнел. Машина направилась прямо в следственный изолятор в Яффо.
На допросах Шнафт признался во всём: службе в СС, участии в боях, фиктивной «еврейской» биографии, рассказал о годах в ЦАХАЛе, контактах с Египтом. Он даже не понял, что «иракский офицер» был израильтянином.
Суд проходил за закрытыми дверями... Обвинение ограничили передачей военных секретов, чтобы не раскрывать детали операции. Приговор: семь лет заключения.
В тюрьме в Рамле он вёл себя спокойно, много читал и предполагал, что по освобождении «капитан Аднан» выплатит ему обещанное. Через пять лет, в 1961 году, его освободили досрочно и депортировали в ФРГ.
Дальнейшая жизнь Шнафта известна лишь по слухам. По одним сведениям, он стал пастором. По другим — женился, завёл дочь, занимался сбором пожертвований для Израиля и дважды приезжал в страну как турист. Умер в 2013 году в возрасте 89 лет.
Для израильской разведки «дело Шнафта» стало одновременно позором и триумфом — напоминанием о том, как уязвим был молодой Израиль и как быстро он научился защищать себя.
Человек, начавший свою биографию в СС, сумел попасть в ряды израильской армии, продать её врагам и в конце концов сам оказаться жертвой обмана, более изощрённого, чем его собственный. Его досье закрыли с сухой пометкой: «Ульрих Шнафт. Дело завершено».
Но его история осталась — как предупреждение и как метафора века, где правда и ложь часто менялись местами, а преданность стоила дороже жизни...
Подготовил Александр Ицкович
|
| |
|
|
| papyura | Дата: Среда, 03.12.2025, 06:02 | Сообщение # 572 |
|
неповторимый
Группа: Администраторы
Сообщений: 1741
Статус: Offline
| памяти умершего полгода назад СТЭНЛИ ФИШЕРА
В 81 год закончилась земная жизнь Стенли Фишера - финансового гения, бывшего 8 лет( 2005-2013) главой Банка Израиля.
Этот человек не принимал участия в войнах Израиля и никогда не входил в состав правительства страны.
О нём в Израиле вообще редко когда вспоминают, хотя он, безусловно, один из тех, кто был спасителем Израиля!
Стэнли родился в Северной Родезии ( нынешняя Замбия) в еврейской семье выходцев из Латвии и Литвы. Получил прекрасное образование: магистр Лондонской школы экономики и докторская степень знаменитого Массачусетского технологического института...
Сделал блестящую карьеру - был профессором в родном МТИ, главным экономистом Всемирного банка, первым вице-президентом Международного валютного фонда, вице-президентом крупнейшей финансово- инвестиционной компании мира - американской Сити-групп.
В 2005 году планировалось назначение Фишера главой Федерального резерва США. В Сити-групп его зарплата составляла 10 миллионов долларов в год. Тем не менее, он принял предложение возглавить Банк Израиля с заработной платой 42 тысячи шекелей...
Перед этим решением можно лишь низко склониться.
Сомневаюсь, что в мире найдется много людей, способных на такой поступок во благо народа Израиля.
А Стенли Фишер в прямом смысле спас Израиль от банкротства, поскольку практически у всех банков Израиля и у страны в целом были в то время лишь колоссальные долги.
Благодаря своей финансовой гениальности, огромному моральному и профессиональному авторитету Фишера в зарубежных банках и международных финансовых институтах, ему удалось сделать невозможное. Израиль из состояния банкротства стал одной из самых финансово устойчивых стран мира.
Не случайно, Фишер 4 раза получал звание лучшего главы Центробанка мира.
Именно он заложил фундамент сегодняшней устойчивости израильской валюты - шекеля, банковской сферы и финансового рейтинга Израиля.
Да будет благословенна его память.
|
| |
|
|
| smiles | Дата: Понедельник, 15.12.2025, 10:43 | Сообщение # 573 |
 добрый друг
Группа: Пользователи
Сообщений: 266
Статус: Offline
| Песни о Великой отечественной войне - это бесценные летописи повествующие о тех тяжёлых днях и условиях, в которых приходилось существовать нашим бойцам. Композиции, которые были созданы непосредственно в годы войны - это вообще реликвии, а "В землянке", одна из самых легендарных композиций военных лет, практически наравне с "Тёмной ночью". Давайте же вспомним обстоятельства, при которых она была написана...
В 1941 году поэт и фронтовой корреспондент Алексей Сурков, уйдя на фронт добровольцем, был зачислен в штат газеты "Красноармейская правда"... Ему на тот момент был 41 год, а за его плечами имелся достаточно большой опыт работы в профессии и он прекрасно понимал, что в фронтовых условиях его деятельность будет необычайно востребованной. Редакция ставила задачу постоянно информировать читателей о ходе войны во всех подробностях, соответственно и работать приходилось на износ.
Осенью 1941 года гитлеровские войска подошли вплотную к Москве. При этом они не жалели ни сил ни ресурсов, вермахт рвался на восток. На подходах к столице, враг по сути, упёрся в "железную стену". Особую отвагу при обороне Москвы проявила 78-я стрелковая дивизия: в районе Истры она дала отпор врагу, нанеся ему серьёзный урон и в живой силе и технике. Тогда же дивизия была переведена в состав 16-й армии, которой руководил Константин Рокоссовский и стала называться Гвардейской.
Чтобы поддержать боевой дух солдат, решено было осветить их подвиг в прессе. Поступил приказ срочно вызвать на передовую всех журналистов, которые посетили штаб дивизии. Ну а на спецкоров "Красноармейской правды" была возложена особая миссия - они должны были поздравить бойцов с присвоением звания и в деталях рассказать об их подвиге при обороне Москвы.
Именно тогда Сурков и получил первое боевое крещение, причём как в прямом, так и в переносном смысле: для выполнения задания, военкоры вместе со штабными офицерами должны были отправиться в деревню Кашино, где располагался командный пункт 22-го гвардейского стрелкового полка.
Однако по прибытии, они узнали, что попали в окружение. К деревне прорвались немецкие танки вместе с пехотой, отрезав наши батальоны от командного пункта. Немцы вели усиленный обстрел блиндажей, в которых укрывались наши спецкоры вместе с солдатами. Из окружения удалось выйти с большим трудом, для этого по тонкому льду нужно было в условиях обстрелов переходить на противоположный берег речки, к нашим позициям, которые находились в деревне Ульяшино.
Уставших и продрогших солдат и журналистов разместили в тесных землянках с маленькими металлическими печурками. Шинель Суркова была вся посечена осколками и он сказал тогда: "Дальше штаба полка не сделал ни шага. А до смерти четыре шага"...
Чтобы снять напряжение, кто-то играл на гармони, кто-то пел песни, кто-то сразу уснул без сил. Сурков вспоминал, что в своём потрёпанном блокноте, пытался делать наброски будущей статьи, благо впечатлений хватало, но вместо фронтовых заметок, получались почему-то стихи. Очень мелодичные и очень личные. Они описывали его нынешнее состояние и его тоску по любимой. Его негасимую любовь к той, ради которой он и проходит все эти испытания. Той самой музой была супруга поэта Софья Антоновна Кревс, находившаяся в эвакуации в Чистополе.
 Жена Алексея Суркова Софья Кревс
Об этой паре известно очень мало... ... на момент начала войны у них было двое детей: сын Алёша (1928 г.р) и маленькая дочка Наталья, которая родилась в 1938 году. Но то, как Сурков относился к любимой можно понять по его стихам к ней.
Вернувшись в Москву Сурков переписал стихотворение, озаглавив его "Тебе солнышко моё", и в солдатском треугольнике отправил любимой в Чистополь...
Копия фронтового письма Алексея Суркова Софье Кревс
Возможно, что эти стихи на измятом листке, так бы и остались лежать в семейном архиве Сурковых, если бы вскоре ему не позвонил композитор Константин Листов - автор легендарной "Тачанки".
В Москве он был проездом, направлялся на новое место службы, а Сурков к этому времени уже работал в газете "Фронтовая правда". На вопрос композитора, нет ли у Суркова что-нибудь, чтобы положить на музыку, Алексей замялся, но всё-таки сказал, что есть стихи к любимой, из которых вряд ли что-то получится.
Листов попросил показать их ему и два друга встретились в редакции газетыы. Композитор долго смотрел на стихотворение и ушёл с помятым листком, так ничего и не сказав.
На самом деле он был просто в восторге, от этих очень простых, но берущих за душу строк. Он был поражён их эмоциональностью и искренностью.
По его словам, нужные аккорды были подобраны мгновенно, музыка вполне соответствовала этим лирическим стихам.
Через три дня Листов вернулся в редакцию, попросил у военкоров гитару и самостоятельно исполнил эту песню. Все присутствующие слушали затаив дыхание, а потом попросили композитора не тянуть, и записать мелодию.
Фотокор "Фронтовой правды" Михаил Савин, просто вымолил у Суркова, чтобы тот написал ему эти стихи на бумаге, потому что очень хотел спеть эту песню. Михаил Савин и был первым, кто исполнил эту композицию. Он вместе с писателем Евгением Воробьёвым, в надежде на публикацию, отнесли стихи в редакцию "Комсомольской правды". Савин и Воробьёв часто присутствовали на военных творческих вечерах и получили возможность исполнять эту песню.
Композиция, вместе с нотным станом была напечатана в номере "Комсомольской правды" от 25 марта 1942 года. Именно эта дата является официальным Днём рождения песни "В землянке".
 Публикация "Землянки в "Комсомольской правде" от 25 марта 1942 года
Песня в короткий срок разошлась по всей стране. Её приняли, как на фронте так и в тылу и пели везде, солдаты шли под неё в бой...
Её исполняли многочисленные военные коллективы, разъезжавшие по фронтам с концертами. С этой песней мы встретили победу. В мае 1945 года "Землянка" исполнялась у стен поверженного Рейхстага. Когда газету со стихами увидел Леонид Утёсов, он сказал, что только безнадёжно влюблённый и бескрайне тонко чувствующий человек может написать такие тёплые и искренние стихи и ... взял песню в своей репертуар.
https://www.youtube.com/watch?v=tej9oqXaPls
Конечно, у песни нашлись и недоброжелатели, которые в чистой и светлой композиции нашли мрачно пессимистический настрой. Суркову предьявили претензии за строчку "А до смерти четыре шага", говорили, что это пропаганда смерти, а советские солдаты должны думать только о победе. Поэта пытались заставить переписать стихотворение, но Сурков категорически отсказался...
Была вдохновлена композицией и Лидия Русланова. Она первой дала женскую версию песни...но её просто запретили и уничтожили запись в исполнении Лидии Руслановой, не передавали по радио. Запретили петь на выступлениях. Но композиция уже была настолько популярной, что никакие запреты на неё не действовали. Она практически передавалась из уст в уста.
Тогда по распоряжению блюстителей фронтовой нравственности в песню были внесены изменения без ведома автора. Естественно, это очень не понравилось ни Суркову, ни солдатам, ни командирам, ни всем тем, кто проходил эту войну. Поэтому недовольных было много...
В 1946 году Алексею Суркову была присуждена сталинская премия. В числе произведений, за которые поэта наградили столь высокой наградой, разумеется, была и "Землянка".
К 100-летию Алексея Суркова в деревне Кашино на месте той легендарной землянки установили памятный знак, на котором высечен нотный стан со словами этой песни. Его установила группа ребят из истринского краеведческого музея. Они всё сделали сами. Собрали конструкцию, сварили каркас, нашли и вырезали ноты и установили памятник на том месте, где были сочинены эти легендарные стихи.
Сегодня у "Землянки" существует несколько тысяч трактовок, а также множество инструментальных версий. Её пели в абсолютно разных жанрах и стилях.
В разное время её исполняли Шульженко, Гуляев, Кристалинская, Магомаев, Трошин, Белов, Нечаев, Хворостовский, Гвердцители, Погудин и многие другие. Перечислить всех просто нереально. Она звучит в нескольких советских фильмах. И это несмотря на то, что песня почти не исполняется на конкурсах. Она и сегодня очень популярна и актуальна...
Алексей Сурков
|
| |
|
|
| papyura | Дата: Суббота, 27.12.2025, 07:56 | Сообщение # 574 |
|
неповторимый
Группа: Администраторы
Сообщений: 1741
Статус: Offline
| Сергей Рахманинов: беглец
Дул сильный ветер, путешественник придерживал поля шляпы и смотрел на тающий в дымке берег. Люди обходили стороной хмурого человека и тихо шептались, кивая в его сторону головой. На пароходе обсуждали переворот в России, страшные перемены в стране и возможность выживания на чужбине. Эти разговоры путнику не нравились. Глаза его слезились то ли от пароходного дыма, то ли от нахлынувших воспоминаний...
Четырёхлетний мальчик сидит за роялем и угрюмо долбит по клавиатуре. Рядом всегда улыбающаяся мать, Любовь Петровна. Она накрывает его худенькую ладонь своей рукой: «Ты обязательно будешь хорошо играть. Смотри, какие у тебя руки».
Сейчас об этих руках ходили легенды. Красивые, холёные, без вздувшихся вен и узлов, как у многих концертирующих пианистов, они были словно вырезаны из слоновой кости. Правой рукой он мог охватить сразу двенадцать белых клавиш, а левой — взять аккорд до — ми-бемоль — соль — до — соль.
Но дома его искусство стало не нужно. «Это конец старой России, искусства тут не будет долгие годы, — сказал он жене Наталье Александровне незадолго до их отъезда. — А без него жизнь моя бесцельна, ты знаешь»...
Через две недели Сергей Рахманинов с женой и двумя дочерьми плыл на пароходе в Париж, откуда предстояло отправиться в Стокгольм на гастроли. Представится ли у него возможность эмигрировать в США, Рахманинов ещё не знал. В Россию он планировал вернуться лет через десять, не раньше. От этих мыслей становилось тоскливо. С палубы парохода уже все ушли, темноту ночи резал свет качающихся фонарей. Как всё внезапно происходит в жизни. Только соберёшься жить тихо, ни о чём не беспокоясь, как обязательно что-нибудь случится. Или кажется, что впереди кромешный ад, а жизнь вдруг становится интересной и лёгкой.
... Долгое время мальчишка не придавал значения ни своему идеальному слуху, ни феноменальной музыкальной памяти. Мать заставляла его садиться за рояль. Он быстро играл всё, о чём она его просила, не глядя в ноты, и убегал играть с детьми.
Когда отец Василий Аркадьевич, отставной гусарский офицер, «склонный к рассеянному образу жизни», промотал своё состояние и наследство жены, семья была вынуждена продать имение Онег в Новгородской губернии и почти без средств к существованию переехать в Петербург. Но нужно было учиться, и Серёжа легко поступил в консерваторию. Жить мальчика определили к тётке, Варваре Аркадьевне Сатиной. Мать навещала его редко, отец совсем не приходил. Серёжа узнал, что родители развелись. Он грубил своей благодетельнице и её дочерям, хулиганил и пропускал занятия в консерватории. Через три года обучения встал вопрос об его отчислении.
Он стоял перед педагогическим составом, сминая руками полы пиджака, и проклинал свои пылающие огнём уши. Собирался навсегда покончить с музыкой и только и ждал возможности выскользнуть из кабинета. Дома его ждали мать и двоюродный брат, Александр Ильич Зилоти. Ученик Листа и Рубинштейна, в свои 25 лет Зилоти был известен в музыкальных кругах как талантливый пианист. «Серёжа, пожалуйста, сыграй для Саши», — попросила мать. Сын послушно сел к инструменту. По сияющим глазам брата понял, что у него получилось хорошо. «Поедешь в Москву, к преподавателю московской консерватории Звереву. Я за тебя поручусь», — произнёс Александр.
Осенью 1885 года Серёжа выехал из Петербурга в Москву, в семью Зверева. Жены и детей у мастера не было, и он брал на полный пансион талантливых студентов. В этот дом были вхожи выдающиеся люди — директор консерватории Танеев, директор московского отделения Русского музыкального общества Чайковский, а также известные и хорошо образованные господа и дамы, среди которых встречались актёры, юристы, профессора университетов. Общение с ними, посещения театров, концертов и картинных галерей перевернуло представление юноши о жизни. Он всерьёз увлёкся музыкой и даже начал сочинять.
В 16 лет на консерваторском экзамене Рахманинов играл собственные фортепианные произведения. Худой, сутулый, с длинными ногами и острыми коленками, он поначалу вызвал лишь покровительственные улыбки. Но едва его руки коснулись клавиатуры, как лица экзаменаторов посерьёзнили. Студент получил «отлично», а Пётр Ильич Чайковский на аттестационном листе рядом с пятеркой нарисовал три «плюса» — сбоку, сверху и снизу.
В том же году Сергею пришлось уйти из пансиона Зверева — мастер в порыве гнева замахнулся на своего ученика, и они поссорились. Приютила его тётка и две её повзрослевшие дочери, Наталия и Софья. Сергею выделили комнату, и он продолжил учёбу и сочинительство. В 19 лет закончил консерваторию с золотой медалью, представив в качестве экзаменационной работы одноактную оперу «Алеко» на сюжет поэмы Пушкина «Цыганы». Он написал её за 17 дней. В том же году «Алеко» была поставлена в Большом театре. На молодого композитора обрушилась слава.
Во время исполнения он сидел в зале и не знал, куда деться от стыда: Глазунов, и то ли не понял замысла композитора, то ли предпочёл трактовать произведение по-своему, но исполнение, на взгляд автора, получилось ужасным. Из театра Рахманинов сбежал, а утром, прочитав газетные рецензии, заперся в своей комнате и наглухо задёрнул шторы.
Несколько месяцев вся семья Сатиных ходила вокруг жильца на цыпочках. Наталия и Софья приносили кофе, выбрасывали из переполненных пепельниц окурки и осторожно спрашивали, не желает ли он прогуляться. Рахманинов рассеянно молчал. В то время вытащить его из комнаты смогла только нужда. Надо было зарабатывать на жизнь. Через полгода после сокрушительного провала он согласился на предложение Саввы Мамонтова занять место дирижёра в его частном оперном театре. Проработал там всего сезон, утверждая, что кроме денежной стороны вопроса ничто его там не привлекало, а отношения с оркестром и исполнителями оперных партий лишь удручали. Одним из немногих, кто сразу подружился с молодым дирижёром, был Шаляпин. Под руководством Рахманинова тот пел партии Мельника в «Русалке», Головы в «Майских ночах» и Владимира в опере Серова «Рогнеда». Их дружба быстро стала притчей во языцех. Шумный и колоритный Шаляпин и хмурый, с виду высокомерный Рахманинов привлекали внимание, где бы ни появлялись. Общались они очень близко. Фёдор Иванович знал о творческой неудаче композитора и его переживаниях. Не сразу, но он уговорил друга обратиться к знаменитому гипнотизёру Далю, помогавшему ему самому лечиться от депрессии. Два года понадобилось психотерапевту, чтобы Рахманинов снова стал писать. Второй фортепианный концерт, исполненный в 1901 году, был посвящён доктору Далю.
Ещё через год Сергей Васильевич женился на Наталии Сатиной и переехал в небольшую квартиру на Воздвиженке. Жил он тогда весьма скромно. Чтобы обеспечить семью, занял место музыкального инспектора в Елизаветинском и Екатерининском институтах. Ходил на службу с большим неудовольствием, ибо бестолковая работа отнимала много времени и не оставляла возможности сочинять. Несмотря на свою нелюбовь к педагогической деятельности, был вынужден давать частные уроки. За фортепианные концерты по прежнему платили немного. Человек одарённый и талантливый, он разрывался: сочинять музыку, дирижировать или совершенствовать свой исполнительский талант? Противоречия и сомнения мучили его страшно и отпускали только в семье. По выходным композитор часто ходил по дому, сжимая в руках только что написанную партитуру, ронял тут и там пепел, оставлял всюду кофейные чашки. Его ласково журили и всячески за ним ухаживали. Вечерами он с удовольствием принимал гостей и азартно играл в винт. «Сергей Васильевич умеет улыбаться?» — удивлялись пришедшие впервые. И только близкие знали, что за напускной хмуростью композитор скрывает ранимость и невероятную застенчивость.
После успеха Второго фортепианного концерта в 1901 году и окончательного выздоровления Сергей Рахманинов пишет одно за другим несколько больших произведений, много концертирует, а с 1904 года дирижирует в Большом театре. В салонах Москвы и Петербурга постоянно звучит его имя: «Сергей Васильевич вчера давали концерт...» Его странную манеру выступать называли «авторской». Каждый раз, выходя к роялю, он хмуро смотрел на инструмент, далеко отодвигал стул и садился, широко разводя длинные ноги. Вытягивал руки вперед и клал их на клавиатуру и только потом подъезжал на стуле к инструменту.
В труппе Большого театра его появление для многих оказалось неприятной неожиданностью. Уж слишком рьяно тот взялся всё менять. Переставил дирижёрский пульт так, чтобы видеть оркестр, — традиционно тот стоял возле суфлерской будки, и дирижёр видел только певцов. В театре в то время дирижировал ещё и знаменитый Альтани. Рабочие возмущались необходимостью переставлять пульт с места на место, в зависимости от того, кто дирижировал оркестром. Рахманинов не потрясал кулаками, не прыгал и не суетился, как это было принято. Каждое его движение было чётким и выверенным. Репортеры не скупились на похвалы. Опера «Евгений Онегин» была названа тонкой и поэтичной, «Князь Игорь» с участием Шаляпина поразил эпическим размахом и богатством оркестрового звучания. «Жизнь за царя», «Пиковая дама», «Борис Годунов» — каждое произведение вызывало бурю восторга.
11 января 1906 года в Большом впервые исполнялись одноактные пьесы «Скупой рыцарь» и «Франческа ди Римини». Зал был полон, несмотря на месяц назад подавленное декабрьское восстание 1905 года...
А осенью того же года Рахманинов решился на переезд в Дрезден. Прожил в Германии три зимы, совершил большое турне по США и Канаде, а потом понял, что устал от жизни в других странах. Сергей Васильевич купил имение Ивановку в Тамбовской губернии, автомобиль, который сам водил с удовольствием, и поселился вдали от столичной суеты.
Надежды, планы, размеренный уклад — в одночасье жизнь кардинально изменилась: грянул 1917 год...
Решение далось мучительно. Сергей Рахманинов уехал с семьей за границу, чтобы продолжать делать то, что умеет и любит. Он не знал тогда, что это путешествие навсегда отрежет его от родины.
...Париж встретил Рахманиновых портовой сутолокой и вознёй с документами. Предполагали, что будет трудно, но не понимали до конца, насколько. Ему пришлось учить произведения Штрауса, Шумана, Баха, потому что избалованная европейская публика не воспринимала концерты прославленного русского музыканта, состоявшие только из его собственных сочинений. В 1918 году состоялся переезд в Нью-Йорк. Концертировал Рахманинов очень часто, чтобы заработать денег, и быстро прославился как пианист, что сделало его очень богатым. Довольно скоро Рахманинов купил имение Сенар на берегу Люцернского озера в Швейцарии. Отстроил великолепную набережную, катал друзей на лодке и на автомобиле. Каждый год покупал «Кадиллак» или «Континенталь», а старую машину возвращал дилеру. На концерты по Европе и США теперь он отправлялся за рулём.
В своём саду Рахманинов вырастил удивительную чёрную розу, и вскоре ее фотографии появились во всех швейцарских газетах. Но от репортеров он тщательно скрывался. Так же, как и от многочисленных поклонниц, осаждавших его дом до конца жизни. Завсегдатаями у Рахманиновых были знаменитые финансисты. С ними он проводил много времени, советуясь, куда вкладывать деньги. Казалось бы, жизнь в изгнании не обернулась страшным сном. Но отчего-то после выступлений музыкант приходил в артистическую, падал в кресло и просил не беспокоить. Его огромные руки лежали ладонями вверх, подбородком он упирался в грудь, а глаза были закрыты. Каждому, кто заставал его в таком состоянии, хотелось вызывать врача. Но он лишь досадливо махал руками, показывая, что всё в порядке.
Временами его мучали боли в спине, и тогда он впадал в жуткую меланхолию. Спасала терпеливая жена и друзья из России, привозившие подарки, которые композитор очень любил. Поднять настроение изгнаннику могла любая необыкновенная мелочь: ручка, открывавшаяся удивительным образом, машинка для скрепления бумаги, а пылесос вызвал бурю восторга! Эту свою игрушку композитор потом часто демонстрировал в работе...
Сергей Васильевич тратил огромные суммы на благотворительность, пересылал в Россию деньги в поддержку деятелей науки, артистов, писателей. Но в 1931 году стал одним из 110 известных эмигрантов, обратившихся с призывом к госдепартаменту США воздержаться от закупки советских товаров.
В ответ музыка Рахманинова, которая есть «отражение загнивающего мелкобуржуазного духа, особенно вредного в условиях острой борьбы на музыкальном фронте», перестала звучать в СССР...
Десять лет после отъезда из России Сергей Рахманинов ничего не сочинял. Только концертировал. И чем больше ему аплодировали, тем больше он ненавидел себя. Однажды, закончив выступление под бурные восторженные аплодисменты публики, Рахманинов заперся в гримёрке. Когда дверь отперли, композитор был в горячке: «Не говорите, ничего не говорите... Я сам знаю, что я не музыкант, а сапожник!»
Но исполнитель не заглушил в Рахманинове музыканта. Ноты были его голосом, то рыдающим, то восторженным, то зовущим куда-то, где хорошо и покойно. Он тосковал по утраченной родине, объятой пламенем войны, и всё же надеялся, что когда-нибудь его музыка зазвучит там, где больше нет ему места.
...Болезнь стала полнейшей неожиданностью для самого Рахманинова и всех его родных. В середине февраля 1943 года композитор стал совсем плохо себя чувствовать, появилась слабость, начали болеть руки. Его доставили в больницу, но через несколько дней выписали, не найдя ничего серьёзного. Положение больного ухудшалось, и жена решила пригласить домой знаменитого американского хирурга.
Тот поставил неутешительный диагноз: быстропрогрессирующий рак. 20 марта Сергей Васильевич не смог прочитать поздравительные телеграммы и письма, приходившие со всего мира в честь его 70-летия...
Через 8 дней он умер в своём поместье в Беверли-Хиллз.
Наталья Оленцова
|
| |
|
|
| Kiwa | Дата: Четверг, 22.01.2026, 01:20 | Сообщение # 575 |
 настоящий друг
Группа: Пользователи
Сообщений: 697
Статус: Offline
| Хочу привлечь ваше внимание к одному симпатичному молодому человеку. Это военный и политический аналитик Василий Говорухин.
Он внук известного кинорежиссёра Станислава Говорухина, который был женат на актрисе Юноне Каревой (урождённой Фрейдман).
Он сын кинодокументалиста Сергея Говорухина.
Он капитан Армии обороны Израиля, компьютерный гений и автор Telegram-канала «Стена плача».
Bозможно, вам будет интересно узнать, какие чувства может испытывает Василий к Израилю?!
Вот один из постов в его блоге “Стена плача”, который он написал 1 мая сего года ко дню Независимости Израиля:
«Израиль, я люблю тебя!
За то, что максимум в 40 минутах от каждого израильтянина живёт кто-то, мечтающий его убить, а мы всё равно – одна из самых счастливых стран в мире.
За твой гимн, который каждый раз заново пробирает меня до мурашек.
За то, что я – капитан Армии обороны Израиля.
За твоих прекрасных девушек, наглых и смелых, честных и открытых.
За то, что до того, как я пошёл в армию, у меня был хороший музыкальный вкус, а после демобилизации половина моего плейлиста – это чьи-то мелодичные завывания под саундтрек из „Алладина“.
За двух тяжелораненых солдат бригады „Голани“, которые утащили из коридора больницы „Бейлинсон“ телевизор, чтобы поиграть в палате в приставку и на вопрос, зачем, если у них уже есть один, они невозмутимо ответили:
„У десантников на другом этаже телевизор на 50 дюймов, а у нас был только на 40“...
За то, что в какой-то армейской поездке мы перекрыли целый переулок в Махане-Йехуда и танцевали там почти до утра... И каждый, кто проходил по переулку, должен был станцевать с нами, чтобы пройти дальше.
А главной звездой вечера стал наш 55-летний бригадный генерал.
За то, что мы изображаем наигранное раздражение, слыша иврит за границей, но радуемся внутри – свои же.
За то, что, когда нас обстреливали из Ирана, я застрял в бомбоубежище торгового центра в Бней-Браке, где не было Интернета, и всё, что мы знали и слышали о происходящем снаружи, – это бесконечная сирена.
Тогда я достал из рюкзака подаренную в тот день на работе бутылку вина, у кого-то нашёлся штопор, у кого-то пластиковые стаканчики. И мы пили вино и смеялись над всей абсурдностью ситуации.
За то, что после израильского ответного удара я сидел с коллегой по работе за нашим обычным утренним кофе, и он рассказывал мне о том, как ещё 36 часов назад летал в Иран. Согласно сообщениям в иностранных СМИ, разумеется.
За историю мужчины, который чудом выжил в огнестрельном теракте в одном из кафе Тель-Авива, а выписавшись из больницы, вернулся на место, где чуть не погиб.
На вопрос, не страшно ли ему возвращаться туда после произошедшего, он спокойно ответил: „А как я мог не вернуться? Я же не заплатил…“
За то, что нигде и никогда в мире я больше не увижу того невероятного единства, частью которого стал в первые дни этой войны.
За то, что никто в мире не относится к своим заложникам так, как ты. И никто не делает и четверти того, на что готов пойти ты для их спасения, обнажая свою самую великую силу и самую великую слабость.
Но главное – за лучшую версию меня самого, которая была бы недостижима без твоего активного участия."
АХ, какой хороший внук у этого дедушки… !
отыскала в сети и прислала нам Мира Лейдерман
Сообщение отредактировал Kiwa - Четверг, 22.01.2026, 01:27 |
| |
|
|
| Бродяжка | Дата: Четверг, 05.02.2026, 14:48 | Сообщение # 576 |
 настоящий друг
Группа: Друзья
Сообщений: 749
Статус: Offline
| "Чай Высоцкого, сахар Бродского, Россия Троцкого" - многие ещё помнят эту послереволюционную поговорку с антисемитским душком.
Однако Россия оказалась совсем не Троцкого, имя сахарных королей Бродских почти забылось, а вот чай Высоцкого…
С ним всё сложилось иначе.
Разбираясь во взаимоотношениях Российской империи с её евреями, не устаешь поражаться, с одной стороны, средневековой жестокости "правил", а с другой – количеству исключений из них.
Кальман-Калонимус-Зеэв-Вульф Высоцкий, родившийся в июле 1824 года в Ковенской губернии, стал как раз одним из этих исключений. Сын бедных религиозных родителей, вынужденный зарабатывать на жизнь в качестве хлебороба и торговца зерном, он, тем не менее, получил еврейское образование, продемонстрировав такие способности, что был принят в престижную Воложинскую йешиву. Удачно распознав возможность для нового бизнеса в импорте чая, в 1849 году он создал в Москве фирму "В. Высоцкий и К°", которая и сохранила для потомков его имя.
Однако в 1854 году тридцатилетний Высоцкий, по его собственным словам, "взял у жены отпуск на три месяца" и отправился в Ковно, где тогда преподавал один из самых значительных лидеров литовского иудаизма, основатель движения "Мусар" раввин Исраэль Салантер (Липкин), который стал настоящим гуру для Высоцкого: он был не только знатоком иудаизма, но и философом этики, который стремился дать своим ученикам как знания, так и моральные принципы, основанные на утверждении о том, что смысл жизни человека состоит в постоянном преодолении злого начала в его характере, в постоянном труде и самосовершенствовании.
Незадолго до своей смерти, отвечая на вопрос московского раввина Якова Мазе, уже тяжелобольной Вульф объяснит свою потребность в работе именно заветами Салантера.
Салантер был человеком крайне независимым (он отказался преподавать в созданном царским правительством раввинском училище) и при этом подлинным гуманистом, который постоянно применял на практике свои этические постулаты.
В 1848 году, когда в Вильно началась эпидемия холеры, Салантер собрал средства, арендовал больницу и ухаживал там за пациентами вместе со своими учениками, демонстрируя личным примером превосходство заповеди "пикуах нефеш" даже над святостью субботы.
Он запретил поститься 9 ава, чтобы верующие не навредили своему здоровью, и чтобы ни у кого не осталось сомнений, публично ел в синагоге в день поста. Другие истории о нём напоминают легенды хасидских цадиков – он публично стыдил евреев за "продажу" бедняков в кантонисты и за покупку украшений в синагогу вместо оплаты лечения нуждавшегося еврея...
Бурный рост чайного бизнеса фирмы "В. Высоцкий и К°" позволил её основателю применить учение Салантера на практике. Высоцкий начал с того, что посвятил свое свободное время заботе о кантонистах, подкупая охрану их бараков чаем и обучая детей ивриту и религии, организуя для них пасхальные седеры и поддерживая их еврейский дух.
Чем богаче становился купец первой гильдии Высоцкий, поставщик императорского двора и почётный гражданин Москвы, тем больше обязательств брал он на себя во имя еврейского народа.
Помимо активной помощи еврейским учреждениям и видным деятелям российской еврейской литературы (таким, как Ахад ха-Ам, для которого он основал журнал "Шилоах" и который уже после смерти Вольфа стал главой филиала компании в Лондоне), Высоцкий был и общественным деятелем.
Питая вначале надежды на Хаскалу и постепенную эмансипацию евреев в России, он стал сионистом после начала репрессий и погромов Александра Третьего.
В 1884 году он принял участие в объединительном съезде обществ "Ховевей-Цион" в Катовице, был избран в руководство движения и уже в 1885-м прибыл с инспекцией в Палестину, по итогам которой написал отчёт с призывом содействовать расселению евреев не только в новых поселениях, но и в арабских городах, в том числе Лоде и Шхеме.
Филантропия и "социальная ответственность" Высоцкого распространялись не только на евреев, но и на более чем 20 тысяч работников его чайных предприятий и филиалов по всей России и за её пределами – в Германии, Франции, США и Канаде. Оплата труда, бесплатные общежития, бани, медицинское обслуживание, сберегательная касса – все эти крайне редкие в начале ХХ века льготы обеспечили фирме лояльность и производительность труда, ставшие её преимуществом в весьма конкурентном чайном бизнесе.
Когда в 1904 году Вульф Высоцкий скончался в Москве, не дожив всего полтора месяца до своего столетия, его компания контролировала треть российского рынка и была самым большим производителем чая в мире.
Дело отца вместе с его пайщиками продолжал Давид Высоцкий, который успел до начала Первой мировой войны и революции открыть лондонский филиал и купить ряд плантаций в Индии и на Цейлоне.
Это позволило ему пережить "национализацию", говоря проще – большевистский грабёж российских активов "В. Высоцкий и К°", хотя ещё несколько лет "чай Высоцкого" продавался в Советской России под прежним названием...
Давид обосновался в Великобритании, штаб-квартира компании – в Польше, но в 1936 году её менеджер Шимон Зидлер (дальний родственник Вольфа Высоцкого) понял, что безопаснее будет, как ни странно, в подмандатной Палестине, и его планы не остановил даже большой арабский мятеж...
Так и началась израильская история бренда чай Высоцкого, памятника деловому гению и еврейскому патриотизму литовско-российского еврея из бедной семьи, напоминание и гордость нам – его духовным наследникам.
Чай Высоцкого - израильская классика по сей день
Но есть в Израиле ещё один памятник Высоцким.
В 1908 году, в соответствии с завещанием отца и по просьбе немецкого еврейского филантропа Пауля Натана Давид Высоцкий пожертвовал двести тысяч рублей (огромные деньги по тем временам) на создание в Хайфе еврейской технологической школы. Школа эта существует по сей день и называется она Технион.
|
| |
|
|
| Златалина | Дата: Суббота, 21.02.2026, 10:16 | Сообщение # 577 |
 дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 370
Статус: Offline
| У актёра Льва Дурова было два главных жизненных принципа.
Первый – всегда находиться в движении. За это друзья прозвали его «перпетум мобиле».
Второй – никогда не унывать. Ни из чего не делать трагедий, любые невзгоды высмеивать...
– Да, это правда. У папы была способность не очень-то радостные дела всегда обращать в балаган, – рассказывает дочь Льва Константиновича, актриса Екатерина Дурова. – Много раз он попадал в больницу с серьёзными диагнозами. В палату заходил озабоченный врач, приносил томограммы, там – какой-нибудь ужас. И папа, который еле дышал, был весь в трубках, сипел ему: «О, наконец-то! Давайте сюда свои «весёлые картинки», в Бахрушинский отнесём! Ну что, будете оперировать или пусть ещё поживу?»
И сразу всё становилось не так страшно, и как-то он выкарабкивался.
Друзья восхищались: «Вот ты цепкий! Опять показал смерти кукиш?!»
А однажды, борясь с тяжёлым инсультом, он даже придумал анекдот про собственные похороны. Сочинял при мне, угорали на пару. Будто в новостях сообщают: «Ушёл из жизни народный артист Лев Дуров. Прощание состоится в Театре на Малой Бронной». Народ идёт туда и вдруг слышит: «Дурова уже перевезли в Центральный детский театр (теперь РАМТ. – Прим. авт.), он ведь там начинал». Все в Детский. А им говорят: «Опоздали. Его уже в «Ленком» доставили. Он и там служил». Бегут туда, но и в «Ленкоме» уже никого, потому что актёра Дурова переправили в Сатиру, а затем ещё и в «Школу современной пьесы»! В итоге люди собираются на кладбище. Смотрят, а могила-то пустая. Потому что во всей этой суете гроб потеряли…
Вот и вам хватает сил шутить над самым грустным…
– Ну, если б я сейчас начала слёзы лить, Дед, так я его звала, меня бы первый не понял... Сам он держал за правило – никого не грузить своим «внутренним миром». И до конца жизни этому следовал. За неделю до смерти почувствовал, что уходит, а я в это время выпускала в театре спектакль – главная роль, Васса Железнова.
И он специально мне ничего не говорил о своём самочувствии. Знал, что иначе я всё брошу и от него не отойду. До последнего дня повторял: «Ничего, ничего. Отдышался, оклемался, всё нормально». Он словно ждал, чтобы я отыграла премьеру.
И я успела…
Вы не раз называли себя папиной дочкой…
– Папа рассказывал, что, когда я появилась на свет, он подумал: «Какое счастье, что девочка! И в армию её не заберут, и спьяну никого не зарежет!» А у меня всегда было ощущение, почти физиологическое, что это он меня родил. Мы совпадали и по темпераменту, и по отношению к жизни, у нас были абсолютно идентичные реакции на всё, вкусы одинаковые – от произведений искусства до еды и одежды. Мама это воспринимала с юмором.
Помню, на отцовском 50-летии меня вынудили сказать тост. А я этого делать не умею, поэтому сказала первое, что пришло в голову: «Мам, приношу тебе свои глубокие извинения, но пуповиной я до сих пор соединена с отцом!»
О внешнем сходстве я вообще молчу...
Дед, кстати, часто иронизировал по поводу своей внешности. Однажды ему предложили вступить в Дворянское собрание – корни-то его оттуда, из дворян.
На что он ответил: «Спасибо, но я каждый день бреюсь».
«В каком смысле?» – не поняли его.
«В смысле каждый день смотрю на себя в зеркало. Ну какой из меня дворянин?»
Ржал, вспоминая, что, когда им в институте преподавали манеры, они с Олегом Анофриевым всегда были прислугой.
Когда я вздумала поступать в театральный, мама не церемонилась и тоже начала с зеркала: «Ты себя в зеркало-то видела?» Я тогда была ещё и толстая, с румянцем во всю щёку, похожа на пластмассового пупса из «Детского мира»...
Папа повёл себя тоньше: «Хочешь в актрисы? А тебя ничего не смущает?» – «Нет, ничего». – «Ну, всё-таки данные…» – «А у тебя?!»
Ему и крыть нечем. Спрашивает дальше: «А что будешь читать?» – «Монолог Алёши Карамазова». Он опять за своё: «И тебя ничего не смущает?» – «Нет! Многие актёры не понимают, о чём он, а я знаю». В общем, меня уже было не сдвинуть – тоже дуровская черта. «Ладно, – сказал папа. – Только учти, я палец о палец не ударю, поступай сама».
В Школе-студии МХАТ я пролетела со свистом, зато была принята в ГИТИС. Когда уже выпускалась оттуда, один наш педагог признался: «А я ведь тебя чуть не завалил на прослушиваниях. Всё убеждал комиссию: «Ну зачем нам этот шар?» Кстати, когда Дед поступал, комиссия тоже сомневалась – брать не брать? – из-за его невысокого роста.
Лев Дуров
До третьего курса отец мои институтские работы не смотрел – боялся. И вдруг я снялась в эпизоде «Школьного вальса», а потом и вовсе случилось чудо. По всем театральным искали героиню на роль старшеклассницы в телефильм Авербаха «Фантазии Фарятьева». Студентки пробовались пачками. Я тоже ходила, но особо ни на что не надеялась. И тут звонок – меня утвердили!
Когда узнала, кто мои партнёры, даже сдрейфила – Марина Неёлова, Зинаида Шарко, Андрей Миронов. С Мироновым мы были знакомы.
Они вместе с отцом играли на Бронной в «Продолжении Дон Жуана», сидели в одной гримёрной. Дед называл талант Миронова хрустальным, а Миронов после поклонов шутил: «Я играл гениально, и ты, Лёвка, мне даже не мешал!»
У них были неформальные отношения. Конечно, на «Фантазиях Фарятьева» Миронов вспомнил, чья я дочка. Но это не имело значения. Общался он со мной на равных, как со взрослым, опытным коллегой. Только так!
Авербах добивался, чтобы на этот раз Миронов выглядел совершенно другим, без его знаменитого лоска. Не разрешал ему мыть голову, требовал зашуганного взгляда. И в такого персонажа я по роли влюблялась. На площадке меня все хвалили, но, если честно, я тогда мало что соображала, выезжала на интуиции. Деду, как я сыграла, понравилось. Зауважал.
А почему Дед? Домашнее прозвище?
- Стало домашним. На самом деле приклеилось оно к нему ещё в 60-х, в Театре им. Ленинского комсомола. Там Валю Смирнитского называли Мальчонка, Ольгу Михайловну Яковлеву – Девчушка, а отца – Дед. Так они и общались. Откуда прозвище, он вспомнил благодаря мне. Я любила расспрашивать и про детство, и как в театре начинал...
А ещё отца прямо на сцене постоянно «колол» Олег Николаевич Ефремов. После конкретной реплики он шептал всего одно слово: «Колбаса», – и папу начинало трясти от смеха. Он не знал, что делать, пока кто-то из опытных коллег не подсказал: «Тебе надо его опередить».
И вот на следующем спектакле Ефремов только набрал воздуха, а папа ему: «Ливерная!»
Тут уж раскололся Олег Николаевич, да так, что пришлось давать занавес.
Артисту Дурову объявили выговор...
А из отцовых рассказов о войне меня особенно потряс такой. Дело было, когда Москву ещё сильно бомбили. Мальчишки лазали на крышу своего дома, Лефортовского дворца, приспособленного под коммуналки, и соревновались, кто больше потушит зажигалок.
И вот однажды расселись они вокруг трубы в ожидании налёта, как вдруг из-за облака вынырнул вражеский самолёт и пролетел над их головами, низко-низко. Немецкий пилот посмотрел Деду прямо в глаза, оскалился и подмигнул. А потом сбросил весь бомбовый груз на госпиталь неподалёку.
Спустя пару лет через центр Москвы должны были прогнать колонну пленных немцев – двадцать с лишним тысяч. Такое отец пропустить не мог! Кто-то из взрослых подсадил его на фонарный столб.
С высоты он вдруг увидел в потоке понурых солдат того лётчика. И они снова встретились глазами.
Вскоре после войны Лефортовский дворец стали ремонтировать силами военнопленных. Иногда они звонили в дверь, просили пить. И вот однажды за водой пришёл тот самый немец из самолёта.
Отец в этом был абсолютно уверен! Глядя в упор, он дал ему воды и отрезал кусок хлеба. Тот не смог взять.
Ребёрок вышел победителем. Больше они не встречались.
Да, рассказчиком Лев Константинович был великолепным. А как он начал писать?
– На даче часто гуляла наша с Володей (муж Екатерины – актёр Владимир Ершов. - Прим. авт.) компания во главе с Гармашом. Они с мамой сразу начинали говорить на ридной мове – она ж из Киева, затягивали украинские песни. А выпивали мы уже под Дедовы байки. Это были сплошь гомерические истории.
Со временем у каждого появилась своя любимая, и целый вечер все по очереди просили: Лев Константинович, а расскажите про это… и про это… Особым успехом пользовалась байка про чудесную мазь.
Ещё в молодости папа стал лысеть. И друзья по случаю привезли ему из Тбилиси от знахарки какое-то растирание на чесноке. Прямо к поезду, перед гастролями. А в соседнем купе ехали актёры Кашинцев, Мартынюк, Сайфулин и Смирнитский. Стали они выпивать, а закусить нечем. Стучат к Деду: «Съедобное есть?» – и косятся на банку с мазью – чесноком же прёт!
Отец говорит: «Нет! Это средство, чтобы волосы росли». Они его оборжали, мол, размечтался, и ушли.
Ночью отец проснулся и увидел: на крючке висит парик его попутчицы Ольги Михайловны Яковлевой. Тогда парики были в моде, их многие женщины носили. Примерил – красота: волнистые локоны ниже плеч, светло-русые, как у него.
Так и вошёл к ребятам: «Ну, смотрите – выросли! А вы мне не верили!»
Смирнитский от смеха упал с верхней полки и сломал руку, остальные решили, что у них белая горячка...
И вот однажды во время посиделок кто-то сказал мне: «Слушай, за Дедом записывать надо. Или хотя бы магнитофон включать. Такая фактура! Жаль, если всё пропадёт». Вначале отец отреагировал бурно: «Вы чего?! Буду я ещё на магнитофон!» Но мы убедили, что байки его интересны не только для домашнего пользования. В итоге у него вышло четыре книги. И хорошо разошлись, даже переиздавались!..
А ведь в какой-то момент Дед чуть не дал задний ход. Он попросил прочесть несколько рассказов о военном времени своего друга – большого писателя Виктора Астафьева. Спустя время тот позвонил: «Лёвка, фулюган, читал в самолёте твои сочинения, ой хохотал! Соседям показывал – тоже смеялись. Чуть в воздухе не перевернулись! Никогда больше не пиши, и так развелось графоманов!» Папа сник, а потом решил: «Буду-ка считать, что Астафьев просто ревнует».
А познакомились они оригинально.
Мы были на гастролях в Красноярске. Выдался свободный день, и отец, который ненавидел сидеть на месте, предложил: «Ведь где-то недалеко живёт писатель Астафьев. Давайте съездим!» Высоко ценил его слово.
В Овсянке деревенские показали нам нужный дом. Калитка оказалась по-простому заперта на крючок, но можно было просунуть руку и открыть. Вошли, пошумели: «Есть кто? Хозяева дома?» Видим – женщина в окошко выглядывает.
А потом вдруг раздался крик: «Витюня! Лёвочка приехал!» Как будто близкий родственник стоит у дверей. А ведь они раньше вообще никогда не встречались! Целый день мы провели вместе. Гуляли по Овсянке, Виктор Петрович всё нам показывал-рассказывал, даже водил на могилу своей мамы, потом обедом потчевал. Ощущение было такое, что они с папой дружат с детства. А люди просто совпали.
Дуров вообще легко сходился с людьми?
– Да. Он считал, что по отношению к окружающим могут быть две внутренние установки.
Одна: все люди дерьмо, и докажи мне, что ты – нет.
Вторая обратная: все вокруг замечательные, а если нарываешься на дерьмо – сам виноват.
Так вот у папы всегда была вторая установка, он принимал всех и очень страдал, когда заставляли разочаровываться.
Чаще прощал, но бывало, что вмиг рвал отношения, причём навсегда, если кто-то вёл себя непорядочно, подло, по-хамски. Пусть даже не с ним, а с кем-то другим. Такой случай произошёл в конце 80-х. Фамилий называть не буду.
Дед с двумя коллегами готовился к спектаклю в гримёрной. И вдруг его приятель, актёр очень известный, народный, начал страшно унижать другого. А тот был безобидный человек, пожилой уже, который всю жизнь прослужил в этом театре, но играл в основном «кушать подано». И вот народный из-за какой-то ерунды на него совершенно омерзительно разорался.
Отец по складу резкий, правдолюб – объяснил народному, кто он есть, и подытожил: «Я тебя теперь знать не знаю, на километр ко мне не подходи!»
Больше они никогда не общались.
Дед ведь и подраться легко мог. О себе говорил: «Я не храбрый – я безрассудный. Со мной лучше не связываться, я лефортовская шпана». Вспыхивал молниеносно. Классическая история – как мы с родителями ехали на троллейбусе в театр. У них спектакль, ну и я хвостом увязалась. Лет пятнадцать мне было. Они сели впереди, а я стояла на задней площадке. И там ко мне стали клеиться два подвыпивших парня. Услышав это, папа встал, подошёл к нам. Мама уже знала, чем всё закончится, и, не поворачивая головы, лишь индифферентно протянула: «Ну Лё-ё-ёва…» Папа траектории не изменил.
На остановке открылись двери. Через секунду парни валялись на асфальте – он просто молча взял их за шкирку и выкинул, как котят.
Самое интересное, что и мне это передалось: в девятом классе я перешла в другую школу. В первый же день, после уроков, на меня попытались наехать два одноклассника: «Ну чё, Дурова…» Продолжить не успели – уже ползали по полу.
При опасности я была стремительной, как папа. Лишь с возрастом мы оба научились притормаживать.
Вырисовывается классический образ «плохого парня». Обычно в таких и влюбляются хорошие девочки.
– Так и было. Папа учился на третьем курсе, когда у них в Школе-студии МХАТ появилась мама – перевелась из Киевского театрального.
Она была потрясающей красавицей – яркая, рыжая, глазастая, статная. Папа подошёл к ней и говорит: «Учти, ты – моя будущая жена!» – и стал думать, как бы её охмурить.
А вокруг уже наворачивали круги Игорь Кваша и Валентин Гафт, да и других поклонников была туча.
Выбрал тактику осады: постоянно попадался ей на глаза, смешил, провожал после занятий. Постепенно они начали встречаться.
Однажды Дед решил преподнести маме букет. Денег на него, естественно, не было. Когда стемнело, он стал ползать по лефортовским палисадникам и тырить «лютики» у соседей. И вот лежит на очередной грядке, перекусывает зубами стебли роз, а тут хозяева. Он дал дёру и в темноте налетел шеей на проволоку. Рассказывал, что синяя полоса потом была как у висельника. Мама подвиг оценила. Вскоре они поженились.
Многие удивлялись: «Она же выше Лёвки на целую голову!» Что родителей не смущало абсолютно. Мама ещё и каблуки носила. Это был аттракцион!
Ревновал Дед её страшно.
Как-то раз, ещё в студенчестве, он увидел, что мама стоит на улице Горького и оживлённо разговаривает с каким-то солидным кавказцем. Подскочил к нему и – в челюсть. У мужика искры из глаз, а мама возмущается: «Ты с ума сошёл! Он просто спросил, где тут магазин «Российские вина»!»
Другую историю папа часто рассказывал на бис.
В конце 70-х у мамы было потрясающее розовое пальто из букле – писк моды. Одно на всю Москву – друзья привезли из Франции. И вот возвращается как-то днём папа из театра на троллейбусе, и вдруг за окном мелькнуло что-то знакомое, розовое. Пригляделся – да это же его жена обнимается с каким-то типом!
Отца затрясло. Решил: убью обоих!..
Не помня себя, он добрался до дома. Отпирает дверь, а за ней жена: «Что случилось? На тебе лица нет!» «Значит, это не ты сейчас целовалась на бульваре?» – выдохнул Дед с облегчением и показал кулак розовому пальто, спокойно висевшему на крючке в прихожей.
Зато мама отца не ревновала вообще. Была почему-то совершенно в нём уверена. Держалась всегда очень спокойно, с достоинством. Это воспитание – она ж «из бывших». Бабушка её служила фрейлиной при дворе его императорского величества, а дед был генералом царской армии, и аристократизм в ней чувствовался.
Она редкостно афористично формулировала свои мысли, в нашем кругу её до сих пор цитируют.
Однажды Дед крыл кого-то по телефону матом. На что мама хладнокровно заметила: «Лёвочка, ты создаёшь в комнате невыносимый фонетический климат!»
Или другой пример. Спрашиваю: «Мам, объясни, почему я и папа с N давно на ты, а ты – упорно на вы?» И она выдала: «Катенька, вы не понимаете прелести пафоса дистанции».
Так что в смысле юмора они с папой слились в экстазе.
Как-то к нам на дачу друзья привезли приятелей-немцев. Мы сводили их на пруд искупаться, потом накормили обедом, налили по рюмочке. Немцев и разморило. Спрашивают: «А где у вас тут можно поспать?»
– «Да где угодно! И они разбрелись по дому. Тут из своей комнаты выплывает мама. Интересуется: «А где немцы?» «Да выпили и спят вповалку», – отвечаю. – «Вот поэтому мы их и победили». Занавес.
Папу нельзя назвать подкаблучником, но советовался он с мамой всегда и во всём. Она была его камертоном по вкусу. Вместе они прожили 57 лет и серьёзно ни разу не поссорились. Отец считал, пусть страсть с годами проходит, но если остаётся потребность дружить и быть собеседниками, то это и есть залог счастливой семейной жизни.
И ещё у него был секрет крепких отношений: никогда не говорить дома о деньгах. Мама даже не очень-то представляла, сколько он получает. Помню, она попросила на что-то, Дед сказал: «Возьми там, в верхнем ящике». «Но, Лёва, там ничего нет». «Нет – значит, заработаем!» И всё, вопрос снят.
«Я прожил с одной женщиной больше 50 лет. Потому что не предъявлял ей претензий»
Лев Дуров
В 90-е кино снимать стали мало, доходы упали. Зато открылись возможности для бизнеса. Дед веселился: «Ну какой из меня бизнесмен!» К тому же был убеждён, что совмещать творчество и бизнес неправильно.
А некоторые актёры совмещали. Он видел, как они меняются, и переживал. Однажды поделился со мной: «Сейчас вот Сашку Абдулова встретил. Начал он мне что-то про бизнес свой рассказывать, и глаз у него сразу волчий стал. Волчий!»
Урвать побольше – не входило в круг отцовских приоритетов.
Да, зарабатывал он неплохо, но экономить не умел, всё сразу спускалось… на жизнь.
Очень поздно купил себе первую машину – «копейку» «Жигули», а иномарки у него так никогда и не было.
Водил чудовищно! Потому что не терпел, если на дороге его кто-нибудь обгоняет. Тут же вскипал и делал всё, чтобы вновь оказаться впереди.
Он же стремительный, «вечный двигатель»! Второй раз люди к нему не садились...
Однажды мы попросили его «выгулять» знакомых французов. Всех нас вместе он повёз в Сергиев Посад – в лавру. Когда мы вернулись домой, французы были зелёного цвета. Говорят: «Лев, знаете, сколько штрафов мы заплатили бы под Парижем? Несколько тысяч франков! Надеемся увидеть вас снова, и желательно целым!»
Это правда, что семья ваша жила в довольно стеснённых условиях?
– Дед мог хлопотать за кого угодно, только не за себя. Считал это унизительным. У него была установка – мне подачки не нужны. После шести метров в коммуналке, где я родилась, мы получили крохотную однокомнатную квартиру в хрущёвке.
Мебель втиснули с трудом, папе даже пришлось самому сколачивать мне кроватку – типовая не вписывалась.
А тут ещё мама с Украины привезла своё пианино – очень любила Баха играть. Поэтому лет с пяти я спала на раскладушке, которую на ночь ставили вдоль инструмента, под клавиатуру.
Когда к нам приезжал мамин отец Николай Данилович – здоровенный дядька, военврач, он снимал-надевал пальто на лестничной клетке, потому что в прихожей не помещался. Несмотря на тесноту, гости у нас бывали постоянно. Как-то ночью папа вернулся со съёмок вместе с Иннокентием Михайловичем Смоктуновским. Тот споткнулся о мою кроватку: «Ой, какая девочка! А можно её разбудить? Я так детей люблю!»
Лишь спустя двенадцать лет мы перебрались в двухкомнатную квартиру на Фрунзенской набережной. Там мама с папой и прожили до конца своих дней.
А почему родители приняли решение отдать вас в интернат?
– Им некуда было деваться. Бабушки уже нянчили других внуков, а сами родители, как я всегда шучу, решали судьбы русского театра.
Домой меня забирали только на выходные. Скучала, конечно, но «отбывала срок» без капризов: надо – значит, надо. Интернат, кстати, у нас был приличный, в число воспитанников входили дети дипломатов, артистов.
Что угнетало, так это одинаковая казённая одежда: помимо формы девочкам выдавали жуткие байковые платья, пальто с цигейковым воротником и фетровые боты. Из дома могли быть только шапки-варежки. И кончилось это плачевно: папа привёз мне из ГДР милую жёлтенькую шапочку с козырьком, в интернате мне в неё тут же нагадили. Не выделяйся!
А ещё постоянно хотелось есть. Кормили-то нормально, просто мы росли. Но приносить еду в интернат запрещалось – холодильников не было. Моей однокласснице родители всё равно давали с собой докторской колбасы в пергаменте. Жанка прятала её под матрас, и вскоре «нычка» начинала вонять.
А разрешённые гостинцы из дома – яблочки-конфетки-печенье – сжирались за час. Поэтому мы тырили хлеб из столовой и всё время его жевали...
В середине 70-х вышел фильм «Странные взрослые». Там бездетная семейная пара удочеряет девочку. По иронии судьбы приёмных папу и маму играли мои родители.
Но никаких параллелей и обид у меня не возникало – мол, меня в интернат сдали, а в кино – оттуда берут. Наоборот, мы с Риткой Сергеечевой, игравшей девочку-сироту, сразу подружились и дружим до сих пор. Сколько раз я бывала у них в гостях в Питере, а она на все каникулы приезжала к нам в Москву. Папу она звала «отец» до самой его смерти.
Чуть повзрослев, я периодически начала «выступать»: «Зачем вы меня детства лишили, деспоты? Сдали в бурсу!» И Дед стал очень переживать. Так и не простил себе интерната, сколько я потом ни убеждала, что претензий не имею, а выкрики мои были чистым шантажом, гадской шуткой, чтобы родителей как-то переключить с процесса воспитания.
А что, процесс был жёсткий?
– Как раз нет. «Розги» применялись лишь однажды. Мне было лет восемь. В театре родителям выдали зарплату – две купюры по 25 рублей. Они лежали на столе, под вазой. И я одну стащила – на мороженое. Не понимала, что это немалые деньги по тем временам. Пропажу, конечно, заметили. «Кать, ты не брала?» – спросили меня, и я соврала: «Нет».
Искали по всей квартире, даже пианино двигали – мало ли куда сдуло? И вдруг мама находит бумажку в кармашке кукольного платья...
Как же папа рассвирепел! Схватил тапок, отлупил меня как следует, а потом выставил из квартиры на лестницу: «Мне такая дочь не нужна!»
Ревела я на весь дом, но выводы сделала. А вообще, отец считал, что педагогика – это выдуманная наука, что воспитывать можно только личным примером.
Если я что-то делала не так, комментарии его были короткие, но ёмкие: «Сдурела?!»
Одно слово, но с тако-о-ой интонацией! Этого было достаточно, чтобы его мысль перетекла в мою голову.
Ещё всегда срабатывало, если Дед говорил: «Это не профессионально». Но самый адский ад был, когда из-за какой-то провинности он переставал со мной разговаривать. Мучилась страшно, зато сразу всё доходило. Этим приёмом он пользовался всю жизнь.
Вас часто брали с собой в театр?
– Да. «Ленком» уже помню прекрасно. Однажды я слонялась там за кулисами во время спектакля по Брехту «Что тот солдат, что этот».
К концу артиста Дурова по сюжету расстреливали, и он лежал в глубине сцены. Я нашла около него дырку в заднике и стала шептать: «Папа, папа!» Он чуть не поседел – вдруг я на публику выскочу?!
А на Малой Бронной сильнейшее впечатление на меня произвёл спектакль «Брат Алёша». Я не просто плакала – криком кричала! Ну, это же Эфрос!..
Он был совершенно отдельным человеком в судьбе отца. Дед называл период творчества, связанный с Анатолием Васильевичем, самым счастливым временем в своей жизни. Говорил после ухода Эфроса на Таганку: «Теперь я свой актёрский век доживаю, пик пройден, такого больше не будет». Но относился к этому философски.
Дружили ли они?
Скорее были единомышленниками, партнёрами. Называли друг друга Анатолий Васильевич и Лёвка. Только так, никакого панибратства. Он бывал у нас дома, и мы к нему на Брестскую приходили. Разговоры всегда сворачивали на работу – театр, роли, режиссура, спектакли…
Фамилия Эфрос была главным словом моего детства. Недавно мне напомнили, как перед репетициями я, пятилетняя, бежала, раскинув ручки и крича: «Дяденька Ефрус!»
Первый раз в жизни я увидела, как папа плачет, когда Эфроса отстранили от руководства «Ленкомом». Там долгая история была, за него боролись, письма писали в защиту, папа ездил, собирал подписи. Любимов, Завадский, Ефремов, Капица, Уланова, Рихтер – все подписали. Потом они вдвоём с Ширвиндтом прорвались к Фурцевой, а она им: «Товарищи, давайте жить дружно…» – и стало ясно: это тупик. Дома отец разрыдался по-настоящему.
Но потом у них были успешные годы в Театре на Малой Бронной, куда Эфроса назначили режиссёром. Он много занимал отца, даже советовался с ним.
Помню, у Анатолия Васильевича случился первый инфаркт и после больницы его направили в санаторий. Мы с отцом поехали навестить, а заодно обсудить перспективы по репертуару. Выбрали Гоголя. И на моих глазах, прогуливаясь вокруг корпуса, они вдвоём сыграли всю «Женитьбу».
Анатолий Васильевич звал отца ассистентом и вторым режиссёром почти на все свои спектакли. Но когда Дед начал ставить самостоятельно, не принимал его работ. Кричал: «Что, самостоятельности захотелось?!»
Отец парировал: «Вы же сами меня в эту профессию за руку привели! Что ж сейчас-то убиваете?!»
После папиной смерти я нашла пачку эфросовских писем. Когда они бывали в конфликтах, то общались эпистолярно. Хотя есть и вполне себе милые открытки, отправленные режиссёром из Москвы на гастроли. Начинались они прелестно: «Здравствуйте, мои дурачки и дурочки…» Но вдруг в конверте мне попалась записка на обрывке газеты. Смысл такой: мол, Лёвка, я уже пообещал роль Наполеона Ульянову, отказывать неловко, поэтому давай с тобой до лучших времён…
Могу себе представить, что этому предшествовало и каково получить такое на газетном клочке. Видимо, Анатолию Васильевичу тогда казалось, что если частично поменять команду, то вдохнёшь в спектакли новую жизнь и всё пойдёт по-другому. Не пошло, не случилось…
А почему он упорно не вступал в партию? Тогда это многим упрощало жизнь…
– Это не обсуждалось – просто не вступал, и всё. На него не раз давили, что было бессмысленно.
Недавно мне рассказали: 50-е, совсем ещё юный отец сидит в гримёрке, рисует себе морду Артемона. Тут заглядывает парторг и бодро начинает: «Дуров, а ты когда будешь вступать в партию?» «В какую?» – не поворачивая головы, спросил папа...
Были и другие попытки, пока на Бронной парторгша не нарвалась капитально. Подходит: «Лёвочка, а почему ты не вступаешь в партию?» «Валя, отойди, а то я объясню, почему ты в неё вступила», – сказал Дед. Больше к нему не лезли.
Чиновникам любого уровня он не кланялся никогда. Всегда говорил: «От этих людей держаться надо подальше».
Но если вынужден был, то общался без всякого придыхания. Плоховато у него было с субординацией. А после одного случая в Минкульте его вообще прозвали «народный бандит республики».
Режиссёр Татьяна Лиознова утвердила отца на роль провокатора Клауса в «Семнадцать мгновений весны». Снимать должны были в ГДР. Тогда, чтобы выехать за границу, любому гражданину нужно было пройти комиссию в райкоме партии. Дед приходит. Сидят человек десять, смотрят на него рыбьими глазами – тётки откормленные в кримплене, с халами на голове, дядьки в одинаковых костюмах.
Задают вопрос: «Опишите государственный флаг СССР». Отец отшутился – обрисовал им пиратский флаг.
Требуют дальше: «Назовите союзные республики нашей страны». Он снова шутки шутить.
А ему: «Перечислите членов Политбюро».
Тут уж он ответил иначе: «Я не член партии и состава Политбюро не знаю», – повернулся и вышел из кабинета.
Не терпел, когда из него идиота делали...
Приехал в театр, а директор ему: «Мне уже сверху звонили. Требуют, обуздайте Дурова, это бандит, таких сажать надо!» А вскоре позвонила и Лиознова: «Вы что устроили?! Вас вычеркнули из списков! Что теперь делать?!»
«Ничего, – сказал Дед. – Пусть Штирлиц убьёт меня в Подмосковье». Там и сняли.
Но отец потом ещё три года был невыездным, и Госпремию за «Мгновения» ему не дали.
Тяжёлые времена помогали пережить друзья?
– Друзья и юмор. Самым близким, конечно, был Юрий Владимирович Никулин. После съёмок в фильме «Ко мне, Мухтар!» у них на всю жизнь сложились нежнейшие отношения. Никулин звал отца Мальчиком, видимо, потому, что был на десять лет старше. Отец его обожал. Если что-то о нём рассказывал, голос становился восторженным.
Они часто встречались – дом Никулина стоял напротив театра, обменивались новостями, свежими анекдотами. Всей семьёй мы ходили к ним в гости. Периодически Юрий Владимирович с отцом друг друга разыгрывали, довольно изощрённо, порой даже жестоко. Но никогда не обижались.
Однажды папе позвонили из секретариата Президиума Верховного Совета: «Вас наградили орденом Трудового Красного Знамени. Вручение состоится послезавтра в десять утра».
Точно в срок, в приятном волнении, Дед прибыл на место. Перед входом часовые. Говорят ему: «Сегодня не наградной день. Сейчас всё уточним». И оказалось, что актёра Дурова вообще нет в списках и никакой орден ему не положен. Уязвлённый, он повернул назад и вдруг видит – стоит Никулин, улыбается: «Ну что, поверил, дурачок? Как маленький!»
Папа вначале высказал всё, что о нём думает, и пообещал ответную каверзу. А потом они обнялись.
Юрия Владимировича не стало, когда отец лежал в Склифе после операции. И я ему специально ничего не говорила. Но тут кто-то из ходячих увидел по телевизору и пришёл в палату: «Слышали? Никулин умер». Боялась, Дед не выдержит. Как он переживал, что на похоронах быть не может!
Зато теперь они рядышком на Новодевичьем. Там все свои. И Рихтер, с которым отец тоже был дружен.
Они познакомились через актёра нашего театра Митю Дорлиака, который был племянником жены Святослава Теофиловича. В гостях у них мы тоже бывали неоднократно. Это было прекрасное время. На Митиных днях рождения Рихтер работал тапёром. То есть все плясали под Рихтера!
А однажды за рояль села мама и давай наяривать: тыц-тыц-тыц – какие-то жуткие частушки: «Ка-а-анфетка моя леденистая!» И величайший пианист планеты в восторге кинулся к ней: «Ирочка, какая прелесть! Я так не умею! Можно попробовать?»
Как-то вечером папа вышел из театра, а Святослав Теофилович возвращался домой после концерта. Жил он рядом, в том же доме, что и Никулин. Стали раскланиваться. Рихтер снял свой каракулевый пирожок, папа кепку, естественно, тоже.
Долго стоят, неторопливо беседуют. А зима, падает снег. Наконец папа не выдержал: «Святослав Теофилович, ну наденьте, пожалуйста, шапку, холодно же!»
А тот отвечает: «То есть как, Лёвочка? Разговаривать с вами в шапке я не могу!» И сразу понятно, что это был за интеллигентнейший человек!
Как Лев Константинович относился к тому, что злые языки прозвали Театр на Малой Бронной «уголком Дурова»?
– Шутил – мол, у его двоюродной сестры Натальи (продолжательница цирковой династии Дуровых. – Прим. авт.) есть свой «уголок», и у него пусть будет. Это началось, когда я пришла на Бронную (с показов-то меня не взяли, и сначала я работала на Таганке), да ещё умудрилась выйти замуж за актёра нашего театра Владимира Ершова. Ну, и мама в труппе. А тут ещё Дедова родная сестра Люда просит пристроить к себе племянника Кирюшу после института. Отказал: «Вы чего, в какое положение меня ставите?!»
Лукавить не буду – конечно, Дед относился к нам не как к другим. Это неизбежно – свои есть свои. Я играла во всех его постановках. А что? Марку Анатольевичу (Захарову. – Прим. авт.) можно, а Льву Константиновичу нет?
Но и спрос с родных у него был особый. Однажды он даже снял маму с роли. Собирался ставить «Лес» и пообещал ей роль Гурмыжской. А потом понял, что мама «не монтируется» с персонажем и надо менять состав. Долго мучился, как ей сказать, – это же удар под дых! Но мама истерик закатывать не стала, переживала молча. Она вообще у Деда ролей никогда не просила, эта тема у них была закрыта.
А ведь существовал ещё и третий «уголок Дурова»: Дед собирал всякое старьё: железные замки, ключи, каски солдатские, самовары, прялки, коромысла, горшки глиняные, бронзовые колокольчики. Ему нравилось всё исконное, натуральное, то, чем раньше пользовались люди. Что-то скупал по деревням, на блошинках, что-то дарили.
О себе говорил: «Я не коллекционер – я барахольщик». Когда в 70-е сносилась ветхая Преображенка, Деду подсказали: «Езжай, там для тебя Клондайк!»
Мы захватили с собой отвёртки и вдвоём свинтили все медные дверные ручки и шпингалеты. Потом набрели на голландскую кафельную печь и сняли с неё изразцы, которыми позже отделали у себя камин.
На нашей даче под Сергиевым Посадом мой муж Володя прибил над флигелем вывеску – «Уголок Дурова». И все Дедовы экспонаты там развешены-разложены художественно, со смыслом. Экскурсии водить можно! Один галстук из платья Евы Браун чего стоит!
Ну, про галстук – это всё-таки байка?
- Чистая правда! Мои родители дружили с Розой Робертовной – заведующей детским садом, в который я ходила. А муж её был очень высоким военным чином. После войны он руководил разборкой бункера Гитлера. Раритетный бланк с грифом «Адольф Гитлер приказывает» подарил отцу он...
Там же, в бункере, оказалась гардеробная Евы Браун. Кое-что из её нарядов военный отправил в Москву жене.
И вот сижу я как-то у Розы дома – меня подкидывали ей на выходные, когда у родителей были дела, и тут она говорит: «Катька, а у Лёвы-то завтра день рождения! Давай ему галстук сошьём!» И достаёт из шкафа шёлковое платье – чёрное, с мелкими оранжевыми квадратиками.
Отлично помню, как мы отчикали ножницами подол, соорудили «селёдку» и прикрепили к обычной резинке. Вручая подарок, Роза похвалилась, что он из платья жены Гитлера.
Все страшно удивились! Галстук тот отец потом долго носил и очень им гордился. Так что далеко не все его байки – вымысел, хоть Гафт и написал в эпиграмме:
Артист, рассказчик, режиссёр, –
Как в нём талант неровно дышит!
Он стал писать с недавних пор –
Наврёт, поверит и запишет.
С Гафтом у них бывали долгие телефонные бдения. Валя что-то сочинит и звонит, читает Деду. А Дед ему – своё.
В последнее время он увлекался одностишиями. Например: «Я негодяй, но вас предупреждали» или «Уж раз вы президент, так воздержитесь»…
Я тоже однажды придумала от его имени, к юбилею: «Мне семьдесят, а вам какое дело?»
Он ненавидел праздновать юбилеи, называл их «репетицией похорон».
А куда деваться, персона-то публичная!
– Дед нашёл выход. Уж что он умел виртуозно, так это снизить пафос, как сам выражался – «опустяшить».
Поэтому из своих юбилеев стал делать капустники.
На 75-летие устроил полное безобразие – вдвоём с девицей исполнил настоящий стриптиз под музыку. На причинном месте у него красовался фиговый листок с надписью «75».
А в 80 выезжал из-под сцены, весь в цветных дымах. Говорил: «Уж лучше так! А то сидишь, как дурак, весь обложенный цветами»...
В квартире родителей было много живописных портретов отца, и на всех он – клоун.
Однажды, на Эдинбургском театральном фестивале в шотландской прессе его назвали «трагическим клоуном».
Как он гордился, что разглядели, прочувствовали, потому что себя ощущал именно таким.
Да что ощущал!
Собственно, отец и был всю жизнь трагическим клоуном
Мария Сперанская
|
| |
|
|
| Пинечка | Дата: Четверг, 26.02.2026, 11:28 | Сообщение # 578 |
 неповторимый
Группа: Администраторы
Сообщений: 1581
Статус: Offline
| Сын белого офицера из Одессы и выжившей в Холокосте пианистки, он лихо ворвался в музыкальный мир Франции. Сначала стал лучшим гитаристом в оркестре своего дядюшки Рэя Вентуры, потом прославился как шансонье.
Бархатный голос обеспечил Саше Дистелю головокружительные романы с Брижит Бардо и Софи Лорен, а талант исполнителя – совместные проекты с Джо Дассеном, Фрэнком Синатрой и Рэем Чарльзом.
Воспитываясь в интеллигентной семье, к 12 годам Саша Дистель прекрасно музицировал на пианино, игре на котором его с ранних лет учила мама, известная французская пианистка.
Утончённая внешне, она обладала по-настоящему бойцовским характером и удивительно насыщенным прошлым: участвовала во французском движении Сопротивления, была арестована и отправлена в нацистский концлагерь, чудом выжила.
Удалось ей одержать очередную победу и в споре с мужем, когда решался вопрос о карьерном будущем для сына, рождённого в их семье в 1933 году.
По семейной легенде, дебаты были действительно жаркие, ведь папа Александра тоже был не промах... Леонид Дистель был выходцем из Одессы, а по профессии – химиком.
В ходе Гражданской войны, отложив опыты в лаборатории, он воевал на стороне «белых». После поражения Белой армии Леонид добрался до Парижа и открыл там небольшой магазин электротоваров, вследствие чего и прервал все свои отношения с наукой, однако он очень рассчитывал на то, что с наукой всё сложится у его сына. Но в разгоревшемся между супругами споре, представлявшем борьбу науки и музыки, победа досталась последней.
Впрочем, сам Саша, несмотря на прилежность в освоении музыкальной грамоты под руководством мамы, к игре на пианино относился весьма прохладно, как и к мысли о своём музыкальном будущем. Но уважение к матери не позволяло отложить занятий...
Всё изменилось в день 15-летия Александра, когда Анри Сальвадор, суперзвезда французской эстрады, игравший на гитаре в оркестре Сашиного дядюшки Рэя Вентуры, подарил ему гитару и преподал первые уроки игры на этом инструменте.
Выдающийся французский джазмен и дирижёр Рэй Вентура был родственником Александра Дистеля по материнской линии. Организовав в 16 лет свой первый джаз-оркестр, в 1929-м году Вентура стал руководителем оркестра «Рэй Вентура и его коллеги» (Ray Ventura et ses Collégiens), очень популярного во многих странах в 1930-е годы.
Именно Вентура является автором распеваемой по всей планете песни «Все хорошо, прекрасная маркиза».
После оккупации Франции нацистами Вентуре пришлось переехать в Аргентину – мало того что и он, и почти все участники его коллектива были евреями, так ещё и джаз как «негритянская музыка» совсем не котировался арийцами. Вентура вернулся во Францию ближе к концу Второй мировой войны и стал вновь давать концерты, одним из постоянных слушателей которых был его племянник Саша Дистель.
Вспоминая, как Саша отреагировал на подаренную гитару, Анри Сальвадор говорил: «Помню, Саша спросил меня, какие у гитары преимущества по сравнению с другими инструментами и я ему ответил: с её помощью легче всего завоёвывать сердца девушек!»
Возможно, эти произнесённые в шутку слова и стали основной мотивацией для подростка – через год, виртуозно освоив игру на гитаре, Саша Дистель был принят в дядин оркестр...
А вскоре ощутил и всю силу влияния струнных аккордов на женские сердца, став любимцем французских женщин, ревностно следивших за его романами с Брижит Бардо, Жюльет Греко, Дайон Уорвик и, как уверяют некоторые, даже с Софи Лорен...
Трамплином к успеху Дистеля принято считать переведённую им песенку американской певицы Пегги Ли Scoubidou, несколько переделанную им на свой манер и исполненную в 1958-м.
К этому времени Саша Дистель уже давно входил в пятёрку лучших джазовых гитаристов Франции, но предположить, что он станет ещё и отличным певцом, никто не мог.
Исполнив эту песню и заявив о себе как о шансонье, он вмиг стал всенародно любимым. Все последующие песни лишь увеличивали эту народную любовь.
Правда, первый успех совпал с романом, за развитием которого не наблюдал лишь ленивый, ведь избранницей Дистеля стала сама Брижит Бардо. Так что немалую долю свалившейся на Сашу славы многие ставят в заслугу именно ей.
Их первая встреча произошла в поместье «Мадраг», принадлежащем самой Брижит Бардо. Дистель был приглашён туда на одну из вечеринок, и вот как описывает их встречу сама актриса в книге «Инициалы Б.Б.»: «Мне был представлен молодой человек, темноволосый, дочерна загорелый, не слишком высокий, с очень широкими плечами и глазами восхитительного зелёного цвета. Звали его Саша Дистель, он был племянником Рэя Вентуры и играл на гитаре, как бог... Он бросал томные взгляды на мою попку и ничего не осмеливался сказать. Его красивый низкий голос, влажные глаза – что-то во мне дрогнуло... Стояла жара, мне было грустно и одиноко, он открыто ухаживал за мной, а плоть, как известно, слаба – я раскрыла ему свои объятия и свою постель. На другой день я была крайне удивлена, когда он явился в “Мадраг”, нагруженный чемоданами и окружённый приятелями. Вся эта братия оккупировала комнату для гостей, дортуар и лодочный сарай. Наша идиллия обрушилась шквалом на страницы мировой прессы. Саша Дистель стал знаменитостью. Клод Дефф, его менеджер, поймал сразу двух зайцев, одним из которых была я, Брижит»...
Конечно, вниманием, прикованным к их роману, который длился больше года, менеджер Саши Дистеля воспользовался по полной.
Несомненно, понимал все плюсы своего романа и сам Дистель, вдруг без очереди вошедший в мир шоу-бизнеса. Но даже те, кто объяснял популярность Дистеля его романом с Брижит Бардо, отмечали, что к таланту исполнителя его амурные похождения не имеют никакого отношения.
В 60–70-е годы Саша Дистель спел более 200 песен, которые к тому же он сам и сочинял. Его песни также исполняли Фрэнк Синатра, Тони Беннетт и Рэй Чарльз. Работал Саша и с Джо Дассеном, Диззи Гиллеспи, Куинси Джонсом и Лайонелом Хэмптоном.
В конце 60-х он также вёл программу Sasha Show, пользовавшуюся бешеным успехом у женщин. В эфире он выступал дуэтом с известными французскими певицами, которых, как отмечалось зрительницами, он всегда затмевал – «своей гитарной партией, бархатным голосом и обольстительной улыбкой».
Бархатный голос Саши Дистеля, впрочем, был известен и далеко за пределами Франции. Например, не меньше его обожали в Великобритании – на концертах Дистеля, чьи песни месяцами возглавляли местные хит-парады, неоднократно присутствовала королева Елизавета II.
Ближе к концу прошлого столетия «французский Фрэнк Синатра», как нередко называли Дистеля, всё чаще стал возвращаться к истокам своего творчества – к джазу. Он собрал джазовый оркестр и стал гастролировать с ним, исполняя песни Рэя Вентуры.
В 1997-м Дистелю вручили орден Почетного легиона за вклад во французскую музыку, а в 2000-м, в 67 лет, он присоединился к труппе лондонской версии мюзикла «Чикаго», в котором блистательно исполнил роль адвоката Билли Флинна, требовавшую не только вокальных, но и серьёзных хореографических данных.
Однако к тому времени Саша Дистель уже долгие годы боролся с раком и, к сожалению, победить в этой схватке с недугом в июле 2004-го ему было уже не суждено...
Алексей Викторов
|
| |
|
|
| Щелкопёр | Дата: Среда, 01.07.2026, 12:58 | Сообщение # 579 |
 дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 345
Статус: Offline
| Оперетта Дмитрия Шостаковича «Москва, Черемушки»
Вклад композитора Дмитрия Дмитриевича Шостаковича (1906–1975) в развитие музыки XX века огромен : автор знаменитой 7-й «Ленинградской» симфонии, звучавшей во время блокады в его родном городе, оказал большое влияние на многих современников и будущее поколение музыкантов — приверженцев его музыкальной школы...
«И все мечты сбываются у тех, кто здесь живёт», — пел хор участников оперетты «Москва, Черемушки», написанной Дмитрием Шостаковичем. Это ода оттепели. «Чтобы всё было как в лучшем высотном доме», — требует один из героев, переезжая в новый район Черемушки на юго-западе Москвы, где с 1958 года стали возводиться первые типовые дома, получившие легендарное название — «хрущёвки».
Профессор Шостакович преподавал в Ленинградской и Московской консерваториях. Ему, одному из первых среди музыкантов и композиторов, было присвоено звание Героя Социалистического Труда, несмотря на сложное отношение властей...
В 1930-х Сталин писал, что музыка композитора непонятна для народа; в конце 40-х его обвиняли в «буржуазном формализме» и «декадентстве», а уже в 50-х Шостакович стал секретарем Союза композиторов СССР.
Впервые Шостакович обратился к жанру оперетты в 1939-м, начиная работать над опереттой «Двенадцать стульев» по одноимённому роману Ильфа и Петрова, но так и не завершил её.
Шостакович трудился во многих музыкальных жанрах: его перу принадлежат несколько симфоний, концертов, квартетов, опер и балетов, писал он и камерную музыку, а также музыку для кинофильмов и театральных постановок...
Не обошёл своим вниманием композитор и оперетту. Наравне с Тихоном Хренниковым, Дмитрием Кабалевским и Вано Мурадели Шостакович стал ярким представителем советской оперетты вместе со своим музыкальным творением «Москва, Черемушки».
По воспоминаниям близкого друга Шостаковича профессора Исаака Давыдович Гликмана, российского литературоведа и театроведа, преподавателя Санкт-Петербургской консерватории, Шостакович часто приходил в Московский театр оперетты на репетиции только что написанной им оперетты на либретто Владимира Масса и Михаила Червинского.
Это был декабрь 1958 года.
Шостакович решил попробовать себя в лёгком жанре из уважения к тогдашнему дирижеру театра оперетты Григорию Столярову — с ним композитор сотрудничал в середине 30-х годов на постановке оперы «Катерина Измайлова».
Столяров упрашивал Шостаковича обратить свой талант в сторону оперетты. Так появилась задорная музыкальная феерия «Москва, Черемушки» на тему, актуальную во все времена, — о квартирном вопросе.
По сюжету влиятельный чиновник в угоду молодой жене Ваве стремится при помощи своего подчинённого, прохвоста управхоза, обойдя закон, присвоить квартиру, предназначенную для молодой работницы Лидочки и её чудаковатого отца.
В либретто переплетались истории ещё нескольких героев: бойкой арматурщицы Люси, ее воздыхателя и молодого парня по имени Борис — балагура, остепенившегося под влиянием любви к Лидочке. Все они проложили тропу к торжеству справедливости и счастливому финалу оперетты.
«Я, как и все, ждал сложнейшую “шостаковичевскую” музыку, с острейшими гармоническими комбинациями,— а это была сама простота! Но сколько в этой простоте было вкуса и благородства! Музыка Шостаковича улыбалась, хохотала, танцевала, издевалась, шалила, а иногда чуть-чуть грустила…»
Из воспоминаний выдающегося артиста советской оперетты Григория Марковича Ярона
Дирижировал премьерным спектаклем Григорий Столяров, а в главной роли блистала будущая прима советской оперетты Татьяна Шмыга.
Сам маэстро критически отнёсся к своему произведению и в письме к Гликману называл его «скучным и бездарным», но восхищался талантом Шмыги.
Публика приняла спектакль ровно, но критики обратили внимание на «цитатность»: композитор такого высокого уровня мог бы создать уникальные лейтмотивы для своего произведения, а Шостакович умудрился процитировать в оперетте самого себя: главная ария Лидочки построена на мелодии «Песни о встречном» («Нас утро встречает прохладой…»), сочинённой Шостаковичем в начале 1930-х. В оперетте звучали и музыкальные темы из знаменитой песни «Бывали дни веселые» и популярной песенки «Цыплёнок жареный»...
Два года спустя Исаак Гликман предложил перенести «Москва, Черемушки» в кино, он же стал сценаристом, консультантом и редактором картины. Снимали лирическую музыкальную кинокомедию на студии «Ленфильм», поэтому роль московского района Черемушки исполнял район Ленинграда Автово.
После поисков режиссёра выбор пал на Герберта Морицевича Раппапорта — он уже снимал музыкальные фильмы и успел поработать даже в Голливуде, а на заре своей карьеры занимался музыкальным оформлением у великого немецкого режиссера Георга Пабста. Дирижировал записью фонограммы Николай Семёнович Рабинович, которого считают одним из основоположников советской дирижерской школы.
«По замыслу сценаристов, строящийся дом в Черемушках становился неким островком, на котором его обитатели, разноликие персонажи, сражаются за квартиры».
Из воспоминаний И. Гликмана
На главную женскую роль Лидочки была приглашена балерина Мариинского театра Ольга Заботкина. Вокальную партию героини исполнила певица Зоя Рогозикова.
А вот актёры Евгений Леонов в роли управхоза Барабашкина и Василий Меркурьев в роли начальника стройтреста свои вокальные номера исполняли сами.
Шостаковичу настолько понравилось комичное исполнение Леонова, что он попросил создателей картины оставить в фильме оригинальное исполнение Евгения Павловича.
Главные мужские роли в комедии исполнили Владимир Васильев, Геннадий Бортников и Владимир Земляникин. Одну из вокальных мужских партий в фильме исполнил легендарный певец Эдуард Хиль.
Сам фильм полон вокально-танцевальных номеров: тут и задорная полька новоселов, и романтический вальс молодоженов, грезящих наяву о новом жилье. Гармонично вплелись в музыкальную канву картины внесюжетные музыкальные дуэты, которые связывали одну сцену с другой.
Эти номера с искрометным юмором исполнили Сергей Филиппов (Мылкин) и Константин Сорокин (Курочкин). В роли жены Курочкина снялась неподражаемая Рина Зеленая. Роль чудаковатого отца Лидочки исполнил известный актёр Федор Никитин.
Шостаковичу фильм, в отличие от театральной постановки, понравился: композитор публично одобрил и похвалил картину. Да и зрители приняли музыкальную кинокомедию на ура. Фильм вошёл в десятку лидеров кинопроката 1963 года — его посмотрели почти 30 миллионов зрителей.
Сам Дмитрий Дмитриевич Шостакович к жанру оперетты больше не возвращался.
Оперетту в стиле советского мюзикла, поставили несколько европейских театров, а театр им. К. С. Станиславского и В. И. Немировича-Данченко первым в России поставил её после долгого перерыва в 2006-м ...
Сообщение отредактировал Щелкопёр - Среда, 01.07.2026, 12:59 |
| |
|
|
| Бродяжка | Дата: Четверг, 02.07.2026, 01:12 | Сообщение # 580 |
|
настоящий друг
Группа: Друзья
Сообщений: 749
Статус: Offline
| хорошо, что вспомнили Дмитрия Дмитриевича и его оперетту.
почитал и сразу же зазвенели и заплясали в голове строки из куплетов Лидочки - "я в школу когда-то ходила"...
фильм смотрел году в 63-м, только не помню в кинотеатре Пионер или в Котовского.
оказвается память "напомнила" мне то, что за давностью лет считал давно утерянным
поискал в сети и нашёл:
Куплеты Лидочки
Слова В. Масса и М. Червинского
Музыка Д. Шостаковича
Я в школу когда-то ходила
И помню вечерней порой
Зубрила, зубрила, зубрила,
Вернувшись из школы домой:
Биографию Шекспира,
Свойства ртути и эфира,
Климат горного Памира
Сколько в тонне килограмм,
Площадь круга и квадрата,
Дельты Тигра и Ефрата,
И что делит биссектриса
Каждый угол пополам,
Расстоянье до Луны,
Пифагоровы штаны,
Где поставить запятую,
Где не ставить запятой,
Страны Ближнего Востока,
Что такое сила тока,
И что остров это суша,
Окруженная водой.
И что остров это суша,
Окруженная водой.
Те школьные годы далёко,
Учебника мне не достать
И вновь не засесть за уроки,
Чтоб твёрдо усвоить, узнать,
Как найти того, кто где-то
Ищет сам себя по свету.
Как пойти, чтоб разминуться
Не пришлось случайно нам?
Что сказать, чтоб с полуслова
Понял он, что я готова,
С ним делить, как биссектриса,
Даже угол пополам.
Не забыла до сих пор
Я названья рек и гор,
Где поставить запятую,
Где не ставить запятой,
Что такое сила тока,
Но живу я одиноко,
Всё одна, одна, как суша,
Окруженная водой.
Всё одна, одна, как суша,
Окружённая водой.
Сообщение отредактировал Бродяжка - Четверг, 02.07.2026, 01:13 |
| |
|
|
| Пинечка | Дата: Четверг, 02.07.2026, 17:08 | Сообщение # 581 |
|
неповторимый
Группа: Администраторы
Сообщений: 1581
Статус: Offline
| "...а если дружбу завязать и жить с начальством дружно
то дважды два и три и пять, и столько сколько будет нужно!"
похоже на куплеты Барабашкина из этой же оперетты, только никак не найду подтверждения...
|
| |
|
|
| KBК | Дата: Вторник, 14.07.2026, 12:20 | Сообщение # 582 |
 добрый друг
Группа: Пользователи
Сообщений: 147
Статус: Offline
| Чао, бабушка!
Каждый раз, когда я бываю в Риме, недалеко от центрального вокзала Термини сажусь на трамвай №19 и еду на кладбище «Чимитеро Верано» чтобы навестить мою бабушку Зину (Зельду).
Получилось так, что покинув СССР на 92-м году жизни, она до Америки не добралась и нашла упокоение в Вечном Городе, на 29-м участке еврейской секции старинного кладбища. Я кладу на гранитное надгробие маленький камешек, присаживаюсь рядом и мысленно пробегаю по приметным поворотам её непростого жизненного пути.
Родом она была из Смоленской губернии, из небольшого городка Велижа, но первую половину своей жизни прожила на северо-востоке Белоруссии в Витебске; там же вышла замуж, там родились у неё двое детей: моя будущая мать и сын, которого забрала война.
Вероятно, именно Витебск дал Зине стойкость и душевные силы на всю оставшуюся жизнь.
Не знаю, как сейчас, но лет 100-150 назад странным местом был этот наполовину еврейский город. Именно так — странным и удивительным.
Было в нём что-то необычное: не то воздух какой-то особенный, не то солнце там светило интенсивнее, а может эмоциональная энергия копилась в его недрах, бурлила и рвалась выплеснуться наружу. Казалось, земля не могла сдержать этот глубинный напор и оттого вспучивалась зелёными холмами, которые резко вздымались над оврагами и подбрасывали в небо людей и животных. Они взлетали ввысь, но вот чудо — обратно не падали, а, словно насмехаясь над земным притяжением, плавали себе среди облаков над белокаменными храмами, зелёными садами и почерневшими от дождей крышами изб и синагог, что с документальной точностью отобразил в своих картинах Марк Шагал.
А ещё холмы Витебска, будто в ладонях, удерживали реку Западная Двина, воды которой сперва озорно извивались по городу, а затем вырывались на простор и убегали прочь подальше на север, в щедром стремлении поделиться с другими городами и странами мощным эмоциональным зарядом, которого в Витебске было в избытке.
Энергия, клокотала под коврами зелёных холмов, приводила к тому, что, словно грибы после летнего дождя, то и дело в Витебске и его окрестностях возникали удивительные таланты.
Поначалу они там росли и крепли, впитывались живительными соками чудного города, будоражили местную жизнь, а когда становилось им тесно в узких улочках, растекались по всему свету.
На память приходят имена художников Ильи Репина, Иегуды Пэна, Казимира Малевича, Марка Шагала, Роберта Фалька, кинематографиста Бориса Волчека.
А ещё скрипача Бориса Гутникова, композитора Марка Фрадкина, писателя Лазаря Лагина (Гинзбурга) — того, который придумал Старика Хоттабыча, и прекрасного поэта и переводчика Самуила Маршака.
Мало того, недалеко от Витебска полтора века назад родился Фёдор Махнов, самый высокий человек, когда либо живший на земле, его рост был 285 см. Да, нечто мистическое было в этом городе.
Вот в таком необычном месте жила моя бабушка Зина.
Впрочем, чтобы напитаться энергией этого города надо было ещё иметь подходящий характер. Не каждому это дано, но у Зины именно такой характер был — волевой, храбрый, да и ума не занимать, что было весьма заметно. Ей даже прозвище дали: «Васса Железнова» — по имени героини известной пьесы Горького.
Поэтому, стоит ли удивляться, что году эдак в 1919-м её вызвали в городской отдел ВЧК и тамошний начальник сказал:
— Ты баба молодая, энергичная и с головой. Вот мы тут с товарищами покумекали и решили выдвинуть тебя на ответственную должность. Назначаем тебя главным агрономом Белоруссии. Завтра и приступай, оправдывай высокое доверие!
Тут, несмотря на солидность этого учреждения, не могла она удержаться от смеха: — Да вы что, граждане-товарищи, серьёзно? Какой же из меня агроном? Я ведь городская — свёклу от берёзы не отличаю… Вы уж кого пограмотнее поищите.
— Ах вот ты как! – Разозлился этот товарищ в кожанке и злобно хлопнул револьвером об стол, — не желаешь подчиняться революционной дисциплине? Я вот тебе щас пущу пулю в лоб и враз у тебя грамотности-то прибавится!
А что? Он и пустил бы, не впервой ведь. Что она могла сделать? Сказала «еду», взяла мандат и верхом на лошади поехала по деревням.
Но, как я сказал, была у неё голова на плечах, поэтому в первом же селе нашла самого знающего крестьянина и попросила, чтобы он ей объяснил, что надо в это время года делать? Какие полевые работы, какие семена, когда и как сажать и прочие премудрости крестьянского дела. Всё в книжечку записала и поехала в другую деревню. Там собрала мужиков и уже, как заправский агроном, стала давать им указания: что и как в поле делать, что, когда и как сажать, и так далее. Удивлялись мужики – городская, а ведь как всё доподлинно знает! Так целый год и проработала «агрономом», пока не отпустили. Обошлось…
Поскольку, как известно, противоположности сходятся, волевая и сильная бабушка Зина весной 1921 года вышла замуж за доброго, скромного и работящего человека, моего дедушку Моисея. Ему, похоже, волшебный город не передал своего эмоционального заряда — был он человек тихий, неконфликтный и скрупулезно честный. Кто знает, быть может эти его качества привели к тому, что не пришёлся он ко двору советской власти, ибо долго на свободе жить она ему не позволяла.
Моисея постоянно арестовывали. По каким поводам? Да не всё ли равно! У них ведь как — если надо план по арестам выполнять, то повод всегда найдется, был бы человек под рукой.
В те годы сроки давали ещё небольшие, поэтому дедушку отправляли в тюрьму или лагерь сначала на два года, потом через некоторое время на три, а затем сроки стали длиннее. Так что быть на воле ему приходилось мало, и поднимать двоих детей, Соню и Абрашу, бабушке приходилось в основном одной.
А потом наступило время, которое сейчас называют Голодомором. В Белоруссии был он не так ужасен, как на Украине, но всё же… В городе появились голодающие украинские крестьяне, которые добирались туда в поисках еды. Словно призраки бродили они по улицам и умоляюще протягивали руки, а когда голод уносил остатки их сил, ложились на землю и навсегда затихали. Но и населению Витебска тоже пришлось туго: люди жили впроголодь, продовольствия катастрофически не хватало, полки магазинов были пусты и за всякой мелочью выстраивались длинные очереди. Разумеется, прежде всего голод навалился на семьи репрессированных.
В 1932 году, в аккурат после Хануки, дедушку опять арестовали, причём с полной конфискаций имущества, что почти гарантировало его семье голодную смерть. НКВДшники, с лоснящимися от сытости физиономиями, приехали на грузовике и забрали из дома абсолютно всё: мебель, посуду, детские кроватки, игрушки, унесли всё съедобное, отобрали деньги, даже обыскали 10-летнюю Соню, мою будущую мать, и её 9-летнего брата. Нашли у них в карманах по маленькой монетке, Ханука-гельт, что отец подарил на праздник, отняли и эту мелочь...
Бабушку с работы уволили и тогда она поняла — голодная смерть стоит у порога их пустого дома и с нетерпением ждёт своей трапезы. Я говорю «бабушка», но было ей тогда только 38 лет. Поначалу она просила соседей и родню помочь, кто чем может, хоть какой-то едой. Одна близкая родственница равнодушно отказала со словами: «Дырявый мешок всё равно не наполнишь».
Другие сперва помогали, но все сами жили впроголодь и через несколько дней давать перестали. Чтобы купить хоть какие-то продукты денег не было, и есть стало совершенно нечего.
Она одолжила у соседки казанок и нож, обдирала со стен обои и вываривала из них крахмальный клей, чтобы чем-то накормить детей. У них болели животы, они постоянно плакали от голода и боли, а через несколько дней плакать уже не было сил, просто лежали на голом полу пустой комнаты и молча смотрели в потолок впалыми глазами. Этого зрелища Зина вынести не могла, что-то в её голове сдвинулось, разум помутился, она вышла из дома и побрела к мосту, под которым текли чёрные воды реки. Поднялась на середину моста, перегнулась через перила, запрокинула голову, и закрыв глаза бросилась вниз.
Но нет! Нет! Этот удивительный город не позволил ей уйти вот так — ни за что, раньше времени, пока не вырастила она детей и не дождалась мужа из лагеря.
В Книге Судеб была записана для неё ещё долгая, хотя и тяжёлая жизнь.
В самый последний миг чьи-то цепкие руки ухватили Зину сзади, втянули обратно на мост и сквозь затуманенное сознание услышала она слова: «Ты что, баба, совсем одурела? Грех это. Ну-ка, отойдём от этого места подальше».
Она не помнила, как долго стояла, уткнувшись лбом в какой-то забор, медленно приходя в себя, а потом ноги сами повели её обратно к дому — туда, где были её дети. Брела медленно, не замечая ничего вокруг, словно сомнамбула, как вдруг запнулась она обо что-то покатое. Опустила глаза и разглядела на земле у себя под ногами мёртвого человека. Руки его были широко раскинуты, зимнее солнце отражалось в невидящих глазах и окоченевшие пальцы правой руки сжимали булыжник. Бабушка склонилась, приподняла руку мертвеца чтобы сложить её ему на грудь, и вдруг увидела, что не камень держали его пальцы, а была это большая картофелина. Видимо, добыл её где-то этот несчастный, но до рта донести уже не хватило сил, так и умер. Зина высвободила из мертвой руки картофелину, прижала к груди бесценный подарок с того света и побежала домой.
С той минуты что-то изменилось в её жизни — от картофелины, которую подарил ей мертвец, пошла у неё полоса удач.
На другой же день смогла найти работу в магазине скобяных товаров, получила аванс и купила овсяной крупы. Понемногу откормила детей, да и сама стал приходить в человеческое обличье. Через месяц Соня и Абраша достаточно окрепли и смогли опять пойти в школу, жизнь стала худо-бедно налаживаться.
Прошло несколько лет и навалился 37-й год. Город погрузился в оцепенение и страх, однако Зине это время принесло не горе, а радость — у Моисея закончился очередной срок. Под самый Новый Год его из лагеря отпустили и он вернулся домой. Измождённый, больной, и хотя было ему лишь 45 лет, на вид можно было дать все 60. Но ведь живой вернулся!
Забыл я сказать, что бабушка в молодости, да и в более зрелом возрасте, была собой хороша. Люди говорили, что были в ней благородная стать и библейская красота: высокая, стройная, с вороньими вьющимися волосами и большими карими глазами.
Да и вела себя соответственно, по-царски. Многие на неё заглядывалась, и на беду где-то через полгода после того, как Моисей вернулся домой, приглянулась она одному негодяю — местному уполномоченному НКВД. Стал он к ней подъезжать и делать всякие недвусмысленные предложения. Но она ему прямо сказала: «Отвали и не приставай. У меня муж есть и никто кроме него мне не нужен».
На что этот уполномоченный так язвительно ей ответил: «Ну, твой муж – моя забота, с ним-то мы быстренько управимся, а после ты сама ко мне прибежишь».
И той-же ночью за дедушкой опять пришли, допросили с пристрастием и дали десятку по 58-й статье. Затем отправили его по этапу в Якутию — самое холодное место на этой планете.
Бабушка подлости не прощала и смириться с таким поворотом судьбы было не в её характере. Она подкараулила в подъезде того самого НКВДешника, своей железной рукой взяла его за горло, к стене придавила и в ухо прошипела: «Мужа моего в ад отправил, сам за ним и пойдёшь».
Потом сделала нечто в те годы немыслимое и смертельно опасное: попросила соседей приглядеть за детьми, села на поезд и поехала в Москву на приём к «всесоюзному старосте» Калинину жаловаться на НКВД. Записалась на приём и, на удивление, через несколько дней Калинин её принял, выслушал и сказал, что разберутся. Непонятно, то ли действительно «староста» помог, но вернее всего удачно подоспели перемены и чистки, которые повёл Берия после снятия Ежова.
Этого негодяя уполномоченного вскоре арестовали и расстреляли, а дедушку через полгода выпустили, так что оказался этот срок самым коротким в его лагерной биографии. Вернулся он домой из Якутии в начале 39-го года совсем обмороженный, а потом долго и тяжело болел.
Моя будущая мать Соня характером пошла в свою мать — такая же активная, смелая и волевая. В 40-м году она стала чемпионкой Белоруссии по стрельбе из мелокалиберной винтовки. Тогда это был популярный спорт – готовились к войне. А когда в 1941 году началась война с Германией, её брат Абраша, ему как раз исполнилось 18 лет, в самые первые дни войны ушёл на фронт и вскоре погиб. В начале июля немцы подходили к Витебску и тогда всю девчачью стрелковую команду вызвали на сборный пункт и сказали, что их забросят за линию фронта на парашютах. Кто-то из девчонок спросил: «А какое нам выдадут оружие?» Ответ был в духе того времени: «Никакого оружия у нас для вас нет. Когда приземлитесь, убьёте немцев подручными средствами, завладеете их оружием и будете с этим оружием воевать. На сборы два часа».
Соня прибежала домой и стала складывать вещевой мешок. Бабушка заподозрила неладное и спросила:
— Где ты пропадала? Немцы к городу подходят, собирайся скорее, последний поезд уходит. Надо бежать на вокзал.
— Нет, я в эвакуацию не еду, — сказала моя будущая мать, — нас с девочками забрасывают на парашютах к немцам в тыл воевать.
Бабушка не на шутку рассердилась: — Ты эту дурь из головы выбрось! Я вот тебя сейчас заброшу в вагон, и тогда будет тебе наш тыл, а не в немецкий!
Возник большой скандал. Бабушка сначала заперла Соню в комнату чтобы проревелась, а потом они с дедушкой силой уволокли её на вокзал и запихали в последний поезд, что уходил на восток. Ехали долго, под бомбёжками и обстрелами, но выжили. Так попали они в эвакуацию на Урал...
А потом, уже после войны моя мать узнала, что её подружек, тех, которых забросили на парашютах за линию фронта, немцы ещё в воздухе перестреляли и никто живой даже не приземлился. Таким образом, благодаря бабушке у меня возник шанс появиться на свет.
Похоронку на сына бабушка получила уже на Урале, но поделилась этой страшной новостью только с дочерью. Мужу решила пока ничего не говорить — знала, что этого он не переживёт.
Она и моя будущая мать хранили тайну все военные годы. Они даже изредка писали от имени Абраши поддельные письма, которые дедушке самому прочитать было трудно из-за плохого зрения, и Соня читала ему вслух. Когда в последний месяц той войны родился я, моя мать хотела назвать меня именем своего погибшего брата, как это обычно принято в еврейских семьях, но бабушка воспротивилась: «Если вы ребёнка так назовёте, — сказала она, — Моисей сразу догадается, что Абраши уже нет в живых. Он этого не переживёт».
Поэтому решили они назвать меня в честь моего прадеда, бабушкиного свёкра раввина Якова, тоже убитого немцами в самом начале войны. А когда пришла победа, бабушка придумала историю, будто вызвали её в военкомат и сообщили, что сына не демобилизуют, а направляют для дальнейшей службы в группу оккупационных войск в Германии.
Дедушка, похоже, поверил, впрочем, рано или поздно правда должна была всплыть, что и случилось. Спустя года полтора он нашёл в комоде спрятанную похоронку, с трудом прочитал, и через несколько дней его не стало — истерзанное сердце старого зэка этого удара не вынесло.
Так, в свои 53 года бабушка стала вдовой.
Где-то лет через семь, а может десять после войны бабушка поехала в Белоруссию чтобы разыскать могилу сына; и ещё была у неё надежда узнать обстоятельства его гибели. Каким-то образом ей удалось выяснить название посёлка, вблизи которого в бою погиб Абраша. Приехала она туда, стала показывать людям снимки сына, и местные крестьяне, муж с женой, привели её за околицу к братской могиле, покрытой гранитной плитой, под которой лежали погибшие мальчики. Среди других имён на плите значилось «Угорец, Абрам Моисеевич 1923-1941». Долго стояла она у могилы, гладила ладонью имя сына на плите и слёзы текли по её щекам.
За кладбищенской оградой собралась вся деревня, люди молча за ней наблюдали, о чём-то шептались, долго не уходили. Крестьянка, что стояла у могилы рядом с бабушкой, взяла её за руку и тихо проговорила:
— Я твоего сына хорошо помню. Он был единственным солдатом, кто ещё живой оставался после того боя, но раненый и ходить не мог. Его к себе в сарай забрал наш председатель сельсовета — вон, гляди, он там с краю стоит, за оградой. А когда через несколько дней в село вошли немцы и стали про евреев спрашивать, он их к сараю привёл и твоего сына отдал. Один немец подал ему пистолет и говорит: «Сам стреляй». Председатель пистолет у немца взял и выстрелил мальчику в голову, а потом утащил тело и бросил вот сюда в яму к другим мертвым солдатам. Немцы ему за это пуд муки дали.
Ни слова не сказала бабушка, ушла за деревню в поле и там до ночи одна простояла. А когда стало совсем темно, подобрала у дороги тяжёлый камень, спрятала его за пазуху и пошла к избе того председателя. Но сделать то, что задумала, ей не позволили: неожиданно вышли из темноты несколько местных мужиков, видимо следили за ней, камень отняли, руки ей скрутили, забросили в кузов полуторки и увезли на станцию. Когда подошёл поезд, запихали её в вагон и сказали: «Уезжай отсюда, пока цела, и никогда больше в наших краях не появляйся».
***
— Что-ж, мне пора, — говорю я и поднимаюсь с гранитной плиты, — здесь положено говорить: riposare in pace.
Полагаю, за три десятка лет в этой земле ты научилась понимать по-итальянски? Чао, бабушка…
Я выхожу за ворота высокой кирпичной стены старого кладбища и пешком иду обратно к центру Рима чтобы вновь влиться в нескончаемый круговорот жизни великого города…
Яков Фрейдин
|
| |
|
|
| Златалина | Дата: Суббота, 08.08.2026, 17:42 | Сообщение # 583 |
|
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 370
Статус: Offline
| Как советский еврей отучился в Иране и покорил Японию своей нечёткой логикой...
В 1987 году работа метро японского города Сендай изменилась. Поезда стали трогаться с места почти незаметно. Они не делали резкого рывка, не заставляли стоящих пассажиров хвататься за поручни. Просто плавно набирали скорость – и столь же мягко останавливались точно у платформенной отметки. Разгоном и торможением управляла автоматика компании Hitachi, созданная на основе нечёткой логики.
Вместо выполнения череды одинаковых команд компьютер постоянно оценивал ситуацию примерно так, как это делал бы опытный машинист: поезд идёт немного быстрее необходимого, станция уже довольно близко, торможение следует усилить совсем чуть-чуть. «Немного», «довольно», «чуть-чуть» – слова, почти неприличные для классической математики.
Их нельзя без дополнительного объяснения превратить в ноль или единицу, истину или ложь. Но именно такими словами люди постоянно описывают мир и принимают решения.
Научить машину обращаться с этой неопределённостью предложил профессор Лотфи Заде. Сам он не создавал систему управления сендайским метро. Её разработали японские инженеры во главе со специалистами Hitachi, опираясь на теорию, которую Заде изложил за два десятилетия до этого. Однако японский поезд стал едва ли не самым наглядным памятником его идее. Пока часть западных математиков продолжала спорить, является ли нечёткая логика серьёзной наукой, пассажиры в Сендае уже каждый день ощущали её действие на себе.
Вскоре после сендайского метро нечёткая логика превратилась в одну из технологических мод Японии. Производители начали рекламировать «нечёткие» стиральные машины, кондиционеры, фотоаппараты, рисоварки, пылесосы и автомобильные системы.
Это был тот редкий случай, когда абстрактная статья профессора электротехники превратилась в аргумент для продажи бытовой техники.
Статью ту Лотфи Заде написал за один вечер летом 1964 года в Нью-Йорке. Вскоре её опубликовали под лаконичным названием Fuzzy Sets, «Нечёткие множества». В обычной теории множеств всё предельно ясно. Число либо является чётным, либо нет. Предмет либо входит в набор, либо остаётся за его пределами. Принадлежность обозначается единицей, отсутствие принадлежности – нулём.
Но большая часть понятий, которыми пользуется человек, так не работает.
Кто считается высоким? Когда заканчивается молодость? С какой температуры вода становится горячей? Насколько состоятельным должен быть человек, чтобы его назвали богатым?
Можно установить формальную границу – например, считать высокими всех людей выше 180 сантиметров. Тогда человек ростом 179,9 сантиметра окажется «невысоким», а его сосед, превосходящий его на два миллиметра, «высоким». Математика будет безупречной, но описание мира – очевидно нелепым.
Заде предложил заменить жёсткую границу степенью принадлежности. Человек может принадлежать к множеству высоких не только полностью или никак, но, условно говоря, на 0,6 или на 0,9. Температура может быть «довольно высокой», риск «умеренным», а расстояние – «не очень большим».
Это не означало, что сам расчёт становился приблизительным или небрежным. Нечетким являлось описываемое понятие, а не математика. Функция, которая задавала степень принадлежности объекта к категории, могла быть определена совершенно строго. Заде фактически предложил математический язык для слов, которыми люди пользуются постоянно: «почти», «обычно», «примерно», «достаточно», «скорее», «большинство».
Позднее из этой идеи выросли нечёткая логика, лингвистические переменные, теория возможностей и концепция «вычислений со словами». Заде хотел, чтобы машина могла работать не только с точными измерениями, но и с человеческими формулировками: «температура высокая», «риск невелик», «дорога сильно загружена».
Это сделало теорию Заде одновременно влиятельной и спорной. Он покушался на укоренённую идею, что научность непременно связана с абсолютной точностью. Критики воспринимали слово fuzzy, нечёткий, как признание слабости.
Выдающийся специалист по теории управления Рудольф Кальман называл нечёткую логику разновидностью «научной вседозволенности». Гораздо позже историк науки Джозеф Добен скажет: «Заде открыл куда как более богатый спектр “степеней истины”, лучше соответствующий ситуациям реального мира». «Я знал, что это будет важно», – говорил сам Заде...
Когда журналисты спрашивали Заде, кем он себя считает – американцем, русским, иранцем или азербайджанцем, – он отвечал в духе собственной теории. «Меня сформировали все эти люди и культуры, и среди них я чувствую себя одинаково свободно», – говорил учёный.
Он родился 4 февраля 1921 года в Баку – как Лотфи Алиаскерзаде. Отец Рагим Алескерзаде происходил из Ардебиля в Иране. Он работал в Баку в качестве иностранного корреспондента. Мать Фаня Коренман была врачом-педиатром, еврейкой родом из Одессы. Семья иностранного журналиста жила сравнительно благополучно, однако в 1931 году на фоне сталинской коллективизации отец решил вернуться в Иран. Лотфи было десять лет.
Позднее он говорил, что даже несколько лет советской начальной школы оказали большое влияние на его мышление и взгляд на мир. Затем произошло резкое переключение: из советского Баку семья переехала в Тегеран. Мальчик, учившийся в атеистической советской школе, оказался в преимущественно мусульманской стране и поступил в американский пресвитерианский колледж Alborz. Уроки там вели главным образом миссионеры из Соединённых Штатов. Такая биография могла породить внутренний конфликт, но у Заде она, напротив, воспитала недоверие к единственно правильным идентичностям.
«Мне очень повезло провести годы взросления в Тегеране», – вспоминал он. Иран дал ему, по его словам, понимание теплоты человеческих отношений, глубины дружбы и уважения к образованию.
Не меньшее впечатление произвели на него американские учителя. Заде описывал их как порядочных и честных людей, «на расстоянии влюбивших в Соединённые Штаты и американские ценности».
В Alborz он познакомился и с будущей женой Фаиной, позднее называвшей себя Фэй. Она тоже происходила из еврейской семьи, которую 30-е годы в Европе привели в Тегеран.
Их школьное знакомство продолжилось уже после переезда в США и превратилось в брак длиной в 70 лет.
Под конец жизни Фэй даже напишет книгу My Life and Travels with the Father of Fuzzy Logic – «Моя жизнь и путешествия с отцом нечёткой логики».
Заде с женой
Ну, а после школы Заде поступил на электротехнический факультет Тегеранского университета. И быстро стал лучшим студентом курса. Учиться приходилось на фоне Второй мировой войны: в какой-то момент в Тегеране одновременно присутствовали британские, советские, а позднее и американские военные. В 1942 году он окончил университет по специальности «электротехника». Дальше молодой инженер добрался через Багдад в Каир, пересёк Атлантику и оказался в США. Там его ждали Массачусетский технологический институт, Колумбийский университет, Принстон и Беркли...
Нечёткая логика появилась в научной биографии Заде далеко не сразу. К моменту публикации знаменитой статьи он был не начинающим фантазёром, а признанным специалистом по теории управления. Вместе с Джоном Рагацци он занимался анализом дискретных систем... Позднее этот метод стал важным инструментом цифровой обработки сигналов. Заде писал о нелинейных системах, фильтрации данных и пространстве состояний – математическом подходе, позволяющем описывать поведение сложной динамической системы через набор внутренних параметров.
В 1956 году он работал в Институте перспективных исследований в Принстоне, где несколькими годами ранее трудились Альберт Эйнштейн, Джон фон Нейман и Курт Гёдель. Затем Заде вернулся в Колумбийский университет, однако вскоре получил предложение из Калифорнии.
В 1959 году он стал профессором электротехники Калифорнийского университета в Беркли. Здесь ему предстояло провести почти шесть десятилетий.
В 1963 году Заде возглавил кафедру электротехники, а затем участвовал в формировании объединённого подразделения электротехники и компьютерных наук.
Заде не утверждал, что нечёткая логика должна заменить вероятность, статистику, классическое управление или искусственный интеллект. Напротив, в дальнейшем он всё больше говорил о соединении различных подходов. Из этого выросла концепция softcomputing – мягких вычислений, объединявшая нечёткую логику, нейронные сети, эволюционные алгоритмы и вероятностное рассуждение.
Если бы Лотфи Заде знали только по научным статьям, легко было бы представить сухого профессора, всю жизнь прожившего среди формул. В действительности всё было почти наоборот. «Он был одним из самых добрых людей, которых я встречал, – говорил его ученик Барт Коско. – Великий учёный, но совершенно без высокомерия». Азербайджанский дипломат Насиб Насибли, часто бывавший у него дома, вспоминал: «Каждый раз, уходя от Лотфи, я чувствовал себя немного более образованным человеком. Он никогда не пытался произвести впечатление. Он просто делился тем, что думал».
Заде практически никогда не расставался с камерой: любил фотографировать людей и высылать им их портреты в подарок по почте. А еще он любил классическую музыку. Был настоящим поклонником качественной аудиоаппаратуры – и разбирался в усилителях. Всех поражало ещё одно качество.
Даже после 90 лет Заде продолжал задавать вопросы. «А ты как думаешь?», «Почему именно так?», «А что если посмотреть с другой стороны?» Он словно сохранял способность искренне удивляться.
Лотфи Заде продолжал работать до последнего. Он умер 6 сентября 2017 года в своём доме в Беркли. Ему было 96 лет.
Сообщение отредактировал Златалина - Воскресенье, 09.08.2026, 10:07 |
| |
|
|
|
