| Форма входа |
|
 |
| Меню сайта |
|
|
| Поиск |
|
|
| Мини-чат |
|
|
|
|
|
воспоминания
| |
| Kiwa | Дата: Среда, 29.06.2016, 02:51 | Сообщение # 316 |
 настоящий друг
Группа: Пользователи
Сообщений: 697
Статус: Offline
| Август Бебель писал: "Изгоните сегодня евреев, и завтра же на их места засядут христиане, которые нисколько не уступят евреям в искусстве выжимать соки из населения…"(Социал-демократия и антисемитизм, СПб.1907, с.1067)".
А автор известных "гариков" написал по подобному поводу:
Среди совсем чужих равнин
Теперь матрешкой и винтовкой
Торгует гордый славянин
С еврейской прытью и сноровкой.
|
| |
|
|
| Щелкопёр | Дата: Суббота, 16.07.2016, 05:55 | Сообщение # 317 |
 дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 345
Статус: Offline
| ... комментарий и документальный фильм
...«Край тепла и солнца, плодородная, щедрая земля. Основные сельскохозяйственные культуры - озимая пшеница и кукуруза. По урожайности зерновых республика занимает первое место в стране!»
Первое место, представляете! Во всем СССР!
Где сегодня та урожайность?
Где та пшеница и кукуруза, которая сегодня стоит дороже бананов?
Идём дальше. «Все табачные фабрики Советского Союза используют молдавские табаки».
Что сегодня? Даже наша табаководческая республика перешла на импортный табак!
«Молдавские фрукты и овощи — отличное сырьё для консервной промышленности. Во все концы Советского Союза посылает Молдавия дары своей щедрой земли!»
Консервная промышленность приказала долго жить.
А из-за недальновидной политики сегодняшних властей о наших фруктах-овощах на просторах бывшего СССР давно позабыли.
«Молдавия — республика высокоразвитой современной промышленности. Молдавские тракторы работают сегодня на полях Украины, Белоруссии, многих зарубежных стран»...
Покажите мне сегодняшний современный молдавский трактор! Хоть что-то из продукции нынешней молдавской высокоразвитой промышленности!
«Молдавские микроприборы получили золотую медаль на международной ярмарке в Лейпциге».
Не сыпьте соль на рану...
«Молдавия выпускает холодильники, электронасосы и многое другое. Её продукция экспортируется за рубеж».
А что сегодня экспортируем за рубеж, кроме рабсилы?
«В ногу со временем идёт молдавская легкая промышленность. Заслуженная слава у молдавского ковроделия».
Где молдавская лёгкая промышленность? И о славе нашего ковроделия давно ничего не слышно...
«Молдавию называют республикой-садом. Черешня, вишня, сливы, абрикосы, персики, груши, более сорока сортов яблок».
Покажите мне, сколько сортов яблок выращивается у нас сегодня!
«Сад-гигант «Память Ильичу» раскинулся на 6 тысячах гектарах. Здесь более 4 миллионов деревьев. По одному дереву на каждого жителя Молдавии»...
Зато сегодня выращивай что хошь, хоть коноплю, хоть крапиву!
Зато деревьев точно осталось по одному на каждого жителя - если учесть, что полстраны на зарубежных стройках корячится.
«Вся страна получает яблоки из Молдавии». Не делайте больно, товарищи из прошлого...
«Небольшая Молдавия занимает первое место по производству винограда.
Прибыль с каждого гектара виноградника составляет 1500 рублей в год».
1500 рублей! Это же около 2000 тысяч долларов по тем ценам!
С ума сойти можно!
«Молдавия — это край трудолюбивых и веселых людей!» Точно, что трудолюбивых!
А вот что весёлых... Где вы видели сегодня весёлого гражданина Молдовы?
Весёлого, потому что живет в гармонии с самим собой и со свой страной, в уверенности в сегодняшнем и завтрашнем дне?!...
Э-эх! Какую страну умудрились профукать дерьмократы хрЕновы...!
И понадобилось всего-ничего, каких-то двадцать пять лет...
|
| |
|
|
| Сонечка | Дата: Среда, 03.08.2016, 09:52 | Сообщение # 318 |
 дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 565
Статус: Offline
| Оперный певец Ян Пирс – гордый американец и сентиментальный еврей – был стабильно аполитичен, в отличие от активистов холодной войны, но при этом сделал для евреев СССР больше, чем многие политические ораторы.
Выступив в 1956 году с концертом в Москве, он, неожиданно для себя (и для КГБ!), дал толчок возрождению еврейского самосознания в СССР.
Иешуа (Ян, Джейкоб) Пинхес Перельмут родился в 1904 году в семье еврейских эмигрантов из Российской империи. Родители, пятеро детей и бабушка с дедушкой ютились в квартирке на Орчад-стрит в Нижнем Ист-Сайде. Жилось бедно, но думать о проблемах было некогда: отец со временем открыл маленький бизнес, столовую, и вся семья, включая Яна, ему помогала.
А еще в мальчике рано проявился яркий музыкальный талант – он был певчим в знаменитой синагоге на Генри-стрит и в свободное время играл на скрипке в клезмерском коллективе. Но в Америке для еврейского ребенка музыка не считалась таким уж перспективным занятием.
По настоянию родителей после школы Ян поступил в Колумбийский университет с твердой уверенностью заниматься медициной, но оттуда его довольно быстро отчислили за неуспеваемость.
Терять было нечего, и Джейкоб Перельмут переименовался в Джека «Пинки» Перла, сколотил ансамбль и отправился выступать в отелях горного округа Салливан в так называемом Поясе Борща, или Еврейских Альпах.
В начале 30-х он, обладатель лирического бархатного тенора, устроился в новосозданную радиокомпанию при Радио-сити-мьюзик-холле, а в 1938 году дирижер Метрополитен-оперы Артуро Тосканини услышал его по радио, почувствовал громадный потенциал молодого певца и пригласил на прослушивание.
Так в карьере Перельмута, который раньше выступал перед курортными отдыхающими, начался звездный период.
Перельмут никогда даже не пытался скрывать свое еврейство, и когда его менеджер предложил заменить имя Ян на американизированное Джон, категорически отказался. Фамилию в итоге все-таки переиначил и стал Пирсом, но в его псевдониме все равно оставалась явная еврейская нота. «Я еврей не только по имени, – однажды сказал он в интервью. – Только я не из тех, кто аккуратно соблюдают шаббат, я делаю это, когда могу».
И все же к духовному он был гораздо ближе, чем может показаться: Пирс часто инкогнито ездил по синагогам и бесплатно вел дневные службы...
Весной 1956 года американо-еврейского Пирса совершенно неожиданно позвали с серией концертов в СССР – приглашение ему и скрипачу Айзеку Стерну отправили через Сола Юрока, легендарного еврейского импресарио и эмигранта из Российской империи.
С приходом Никиты Хрущева в СССР началась «оттепель», и власть стала позволять то, о чем люди раньше и мечтать не могли: в 1955 году генсек отправил на гастроли в США легендарных музыкантов – пианиста Эмиля Гилельса и скрипача Давида Ойстраха, а сразу же после знаменитой речи о развенчании культа личности Сталина на XX съезде партии пригласил в страну и американских музыкантов.
Этим «концертным обменом» Союз кричал миру: «Смотрите, и у нас, и у вас евреи живы, здоровы и знамениты».
Только вот громче всего обычно говорят неправду...
Айзек Стерн позже шутил: «Они присылают нам своих еврейских скрипачей из Одессы, а в ответ мы отправляем им своих еврейских скрипачей из Одессы».
Но таковы были правила игры..
Программа тура, в котором должен был принять участие Пирс, оказалась более чем плотной – шесть сольных концертов и шесть выступлений в трех операх в трех городах за четыре недели. Несколько недель Пирс колебался, но в конце концов любопытство и желание выступить перед новой публикой перевесили страх – а еще ему очень хотелось своими глазами увидеть родную землю его родителей. Но ему даже в голову не могло прийти, что для евреев СССР его приезд будет чем-то большим, чем просто экзотические гастроли.
***
В Москве Пирса с женой и дочкой встретила переводчица и по совместительству представитель Комитета госбезопасности Александра Александровна. Она удивила гостей отличным знанием географии США, цитировала английских поэтов, но даже не пыталась скрывать крайнее неодобрение национальных взглядов Пирса: когда тот попросил кошерную еду, она резко ответила: «Еда в СССР достаточно хороша для наших евреев. Почему она вдруг не подходит вам?»
И, конечно, ее очень возмущал тот факт, что все ее попытки контролировать общение Ян сводил к нулю – с евреями он попросту переходил на идиш, правда, в той напряженной атмосфере долгие беседы вести было рискованно...
 В его репертуаре было немало еврейских песен, но в программу выступления он включил только традиционные итальянские и французские арии, и еще несколько номеров на русском и английском – для баланса.
Первый концерт, состоявшийся 3 июля, был проведен с большим советским официозом: на нем присутствовали американские и израильские послы, а также другие почетные гости – например, прямо в первом ряду сидела делегация раввинов, которая только что прилетела из Нью-Йорка..
В антракте посол Израиля зашел в гримерную поздороваться с Пирсом и, конечно, спросил его, почему тот не исполняет национальные песни, ведь в зале так много евреев. Ян как-то очень неуверенно ответил, что забыл клавиры в номере отеля, а когда Алиса, жена Пирса, предложила за ними вернуться, в разговор вмешалась переводчица Александра и довольно жестко сказала, что это долго, а времени нет.
Такси в то время было не вызвать, и Алиса твердо заявила, что поедет за нотами на метро. В итоге их «ассистент» решила замять конфликт, им подали машину, и через 20 минут ноты уже были у певца...
После основной программы концерта Пирса пять раз вызывали на бис.
В свой шестой выход он наконец-то решился и спел на идише «Ха-Ярден», и в зале застыла тишина..
Когда он закончил, раздалось всего несколько вежливых хлопков, но Пирса это не особо расстроило – он твердо решил продолжить песнями с религиозной нотой на идише, «А дуделе» и «А хазндль аф шабос».
И уже тут овации не заставили себя ждать.
Уставшему до невозможности Пирсу пора было уходить со сцены, но в последнюю минуту он захотел исполнить «А дин тойре мит гот» («Просьба к Б-гу»).
Это была песня, в которой подтекста даже искать было не нужно – слова к ней написал еврейский хасидский лидер, которого называли «заступником еврейского народа», знаменитый Леви Ицхак из Бердичева.
В атмосфере воинствующего атеизма даже думать о такой лирике было преступлением, поэтому этот номер для Пирса мог иметь самые серьезные последствия.
Но он ... просто спел:
Доброе утро Тебе, Владыка вселенной!
Я, Леви Ицхак, сын Сары из Бердичева,
От имени Твоего народа Исраэля вызываю Тебя на суд!
Что Ты хочешь от Своего народа?!
За что Ты наказываешь Свой народ?!…
Он говорит: «Повели сынам Исраэля!»
Он везде просит: «Говори к сынам Исраэля!»
Что бы ни случилось – повели сынам Исраэля!
Отец дорогой, отец небесный!
Сколько на земле разных народов?
Вавилоняне, персы и эдомиты...
Русские, что они говорят?
«Наш царь – это единственный царь».
Немцы, что они говорят?
«Наш кайзер – главный».
Англичане, что они говорят?
«Наш Георг Третий – это правитель».
А я, Леви Ицхак, сын Сары из Бердичева, говорю:
«Да будет возвеличено и освящено Имя Твое, о Б-же!»
И я, Леви Ицхак, сын Сары из Бердичева, говорю:
«Не сойду с этого места,
Пока не прекратятся бедствия народа Израиля,
Пока не придет избавление!»
Да будет возвеличено и освящено Имя Твое, о Б-же!
На строчке «За что Ты наказываешь Свой народ?!» многие в зале стали плакать, а когда Ян закончил петь, овации были настолько оглушительными, что от невероятно мощной звуковой волны даже начали дрожать колонны..
Работникам пришлось выключить в зале свет, чтобы хоть как-то заставить людей выйти.
В этот вечер стало понятно, что евреи в Союзе остались евреями, несмотря на запрет религии, культуры или «иных» политических взглядов.
У поколения, которое выросло вне синагог, кроме музыки, другого ключа к национальному возрождению и не было.
Но советская власть не сразу уловила эту связь: чуть больше «еврейского смальца», чем планировали, каши не испортит, посчитала верхушка.
И на следующий день после концерта Хрущев, Булгарин, Маленков и Молотов прибыли в американское посольство на празднование Дня независимости США. Атмосфера на встрече была легкая, а гости приехали с задорным настроением. Хрущев даже подошел к Пирсу и извинился за то, что пропустил концерт – он был на переговорах с маршалом Тито, руководителем коммунистической партии Югославии.
Если бы приезд Пирса закончился одними только концертами, Советы могли бы считать, что этот пункт их культурно-дипломатического плана был выполнен идеально.
Но случилось иначе: Москва гудела, о том первом выступлении Пирса говорили все.
Он уехал в Киев и Ленинград дать несколько концертов там, а когда вернулся в столицу СССР, был уже настоящей еврейской знаменитостью. В одну из суббот Ян появился в Московской хоральной синагоге, и там его уже ждала многотысячная толпа – все хотели услышать, как он будет молиться. И как только Пирс начал читать первую молитву, у него и всех остальных потекли слезы. Когда Ян дошел до середины мусафа, когда принято просить благословения для правителей страны, габбай передал ему список с именами лидеров компартии, но Пирс его не взял. Завязался спор, и чтобы избежать скандала, тому пришлось зачитать список самостоятельно.
Это была маленькая победа, которая говорила о многом.
СССР продолжил проводить политику культурного обмена и после выступлений Пирса, но власти очень скоро поняли, что музыка может быть опаснее проповедей.
В 1963 году Пирс приехал в Союз с повторным визитом. Он снова спел «Дин-Тойре» в Московской консерватории имени П.И. Чайковского, и снова две тысячи человек открыто плакали. В этот раз, правда, ему запретили вести службу в синагоге...
Последующие выступления израильских и еврейских артистов продолжили большое дело, которое – сам того не осознавая – начал Пирс.
В своих более поздних интервью он признавал, что тот московский концерт сыграл большую роль в начале возрождения еврейской жизни в СССР, но пытался держаться подальше от геройской патетики.
«Не нужно ехать в Россию или в любое другое место и становиться бунтовщиком или политическим лидером, – сказал Пирс в одном из интервью. – Нужно просто пожать руку, улыбнуться, сказать еврейское слово, чтобы они почувствовали, что мы остаёмся братьями, несмотря на ограничения».
Первый концерт Пирса и его появление в синагоге стали настоящей легендой среди советских евреев. Когда два года спустя он давал концерт в Израиле, новые репатрианты из СССР вспоминали, как стояли за билетами целую ночь, чтобы попасть на его концерт. Они утверждали, что именно его молитвы помогли им добраться до Израиля.
В 1956 году во время того легендарного визита в разговоре с нью-йоркскими раввинами один старый советский еврей тихо пошутил: «Ваша делегация умеет говорить на нескольких языках, а мы, русские евреи, на всех них умеем молчать».
В масштабах страны евреи тогда действительно тихо отступили. Но это был не акт согласия, а стратегия самосохранения в ожидании подходящего момента. И расчет оказался верным.
Ганна Руденко
|
| |
|
|
| Афродита | Дата: Суббота, 06.08.2016, 14:55 | Сообщение # 319 |
|
Группа: Гости
| Кремы этого рязанского парфюмера были настолько хороши, что придворные дамы перевезли его в Петербург и передавали из рук в руки буквально под конвоем...
С трудом сбежав от них, а заодно и из России, Макс Фактор поселился в Лос-Анджелесе, где сначала покорил Голливуд, гримируя Чарли Чаплина и накладывая макияж Марлен Дитрих, а потом создал косметическую империю, процветающую и сегодня.
В Голливуде за рост, едва достигавший 150 сантиметров, его называли «маленький Геркулес».
Говорил он с таким комичным акцентом, что сыновья даже не разрешали ему давать интервью.
Но для покорения индустрии кино и получения «Оскара» ни рост, ни внешность, ни бархатный тембр голоса, ни даже актерский талант ему были не нужны.
Он обладал иным удивительным талантом – искусством создания лиц, благодаря которому покорил не только кинематограф, но и большую часть прекрасной половины человечества.
Встречавшиеся с ним Ильф и Петров в своей книге путешествий по «Одноэтажной Америке» писали: «Много лет назад Макс Фактор, молодой человек в продранных штанах, приехал с юга России в Америку. Без долгих размышлений Макс принялся делать театральный грим и парфюмерию. Вскоре все 48 объединившихся штатов заметили, что продукция мистера Фактора начинает завоевывать рынок. Со всех сторон к Максу потекли деньги. Сейчас Макс невероятно богат и любит рассказывать посетителям волшебную историю своей жизни. А если случайно посетитель родом из Елисаветграда, Николаева или Херсона, то он может быть уверен, что счастливый хозяин заставит его принять на память большую банку крема для лица или набор искусственных ресниц, имеющих лучшие отзывы Марлен Дитрих или Мэрион Дэвис»...
Конечно, на момент выхода книги жительницам социалистических республик имя Макс Фактор навряд ли о чем говорило, а потому авторы не вдавались в подробности этой «волшебной истории жизни». Однако можно представить, как двумя мастерами юмора и иронии был бы описан эпизод из биографии великого визажиста, вышедшей уже в следующем столетии: «Февральской ночью 1904 года двадцатисемилетний Макс Фактор с женой и тремя маленькими детьми отсиживался в лесу, боясь больше за судьбу семьи, которую он прятал пять лет, нежели снега и ветра или даже царских людей, выкрикивающих его имя. Еще несколько дней назад Макс Фактор был любимцем царской семьи, высоко ценим при дворе, а теперь за ним шла охота, как за беглецом».
Итак, основатель знаменитой косметической империи родился в Российской империи 5 августа 1877 года в городе Здуньская-Воля на территории современной Польши.
Наблюдать же за процессом преображения лиц Фактор, а тогда еще Максимилиан Абрамович Факторович, начал в семилетнем возрасте.
Он продавал фрукты и конфеты в театре, актрисы которого с радушием пускали к себе в гримерные маленького и милого торговца, который с интересом наблюдал за тем, как словно по волшебству они менялись на глазах до неузнаваемости.
Такой ранней трудовой деятельности способствовала весьма большая даже по тем временам семья, в которой было 12 детей.
Впрочем, именно нужда в постоянном заработке и дала Максимилиану возможность освоить многие азы, связанные с его будущей профессией: в восемь лет он стал помощником аптекаря и получил начальные знания в области химии, а в девять уже был ассистентом ведущего косметолога и специалиста по парикам в Лодзи.
Позже он устроился к считавшемуся лучшим в городе берлинскому стилисту и набрался опыта в его команде, а в возрасте 14 лет он уже работал гримером в Большом театре, переехав в Москву.
Вынужденно оставив работу в связи с призывом в армию, после окончания службы Макс направился в Рязань, где открыл небольшой магазин по продаже парфюмерии, париков, румян и кремов собственного изготовления.
А через некоторое время после того, как город посетила столичная театральная труппа, с восторгом скупившая чуть ли не все запасы его продукции и разрекламировавшая его позже при императорском дворе, Макс был приглашен в Петербург.
Он поставлял продукцию театрам и придворным, консультировал и изготовлял индивидуальные косметические средства, буквально еле успевая выполнять заказы: «Все мое время занимало индивидуальное консультирование, я показывал им, как подчеркнуть достоинства и скрыть недостатки их лиц»...
Платили, конечно, щедро, но и требовали полной отдачи и чуть ли не постоянного нахождения при дворе.
Судя по изложенной биографии Макса, даже жениться ему пришлось тайком, а троих детей, рожденных за пять лет работы при дворе, он видел лишь урывками. Устав от такой жизни и почувствовав все более нараставшую волну антисемитских настроений, скопив к тому времени более чем весомое состояние, Фактор решил уехать в Америку, где к тому времени у него уже обосновались родственники.
Сложность была в том, что будучи востребованным при дворе, он колесил от одной знатной дамы к другой чуть ли не весь день. Был всегда на виду, всегда под охраной. Осознав, что просто так откланяться и уехать у него, скорее всего, не получится, Фактор придумал весьма оригинальный способ сбежать от присмотра, договорившись предварительно со знакомым врачом, он покрыл себя желтоватым гримом, изображая всем своим видом неподдельную боль от внезапного недуга.
Врач, убедив всех в тяжелом состоянии Фактора, назначил ему лечение в Карлсбаде (нынешние Карловы Вары).
Но даже на лечение Фактора направили под присмотром, хотя, возможно, это и делалось из самых лучших побуждений. Тем не менее решение Фактором уже было принято – он сбежал от охраны, встретился в заранее оговоренном месте с женой и детьми, все вместе они отсиделись в Богемских лесах и в итоге добрались до Америки...
На новом месте талант Фактора принес ему, как известно, еще большее уважение и почёт.
Первоначально поселившись в Сент-Луисе, открыв парикмахерскую и освоившись, Фактор понял, где могут быть востребованы его умения.
Он поехал в Лос-Анджелес, где полным ходом набирал обороты кинематограф, и открыл небольшую лавку.
Однажды, увидев на улице «отвратительно раскрашенных людей», он последовал за ними и оказался на съёмочной площадке. Фактор вспоминал: «Их грим состоял из странной смеси вазелина и муки, сала, крахмала, кольд-крема и красного перца.
Самые изобретательные использовали тертый кирпич с вазелином, чтобы выглядеть свежее. Все это образовывало маску, которая трескалась от любого движения лицевых мускулов».
Дело в том, что актеры наносили себе грим, к которому привыкли в театре. Но там они были на расстоянии от зрителей, а в кино с его крупными планами он был не только неприемлем, но и быстро изнашивался под влиянием осветительных приборов.
Макс вернулся в лавку и начал работать.
К 1914 году в своей маленькой лаборатории он создал лёгкий крем двенадцати оттенков, представив его на обозрение актерам.
Его первыми клиентами из Голливуда стали Чарли Чаплин и Бастер Китон, а затем и все звёзды Голливуда потекли к Фактору нескончаемым потоком...
И это был лишь первый шаг к успеху.
Любую проблему с гримом, возникающую в процессе съёмки, Фактор решал, экспериментируя в своей лаборатории при салоне. Он создал первые искусственные ресницы – для Филлис Хэйвер, создал крем, высветивший кожу Рудольфа Валентино, которому до этого доставались лишь роли темнокожих злодеев. Для следующего звёздного клиента он создал первый крем, не пропускающий пот, а затем и решил существовавшую проблему губной помады, таявшей от жары.
С губной помадой он вообще экспериментировал долго, создав приспособление, которое в дальнейшем усовершенствовал его сын, – машинку для поцелуев.
Ведь работа над цветом и стойкостью помады была невозможна без постоянных опытов. Тестировали помаду как добровольцы из сотрудниц, так и влюбленные парочки, всласть целующиеся в «лабораторных целях».
Но вскоре ежедневные поцелуи надоели и ... ... на свет появилась машинка, состоявшая из двух форм губ, мужских и женских, расположенных друг напротив друга. Между ними помещали бумажную салфетку, и по количеству отпечатков, оставшихся на салфетке до исчезновения с губ помады, судили о её устойчивости.
Ещё более очаровательное изобретение Фактора известно как микрометр красоты, основной задачей которого был поиск мелких изъянов во внешности, которые впоследствии можно было бы исправить гримом.
Снабжённое множеством гибких металлических полос, максимально близко расположенных к измеряемым частям лица, устройство показывало непропорциональность с точностью до миллиметра!
Уже первые замеры выявили искривление носа у тех, у кого раньше этого и не замечалось, породив и сопутствующие комплексы. Потому немудрено, что прибор, воспринятый сначала на ура, перестал вскоре пользоваться популярностью.
Но именно он и привёл Фактора к утверждению, что идеальной женской красоты не бывает!
А за ним последовал и следующий его вывод, ставший впоследствии рекламным слоганом компании: «Роскошные женщины создают себя сами».
Алексей Викторов
|
| |
|
|
| Щелкопёр | Дата: Вторник, 06.09.2016, 02:29 | Сообщение # 320 |
|
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 345
Статус: Offline
| Жил на свете ЧЕЛОВЕК.
Его называли отшельником и чудаком или ... просто крутили пальцем у виска.
Каждое утро к подъезду его дома на Арбате прилетала большая стая голубей.
И бежали навстречу бездомные собаки, радостно виляя хвостиками, и бомжи, коими богата была Москва в 90-е, поджидали в сторонке, стараясь не остаться незамеченными очень скромным и неприметным пожилым человеком в потертой куртке, кепке, почти надвинутой на глаза...
Не любил, когда его узнавали!
И для каждого находилось у него не только доброе слово, но и угощение: птицам - пшено, собакам - колбаска и косточки, бомжам - хлеб, сосиски, мелкие деньги...
Впрочем, люди ценили не столько дары, сколько искреннюю заботу знаменитого артиста о тех, кто пал на самое «дно» в силу жизненных обстоятельств: ведь побеседовать о жизни и пожать руку знаменитому артисту, вновь почувствовать себя уважаемыми - дорогого стоит!
«Идите с миром», - отвечал он на слова благодарности и шёл кормить бомжей четвероногих - бывших «друзей человека», от которых массово избавлялись россияне, ставшие внезапно нищими после грабительских экономических реформ 90-х...
Сколько породистых и метисов, лохматых и короткошерстых, маленьких и больших, было обречено на холодную и голодную смерть, если, конечно, "повезет" им избежать лап живодеров!
И он выбрал для себя миссию - помогать этим несчастным, брошенным созданиям, хотя сам едва сводил концы с концами: жил на мизерную пенсию в маленькой квартирке, с кухней в четыре квадратных метра, куда и друзей было неловко пригласить.
Черно-белый телевизор, неработающий душ и кран холодной воды, вместо занавесок на окнах - мешки из-под сахара... комнаты, нуждающиеся в ремонте... и тяжелобольная жена.
«Почему только вы ходите, а где ваша супруга?» - спрашивали местные продавцы.
«Да вот, шляпу подходящую в гардеробе не нашла», - отшучивался, покупая лапшу «Доширак» для себя и пшено - для голубей.
Мясные обрезки и косточки для животных ему оставляли продавцы соседнего Смоленского гастронома...
Он же мясо не потреблял - был вегетарианцем, занимался йогой, врачей не посещал - даже карточки медицинской не имел в поликлинике. Возможно, именно поэтому дожил до преклонного возраста без хронических болячек.
На девятом десятке изношенный организм уже давал о себе знать...
Это удручало, впрочем, как и все, происходившее в России в 90-е.
«Новую эпоху» - криминального разграбления страны - не мог принять и приспособиться.
Но в любую погоду - несмотря на настроение и сердечные боли - он находил в себе силы встать с постели, чтобы идти к тем, кто нуждался в его заботе, любви, ласке...
Птицы садились на плечи, голову, клевали корм с ладони, собаки жались к ногам, ласкались.
И чувствовал он, как необходим этим беззащитным созданиям в мире холодном, равнодушном, жестоком...
Птицы и собаки следовали за ним повсюду и бродил он с этой свитой по арбатским дворикам, кормил собак, кошек. Беспризорных котят, щенков относил в зоомагазин, где затем их бесплатно отдавали в добрые руки.
Страстную любовь к животным, природе, пронес через всю жизнь, с тех детских лет, когда его - болезненного ребёнка, мать устроила в школу, располагавшуюся в заповеднике.
Застенчивый, погруженный в себя, мальчик часами гулял в лесу, подружился с птицами, насекомыми и даже деревьями. Беседовал с ними, нежно разглаживал пожухшие листочки, физически ощущая страдания срубленных, случайно покалеченных, варварски поломанных.
Лес воспринимал как огромное чудо, как храм, и боялся причинить вред любому, даже муравью...
Вот ползет невесомая букашка по ладони, едва касаясь лапками, нежно щекочет кожу: хрупкие ножки, ломкие крылышки, изящное тельце - ювелирная работа божественного мастера!
А может быть, и люди для кого-то там, наверху, всего лишь ничтожные насекомые?
Даже став взрослым, никогда не убивал он тараканов, мух, пауков, потому что все живое создано самим Творцом, и человек не вправе уничтожать его творения.
Как-то зимой, в жестокий мороз, он заметил на люке теплоцентрали умирающего пса.
«Надо взять собачку, а то за ночь замерзнет», - и восьмидесятилетний человек отнес несчастного пса домой.
Так в квартире поселился Мальчик - обычная дворняга, с вылезшей шерстью, выпирающими под кожей ребрами, злобная и недоверчивая...
Но, если есть в человеческом сердце настоящая любовь, любую дворнягу можно отогреть: пёс поправился и стал лучшим другом своему спасителю.
Когда они в обнимку отдыхали на диване, на телефонные звонки отвечала супруга:
«Не тревожьте Гошу, на нем спит собака. Он очень боится её побеспокоить. Она же дворняга. Столько перенесла. Пусть поспит...»
Бывало, Мальчик занимал диван раньше хозяина, и приходилось тому укладываться рядом - на полу.
«Собаки - они как лекарство: лечат, спасают людей, укрепляют нервную систему. После восьмидесяти всем надо иметь собаку. Она спасёт вас, поможет с режимом дня лучше всяких докторов» - советовал он друзьям и мечтал о том, чтобы все люди подкармливали животных!
Человек должен жить в доброте и любви к живым существам, иначе он даже не животное по Дарвину, а манекен из кожи, набитый трухой под названием "внутренние органы"...
Кроме Мальчика, в семье жили два попугая и спасенная из лужи божья коровка, которой - благодаря неустанной заботе - выпало счастье прожить на свете целых ТРИ года, вопреки двухлетнему жизненному сроку в природе...
Одного из попугаев нарекли Борисом - он был куплен в день, когда президентом страны стал Ельцин. Попугай умел говорить и часто, с интонациями супруги хозяина, кричал вслед: «Что ты всё бегаешь? Пойди, поспи!»
По вечерам Человек выходил на балкон, рассматривал в телескоп звёздное небо, и верный Мальчик ложился у ног, согревая своим теплом.
Как же манили далекие галактики, инопланетные цивилизации!
Но, - беседовал он с собакой, - человечество слишком агрессивно, не захотят инопланетяне с нами общаться, вряд ли мы будем приняты во вселенское высокоразвитое созидательное братство ...
Вся история человечества - бесконечные войны, разрушения, насилие, горе и слёзы народные.
Наши технические достижения направлены не на благо человечества - на уничтожение друг друга.
И с техническим прогрессом деградирует человеческая мораль...
Именно этой любовью - к жене, дочери, собаке... любовью ко всему живому он и жил, и был счастлив, хоть пенсии не хватало, и сантехнику починить было не на что, и жена тяжело болела, и дочь - художница, скульптор, мало зарабатывала...
От предлагаемой материальной помощи всегда отказывался: «другим сейчас тяжелее...есть люди беднее. Я же могу жить и в бочке, как Диоген».
Ни деньги, ни машины, ни дорогая обстановка - ничто материальное не интересовало - любил лишь страстно книги, заполонившие всю квартиру: Пифагор, Сократ, Гомер, Овидий, Гораций, Петрарка ...
Часто поступали приглашения принять участие в спектаклях - «юморинах» в Театре киноактера.
Несмотря на плохое самочувствие, всегда соглашался, шутил, что зарабатывает на корм бездомным животным.
Вот и 6 сентября 2001 года, когда за два часа до начала спектакля, его попросили заменить заболевшего артиста - согласился ...
Сердечный приступ случился прямо на сцене - "скорая" отвезла в больницу, где ещё полтора месяца врачи боролись за его жизнь...
Он умер 22 октября 2001 года.
Знаменитого актера и великого Человека в последний путь провожали не только люди - бездомные собаки тянулись за гробом, в небе кружили птицы...
Год спустя на его могиле, на Ваганьковском кладбище, был установлен, созданный на народные средства, памятник с очень скромной надписью:
ГЕОРГИЙ ВИЦИН
1917-2001
|
| |
|
|
| Бродяжка | Дата: Пятница, 30.09.2016, 09:30 | Сообщение # 321 |
 настоящий друг
Группа: Друзья
Сообщений: 749
Статус: Offline
| В израильской деревне коренному питерцу Мааяну дышится легко...
 - По образованию я агроном, окончил Ленинградский сельскохозяйственный институт, - объясняет Давид. – Оттуда меня, правда, разок исключили… за сионизм...но институт я всё-таки закончил и даже успел поработать в Пушкино по специальности.
Выезд в Израиль обошёлся Давиду Мааяну в 5 лет отсидки: вначале лагеря в Мордовии, под конец – Владимирская тюрьма.
Проходил он по т.н. "кишиневскому делу", ставшему естественным продолжением ленинградского "самолётного". Летом 1975-го был освобождён ...
28 августа 1975 года Мааян впервые ступил на землю Эрец-Исраэль. Жена с дочерью ждали его в кибуце Саад, расположенном в северной части Негева на границе с сектором Газа, но оставаться там Давид не собирался: душа требовала размаха и Давид начал продвигать идею создания "русского" мошава.
В тот период правительство Израиля стимулировало создание еврейских поселений в Северном Синае. Давид вписался в эту программу. И вскоре стал членом мошава Приэль, основанного после Шестидневной войны на Синайском полуострове.
- В бытовом отношении на Синае было сложно, - вспоминает Мааян. – Дорог не было, телефона не было, машины…
Со временем мы обжились. Работали много – выращивали в теплицах цветы… Вскоре, однако, начались разговоры о мире с Египтом и предстоящем выселении…
Весной 1982 года – после подписания договора о мире с Египтом - поселенческому движению на Синае пришёл конец.
Давид начал искать новое место, где можно было бы обосноваться и продолжить работать по специальности – заниматься сельским хозяйством.
Присмотрел в мошаве Аругот хозяйство, выставленное на продажу.
- Материальные возможности у нас были весьма ограниченные, - рассказывает Мааян. - Главным критерием для меня были люди.
В жителях Аругот я не ошибся: хотя мошав отнюдь не из крупных, атмосфера здесь чудесная.
Я купил маленький домик, благоустроил приусадебный участок. Посадил эвкалипты: вон какие высокие вымахали…
Разбил виноградник, стал выращивать яблоки и персики.
Занимался этим 25 лет, но в последнее время полностью сосредоточился на пчеловодстве, которым начал заниматься еще в Приэле на Синае...
- Там моя инициатива столкнулась с противодействием, - вспоминает он. – Но так как я приобрёл короткий опыт пчеловодства ещё в России, мне очень хотелось обогатить его и развить.
В Ленинградском сельскохозяйственном институте я прослушал курс пчеловодства, успел позаниматься этим увлекательным делом в кибуце Саад.
Опыт пришел с практикой.
Сегодня пасека Мааяна известна во всей стране.
- Основная продукция пасеки – это мёд, - говорит Давид Мааян. – Без ложной скромности скажу, что мёд у меня хороший, натуральный – я не прибегаю ни к каким уловкам, которыми обычно пользуются пчеловоды-частники и особенно – торговые сети, занимающиеся сбытом готовой продукции.
В Израиле устойчивым спросом пользуется мёд с фирменным знаком кибуца Яд Мордехай, что расположен к югу от Ашкелона неподалеку от границы с сектором Газа.
- В своё время кибуц Яд Мордехай стал компаньоном известной фирмы "Штраус", - напоминает Давид Мааян. – Эта компания и заправляет там всеми делами...
Натуральный мёд не обладает текучестью, но мало кому об этом известно.
- Что касается меда, необходимо усвоить, что в естественных условиях нормальный качественный мёд кристаллизуется (засахаривается).
В России мёд засахаривается осенью – в сентябре-октябре, в Израиле – к началу календарной зимы (в ноябре-декабре).
Если мёд засахарен – значит, он натуральный, высококачественный.
Если же мёд много месяцев подряд остается прозрачным и жидким, это верный признак того, что он прошел некую обработку, в ходе которой многие целебные качества этого продукта были безвозвратно потеряны.
- В Израиле климат жаркий, а период цветения необычайно короткий… и сегодня доказано, что именно пчеловодство приносит колоссальную пользу сельскому хозяйству и играет видную роль в защите окружающей среды, - говорит Мааян. - Пчёлы являются активными опылителями цветов – они переносят пыльцу с одного цветка на другой. Благодаря неустанному труду пчёл во многих хозяйствах Израиля выращивают замечательные фрукты и цветы сказочной красоты. Если бы не опыление, в котором участвуют пчёлы, не видать бы израильтянам ни авокадо, ни подсолнухов.
Урожаи этих культур были бы ничтожны.
- В последние десятилетия огромной популярностью пользуются побочные продукты пчеловодства – прополис, маточное молочко, пыльца, перга, забрус…
Забрус представляет собой смесь меда и крышечек восковых сот, которые распечатывают перед откачкой.
Если держать его во рту (жевать, сосать) до тех пор, пока он не потеряет вкус, можно избавиться от многих болезней.
Забрус обладает антибактериальными свойствами, санирует полость рта, способствует лечению парадантоза, гайморита, фронтита, воспаления лицевых пазух и других заболеваний, а также болезней пищевого тракта – желудка и кишечника.
Забрус также прекрасное общеукрепляющее средство, но я всегда предупреждаю, что его действие – сугубо индивидуальное: кому-то он помогает, а кому-то – нет. К тому же действие забруса длительное, а не мгновенное...
|
| |
|
|
| Kiwa | Дата: Среда, 19.10.2016, 16:50 | Сообщение # 322 |
|
настоящий друг
Группа: Пользователи
Сообщений: 697
Статус: Offline
| Мы больше никогда не будем жить «по Брежневу» –квартиры и дачи по очереди, «народные» автомобили – остались «там»...
В 70-е годы СССР выгодно отличался от многих других государств тем, что производил практически всё: от ракетоносителей до нижнего белья. И пускай продукция была зачастую неказиста, а одежда – далека от фэшн-стандартов, зато, как говорится, своя рубаха ближе к телу.
К 1980 году Советский Союз по объемам промышленного производства и сельского хозяйства занимал 1-е место в Европе и 2-е место в мире, уступая лишь США.
Мы производили больше всех в мире цемента, а советская сельхозтехника, хоть и была далека от совершенства, экспортировалась в 40 стран мира. Обвинения в том, что во времена Брежнева «было голодно и холодно», не совсем состоятельны. Да, предсказать, что в очередной раз исчезнет с магазинных прилавков, было невозможно. Дефицит и блат стали нормами жизни советских людей. Свободно купить копченую колбасу или гречневую крупу в провинции было трудновато, но все же возможно, а каким шикарным казался новогодний стол с привезенной из столицы колбасой, зеленым горошком и добытой «в неравном бою» «Паутинкой»...
В брежневские годы реальные доходы советских граждан выросли более чем в полтора раза. «Отдыхающее» советское общество наслаждалось спокойной жизнью, обретая любовь к комфортному быту.
Население в эти годы увеличилось на 12 миллионов человек. Эпопея стояния в очереди на бесплатное жилье для 162 миллионов человек завершилась успешно.
Квартплата не превышала 3% от совокупного дохода семьи, жить становилось радостней, жить становилось веселей.
Кстати, сказать «спасибо» можно и во время очередной поездки на шашлычки на родные 6 соток – возможно, их родители получили как раз в брежневские годы.
В 1970 году на Волжском автомобильном заводе начали выпускать автомобиль «Жигули». К концу следующего года завод выпускал по 735 автомобилей ежедневно. ВАЗ-2101, прозванный в народе «копейкой», вполне реально было «достать» через «шустрых» знакомых (впрочем, как и многие другие вещи) или купить, встав в очередь. Ждать машину можно было годы или даже десятилетия, но зато каким событием становилась покупка долгожданной «ласточки»! Конечно, на автомобиль надо было еще накопить, но сделать это было реально, если потуже затянуть пояса. По крайней мере, собственный автомобиль перестал быть роскошью и утратил статус «несбыточной мечты».
26 мая 1972 года Брежнев и Никсон подписали договор по ПРО, который ограничил возможности двух держав в области создания противоракетной обороны и практически исключил возможность безнаказанного нанесения ядерного удара. После многих лет бесконечных стрессов в ожидании очередного военного конфликта наступило относительно мирное время.
Пятидневной рабочей неделей и двумя выходными многие из нас также обязаны брежневской эпохе.
В это время появился и гарантированный оплачиваемый трехнедельный отпуск, который, к слову, в США отсутствует до сих пор.
Если добавить к этому бесплатные или льготные путевки в санатории и детские лагеря, отсутствие безработицы, бесплатные высшее образование и здравоохранение, и все это на фоне относительной стабильности, то жизнь в Стране Советов представляется почти сказочной...
«Бархатные репрессии» - именно так называли борьбу с инакомыслием, которую осуществляло брежневское правительство. Когда в 1968 году академик Сахаров высказался о «постепенном сближении капитализма и социализма», его всего лишь отстранили от работы. Страшно представить, что ожидало бы ученого в сталинское время.
Пожалуй, именно в брежневское время страх почти окончательно покинул сердца советских граждан.
Многие, конечно, испытывали отвращение к бесконечным «ленинианам» и официальной пропаганде, зато как обогатилась народная среда анекдотами, за которые уже не боялись получить реальный срок...
В период "застоя" были написаны лучшие книги Шукшина, Распутина, Айтматова, Астафьева, братьев Стругацких.
А еще эпоха Брежнева подарила нам великолепные фильмы Гайдая, Рязанова, Данелия, Тарковского: «Операция «Ы» и «Неуловимые мстители», «Кавказская пленница» и «Берегись автомобиля», «Служили два товарища» и «Белое солнце пустыни», «Джентльмены удачи» и «Семнадцать мгновений весны», «Тот самый Мюнхгаузен» и «Мимино»...
И наконец, фильм, без которого просто немыслим русский Новый год, – «Ирония судьбы, или С легким паром!».
|
| |
|
|
| Ponchik | Дата: Вторник, 25.10.2016, 01:43 | Сообщение # 323 |
|
Группа: Гости
|  «Писательство напоминает контактные виды спорта. Вас могут сильно поранить, но вам все равно это нравится»,– писал когда-то один из самых моих любимых писателей ХХ века Ирвин Шоу.
Мы многого в его биографии не знали, хотя полюбили его романы, как только они появились на страницах толстых литературных журналов. Он прожил яркую и не очень долгую жизнь – в Америке и Европе. Судьба забросила его и на берега Палестины...
Знакомство
Когда где-то в 70-х и 80-х до нас наконец стали доходить лучшие романы Ирвина Шоу, мир уже давно знал этого замечательного писателя. А вот для нас Запад тогда был закрыт, и мы узнавали Америку по «Богач, бедняк» и «Нищий, вор», а Европу – по роману «Вечер в Византии». Потом появились и другие его романы. Они просто поражали воображение неискушенного читателя: на знакомом нам только по книгам Хемингуэя, Сэлинджера, Ремарка фоне – жизнь человека с его страстями, метаниями, осмыслением себя. Но фон тогда немножко затмевал содержание. Ведь для нас он был экзотикой.
Не помню, когда в переводе появился его первый роман «Молодые львы», в котором явственно звучит перекличка с Хемингуэем, но помню свое потрясение от «еврейской темы» – об антисемитизме мы, конечно, имели представление, вот только в книгах об этом прочитать было практически невозможно. И может быть, поэтому из историй трех героев «Молодых львов» – немца, американца и еврея, которые вступают во Вторую мировую войну и проходят ее каждый по-своему – меняясь и переживая все, что выпадает на долю солдат, история Ноя Аккермана трогала больше всего. То, как травили его в армии, то, как щуплый парень решил вызывать на бой каждого обидчика и драться до потери сознания, было так близко и понятно.
«– Аккерман, я ничего не имею против того, что ты убил Христа, но никогда не прощу тебе, что ты не вымыл это паршивое окно…
Ной слегка улыбнулся. “Это шутка, – подумал он, – пусть грубая, но все-таки шутка. Если они превратят это в шутку, то все еще не так уж плохо”.
Но его сосед по койке, долговязый фермер из Южной Калифорнии, сидевший, обхватив голову руками, тихо и вполне серьезно заявил:
– Это ваша нация втянула нас в войну. Так почему же сейчас вы не можете вести себя как люди?
И Ной понял, что это совсем не похоже на шутку».
Но герой справляется с антисемитами, он заставляет уважать себя и потом делит с ними все ужасы войны. В конце трагедия неминуема, и она происходит, когда, освобождая узников концлагеря, Ной видит, что могут сотворить люди с людьми.
«– Люди! – хрипло выкрикивал он, как будто это слово было каким-то магическим заклинанием против смерти и горя, чудодейственным непроницаемым щитом для его сына и жены, достойным возмездием за мучения последних лет, надеждой и залогом будущего… – Когда кончится война, миром будут править люди!
Голос Ноя возвысился до крика. Стоя посреди тенистой дороги, он кричал, обращаясь к освещенным лучами догорающего солнца ветвям немецкого леса: – Мир полон людей!»
И в этот момент раздается выстрел. Немец, прячущийся в лесу, убивает Ноя, но и сам не уходит от пули.
Конечно, в то время мы не знали, насколько автобиографическим был этот роман, впрочем, как и очень многое в творчестве Ирвина Шоу.
Бруклин и Канны
Детство Ирвина прошло в еврейском квартале Бруклина. Его отец, эмигрант из Украины, был агентом по продаже недвижимости. В семье соблюдались еврейские традиции, однако родители стремились к ассимиляции и сменили фамилию с Шамфоров на Шоу, когда Ирвину было десять лет.
Мальчик, гордившийся своим еврейством, отказывался менять фамилию до окончания школы и настоял на проведении бар-мицвы, хотя не был религиозен. Детство выдалось непростым. Отец стал жертвой Великой депрессии и разорился. С 14 лет Ирвину пришлось вместе с матерью содержать семью, подрабатывая на фабрике и в магазинах. В 1934 году Шоу окончил Бруклинский колледж и начал писать короткие диалоги для радиопьес – так начался его литературный путь.
Его дебютом стала одноактная антивоенная пьеса «Хороните мертвых», которая была поставлена в Нью-Йорке в 1936 году. Неожиданно пьеса принесла огромный успех и выгодный контракт в Голливуде. Он продолжал писать сценарии и пьесы, но проза занимала его гораздо больше. В 1942 году Шоу, убежденный пацифист, был призван в армию и до конца войны служил в спецподразделении, состоявшем из писателей и кинематографистов, которые занимались освещением событий на фронтах. Результатом этого стал не только знаменитый роман. Находясь на африканском театре военных действий, Шоу поехал в Палестину и, как выяснилось (когда до нас начали доходить первые переводные романы Шоу, мы этого еще не знали), по следам этой поездки написал один из лучших своих рассказов, но о нем чуть позже.
Мы же, неискушенные читатели и почитатели первых переводных романов Шоу, о еврейской теме в его творчестве забыли, потому что далеко не все можно было увидеть на страницах литературных журналов и достать в книжных магазинах. Гораздо позже, уже в 90-х, появился в переводе второй его роман, с которым у Шоу связана печальная страница в жизни. В гнетущей атмосфере конца 40-х – начала 50-х годов, вошедшей в историю как «маккартизм», он написал один из самых своих трагических романов «Растревоженный эфир».
Преуспевающий режиссер должен «вычистить» из своего спектакля нескольких участников, подозреваемых в симпатиях к коммунизму. В романе, как и в реальности, возникают «странные сближения». Холодная война вызвала всплеск антисемитизма в, казалось бы, антагонистических странах. В СССР евреев обвиняли в пособничестве империалистам. В США – в коммунизме. К сожалению, многие из тех, кто подвергся остракизму на обоих полушариях, были евреями.
«Почему, вы думаете, меня выделили среди остальных, мистер Арчер?.. Мистер Хатт ненавидит евреев. Когда он смотрит на меня, на его лице проступает то же самое, что я видел у нацистов в Вене. Ожидание. Ненависть. Уверенность. А пятью годами позже они отправили моего отца в печь…»
Роман был опубликован в 1951 году после того, как Шоу обвинили в коммунистических убеждениях. Главы кинокомпаний занесли его в чёрный список Голливуда. Тогда он покинул США и уехал в Европу, где прожил 25 лет, в основном, в Париже и Швейцарии. Позже Шоу заявит, что этот чёрный список только «слегка контузил» его карьеру.
Его ждало блестящее будущее: 12 романов, более 10 сборников рассказов, около 20 пьес… Шоу пользовался огромной популярностью, общий тираж его книг превысил 14 миллионов, они переведены на 25 языков, многие произведения экранизированы. Америка предстает в его романах во всей своей противоречивости, он разрушает мифы, его герои часто страдают о «неподлинности» своей благополучной жизни. Он – мастер построения сюжета, интриги. Однако, начиная с 1950-х годов, критики с пренебрежением относились к его книгам, считая, что его творчество – «полуискусство», а уж в России литературоведы презрительно называли его романы «облегченно занимательными».
Шоу отвечал на все это с иронией: «Смешно, когда критики называют меня мастером “популярного романа”. А что значит – непопулярный роман?» И еще с горечью говорил: «Необходимым для писательской работы является не только талант, но и возможность выстоять, когда тебя наказывает мир, или ты наказываешь сам себя».
Палестина и Давос
Большим открытием для меня стал рассказ Ирвина Шоу – безусловно, один из лучших его рассказов – «Медаль из Иерусалима». Американский лейтенант, в нем легко угадать самого автора, оказывается во время войны в Тель-Авиве и знакомится с Руфью, бежавшей от нацистов из Германии… Прогулки по пляжу, беседы в ресторане, споры с арабским журналистом:
«Почему, спрашивается, несчастные арабы должны в одиночку нести груз ответственности? Мы и так сделали больше, чем от нас по справедливости можно требовать. Если остальной мир действительно хочет того, чтобы еврейский народ продолжал существовать, пусть примет евреев у себя. Америка, Англия, Россия... Я почему-то не замечаю, что эти великие страны пускают к себе большие массы евреев.
– Больших масс уже нет, – заметила Руфь. – Их осталась лишь горстка…»
И только в конце рассказа красивая и нарядная Руфь, ничем не отличимая от американских девушек, рассказывает лейтенанту страшную историю гибели своей семьи и жениха в нацистской Германии и своего бегства в Палестину. Страшные картины становятся шоком для американца, много повидавшего на войне:
«Они дошли до конца пляжа. Руфь оперлась на плечо Митчелла, обула туфли, после чего они направились к ведущим на променад ступеням.
– До тех пор, пока нас не заперли в трюмах пятидесятилетнего греческого парохода, перевозившего раньше цемент, мы и понятия не имели о том, в каком положении можем оказаться, – продолжила Руфь. – Нас там было 700 человек, и мы провели в трюме больше месяца. Люди умирали ежедневно, и капитан позволял раввину и ещё троим подниматься на палубу для проведения похоронного ритуала перед тем, как бросить тело за борт. Питались мы лишь галетами и тушенкой: во всем, даже в питьевой воде завелись черви, а тела наши пошли нарывами. Старики ослабли настолько, что не могли двигаться. Дети орали день и ночь, потерявшие родственников люди то и дело начинали громко кричать, а запах, который установился в трюме, не поддается описанию. Человек, не побывавший там, просто не в силах понять, какая вонь может стоять в разгар средиземноморского лета в трюме парохода с вентиляционной системой, установленной в 1903 году в Салониках…»
Не смогла добраться до берегов Палестины и мать Руфи – история, рассказанная ею, тоже вполне реальна. «Мама плыла на португальском судне, и я, узнав о его приходе, приехала встретить её в порт Хайфы. Но англичане не позволили пароходу пришвартоваться и через шесть дней якорной стоянки вынудили его уйти. На берегу собрались тысячи родственников и друзей тех, кто находился на борту. Когда пароход стал уходить, многотысячная толпа издала такой ужасный вопль, которого мне слышать никогда не доводилось и думаю, что не доведется. Но судно так и не вышло за волнорез. – Руфь замолчала, облизала пересохшие губы и продолжила совершенно обыденным тоном: – Произошел взрыв».
Шоу с горечью пишет: «Митчелл страстно желал сказать Руфи, что пережитый ею ужас и её отвага не будут забыты, но не знал, как это сделать. Но, кроме того, лейтенант хотел быть до конца честным – хотя бы с самим собой. В глубине души он понимал, что дома в Вермонте, если ему суждено туда вернуться, эти события и люди постепенно начнут стираться в памяти и все больше станут походить на рассказы из детской книжки, прочитанной много-много лет тому назад…» Да, такие вещи быстро забываются. Но Митчелл берет из рук девушки подарок – серебряную медаль из святого Иерусалима. На память.
Так мы узнаем, что рассказы людей, с которыми он встретился во время и после войны, не прошли даром для писателя. И он возвращается в Палестину в 1947 году, на этот раз с замечательным фотографом Бобом Капой. Легендарный фотограф оставил потомкам снимки с пяти войн, побывав на фронтах Испании, второй китайско-японской войны, Второй мировой войны, войны 1948 года в Израиле, а также первой войны в Индокитае. Там его и настигла пуля, он умер с фотоаппаратом в руках.
В Израиле Шоу пишет репортажи, а легендарный фотограф снимает, и сначала эти работы появляются в журналах, а потом, в 1950 году они выпускают одну из первых книг о еврейском государстве «Репортаж об Израиле».
В Израиль Шоу возвращается еще не раз как журналист: в 1961 году, чтобы писать о деле Эйхмана, и в 1967-м, во время Шестидневной войны. Тема не отпускала его.
…Он был счастливо женат, и сын Адам, родившийся 1950-м, стал журналистом и писателем. А умер Ирвин Шоу в Давосе, в Швейцарии, в возрасте 71 года 16 мая 1984 года всемирно известным писателем. Мы в России к тому времени только начали зачитываться его знаменитыми романами…
Алла Борисова
|
| |
|
|
| Mr.X | Дата: Понедельник, 07.11.2016, 10:47 | Сообщение # 324 |
|
Группа: Гости
| ОДНА ТАЙНА НА ДВОИХ
Судьба щедро наградила Цецилию красотой, дивным голосом, редким актерским талантом. Судьба обделила Цецилию долгим веком и семейным счастьем. Но одарила любовью, которая пережила ее земную жизнь. Им не суждено было быть вместе, но они любили друг друга.
ОНА — Цецилия Джатиева
ОН — Мстислав Ростропович
ОНА...
Необычное имя дала Цецилии крёстная мать – незадолго до рождения девочки она побывала в Италии и картина Рафаэля «Святая Цецилия» поразила крестную в самое сердце.
Когда в 1923 году в Цхинвале в семье Александра Джатиева и Веры Кулаевой появилась на свет первенец – девочка, новорожденную назвали Цецилией – в честь святой христианской мученицы, покровительницы музыки и искусства.
Выбор оказался снайперски точен: малышка выросла в писаную красавицу, словно сошедшую с полотен Рафаэля. И посвятила жизнь музыке.
Отец Цецилии – первый председатель ЦИК Южной Осетии Александр Джатиев. Пламенный революционер, организатор промышленности, но одновременно и хороший писатель, эрудированный, по отзывам современников, человек. Классиком осетинской словесности сегодня называют дядю Цецилии по матери – Созрыко Кулаева.
Но жизнь интеллигентной семьи сложилась трагически: смутное время и конфликт с Берией сначала забросили Джатиева во Владикавказ, а потом и вовсе привели его в застенки НКВД.
Цецилия тогда заканчивала школу.
И тут на ее пути случилась первая счастливая встреча. Композитор Татаркан Кокойти вихрем ворвался в музыкальную жизнь Осетии. Он действовал энергично и неутомимо, стучал во все двери и добился своего: в Осетии организовали Ансамбль песни и пляски (позже его назвали «Алан»), открыли первое на Северном Кавказе отделение Союза композиторов, и, главное, начали готовить национальные кадры.
В числе тридцати тщательно отобранных талантов оказалась и Цецилия Джатиева. Об успехе написали отцу в лагерь – Джатиев не был лишен права переписки. И собрали Цецилию в Москву.
Первый курс она закончила в июне 1941 года...
Когда забрезжил конец войны, занятия в студии возобновились. Но для Цецилии все изменилось: она осиротела. Из Гулага Александр Джатиев написал Сталину – пожаловался на Берию. Жалобу передали Лаврентию Павловичу, и он решил вопрос – навсегда...
ОН...
В отличие от нее – известной лишь своему народу, его знает весь мир.
Энциклопедии называют Мстислава Ростроповича выдающимся русским виолончелистом, дирижером.
Народный артист СССР, лауреат Сталинской и Ленинской премий известен как великий музыкант и замечательный общественный деятель. Судьба одарила его многими талантами. И главным человеческим талантом – любить...
Отец Мстислава – Леопольд Ростропович был известным виолончелистом, мама, Софья Николаевна – пианисткой.
Мстислав родился в 1927 году в Баку, но вскоре семья переехала во Владикавказ: группой выпускников Бакинской консерватории укрепили Владикавказский симфонический оркестр. Рассказывают, что репетировали на эстраде в парке, и маленький Славка не слушал музыку, а глазел на павлинов, что гуляли неподалеку: вдруг уронят яркое перо?
В городе на Тереке его отдали учиться музыке, но рвения мальчонка не обнаруживал, наоборот, шалил напропалую так, что педагог – главное музыкальное светило во Владикавказе тех лет Нетта Казимировна Качаровская – иной раз наказывала озорника...
Во Владикавказе Ростроповичи прожили лет пять. Потом музыкального вундеркинда отдали в школу имени Гнесиных в Москве.
В эвакуации он учился и учил – в пятнадцать лет Мстислав заменил умершего отца на преподавательской работе в музыкальном училище.
Шестнадцати лет он поступил в Московскую консерваторию сразу на два факультета – в композиторский и в класс виолончели.
В год Победы Мстислава Ростроповича перевели со второго курса сразу на пятый. В 1946-м он поступил в аспирантуру.
ОНА
На студентку Джатиеву заглядывались консерваторские со всех курсов – хороша!
Высокая, тоненькая, с прозрачной фарфоровой кожей и серо-синими глазами, обрамленными длинными пушистыми ресницами…
 Цецилия Джатиева (3-я справа) с однокурсниками по консерватории. Москва, 1946 г.
Сама Цецилия своей красоты будто не сознавала и кроме занятий ничем не интересовалась. Тихая, скромно одетая девушка очень стеснялась своей бедности, терялась среди бойких москвичей и не решалась ходить по столице одна – всегда искала спутниц.
Не пропускала ни одного заметного концерта – по студбилету консерваторских пускали бесплатно. Целый концерт они выстаивали на галерке и жадно впитывали в себя все лучшее, чем одаряла Москва. Иной раз Цецилия ходила с братом: двоюродный брат Знаур Гассиев учился тогда в Московском авиационном институте и часто навещал сестру в общежитии. И тайные, и явные воздыхатели опасались горячего кавказца.
ОН...
 Аспирант Мстислав Ростропович подружился со Знауром Гассиевым. И очень надеялся завербовать его в союзники – щупленький молоденький аспирант влюбился в горскую красавицу без памяти. И видно было, что безответно, рассказывал позже брат.
Угловатый и стеснительный виолончелист в открытую поговорить с предметом страсти не решался: глянет на неприступную кавказскую девушку – и немеет.
Знаур оценил искреннюю любовь Ростроповича, но тайных лазеек к сердцу Цецилии не нашел и против воли сестры ничего, по его словам, сделать не смог.
Но дружбу с Ростроповичем сохранил – до самой кончины великого музыканта.
Младшая сестра Цецилии Зая со Знауром не согласна.
Чувство было – и взаимное, рассказывает сегодня Зая Александровна. «Он же такой неказистый, - удивлялась младшая, - что ты в нем нашла?»
«Я его люблю,» – шептала Цецилия, чтобы не разбудить соседок по комнате – сестры секретничали в общежитии. Но не сложилось.
Отчего – спросить сегодня не у кого. «Она со мной мало делилась, я все же младше на пять лет, – продолжает Зая Джатиева, – Но что любила Ростроповича – это точно...»
Может быть, властная мама Мстислава помешала ему жениться на горянке? Хотя в те годы все были единой общностью – советским народом, и в межнациональных браках никто ничего особенного не видел.
Вот и у Цецилии на курсе был случай: Ляля Хуцистова вышла замуж за Эмиля Гилельса.
Перебирали и другие причины: бедная, отец репрессирован, это могло помешать стремительной карьере музыканта.
Говорили, что и мама Цецилии тоже была против.
Детей было трое, но Цилечку, свою красавицу, она любила особенной любовью. И не могла представить, что той не будет рядом. Хорошо, если и муж будет свой, осетин.
Против воли родителей с обеих сторон и против взглядов среды Цецилия не пошла.
И рассталась со Славой.
ОНА...
Консерваторию Цецилия закончила с красным дипломом. Но на оперную сцену не вышла: оперный театр во Владикавказе к приезду выпускников консерватории не организовали. Камерная певица Джатиева пела в концертах филармонии – сначала в общих, а потом и в сольных.
За ней толпой ходили поклонники и меломаны: обсуждали как пела, как выглядела, как держалась на сцене. А когда ансамбль «Алан» выехал на первые зарубежные гастроли в ГДР, и в честь ансамбля в Берлине устроили бал, его открывала первая красавица – Цецилия Джатиева.
На нее оглядывались везде. "Я так любила гулять с ней по улицам, – делится Зая Джатиева, – казалось и мне перепадает частичка восхищения. Цецилия была не просто красивым экзотическим цветком, когда она входила в комнату, все словно солнышко освещало".
Сама Цецилия своей безупречной внешности стеснялась. Всеобщее внимание ее смущало. Был случай, – рассказывает Зая Александровна, – Цецилии подарили модную шляпку. Она надела ее и мы отправилась с ней гулять. Дошли до первого укромного уголка, и Цецилия быстро сдернула шляпу. Засмущалась: люди не просто оглядывались, они забегали вперед и разворачивались навстречу – любовались.
И это во Владикавказе, где миловидных осетинок полны улицы!
Чистое меццо-сопрано, волшебное пиано, удивительное сценическое обаяние и аристократическая внешность могли стать слагаемыми сценического успеха.
И режиссеры шанса не упустили. То, что не удалось на оперной сцене, получилось на драматической: Дездемона, Корделия, роли в пьесах осетинских драматургов – всюду Цецилии сопутствовал успех.
Играла она, по отзывам очевидцев блистательно. И снова покоряла сердца.
На драматическую сцену выходила взрослая женщина, жена и мать.
Когда Цецилия вернулась из Москвы, сваты пошли в дом Джатиевых неиссякаемым потоком.
Ну, ты уже выбери кого-то, взмолилась родня.
И Цецилия выбрала – самого настойчивого. Он буквально не давал Цецилии прохода, грозил убить, если выйдет за другого. А ей было все равно – если не Слава, пусть будет кто угодно...
Потом она сыграет это в театре: в спектакле "Фатима" по пьесе Коста Хетагурова героиня выходит замуж за первого попавшегося, когда не может выйти за любимого.
Фамилию Цецилия не сменила – хранила память об отце.
Как и у Фатимы, у Цецилии родился сын – Алан. В семье не ладилось: муж не отличался легким характером…
В театре шептались о Ростроповиче, о том, что он продолжает любить Джатиеву, но расспросить ее саму никто не решался: Цецилия вела себя строго и повода для сплетен не давала.
И тут пришла весть о Декаде осетинского искусства и литературы в Москве.
Театр засобирался на гастроли...
ОН...
Музыкальная карьера Ростроповича летела стремительно. После победы на всесоюзном конкурсе музыкантов-исполнителей в 1945 году (именно после нее он скакнул со второго курса консерватории на пятый) успех следовал за успехом.
Прага, 1947-й, Всемирный фестиваль молодежи и студентов – первое место, «сенсация соревнования», по оценке газеты «Млада фронта».
Будапешт, 1949-й, Всемирный фестиваль молодежи и студентов – первая премия, Прага, 1950-й, Международный конкурс виолончелистов имени Гануша Вигана – первая премия.
1951-й – Сталинская премия. И гастроли, концерты – без конца.
Ростропович объездил всю страну и половину Европы, переиграл весь виолончельный репертуар.
Темпераментный и энергичный он был очень влюбчив, дружил с Зарой Долухановой, Майей Плисецкой, Аллой Шелест. Потом по Москве даже ходила дразнилка: «Зарился-зарился, маялся-маялся, шелестел-шелестел, да вишневой косточкой подавился».
И только Цецилию, его любимую Иленьку, ни с чем не рифмовали – эту тайну Ростропович хранил надежно.
ОНА...
И тут Декада! Москва, 1960 год.
Гастроли шли с большим успехом: рецензии, овации, букеты. А в труппе театра шепот: везде и всюду появляется Ростропович. Приходит на спектакли Цецилии, дарит букеты.
Встречаться наедине в гостинице Цецилия отказалась наотрез.
Свидетелем решающего разговора оказался ее товарищ Лев Хасиев, впоследствии директор Дома Искусств во Владикавказе. Он сердился, опаздывал на свидание, но Цецилия упросила остаться: негоже кавказской женщине принимать мужчину наедине.
Ростропович явился в «Балчуг» не один, а с мамой. И с огромным букетом, и с дорогими шоколадными конфетами. Хасиев поедал конфеты, а главные действующие лица решали дальнейшую жизнь.
Речь шла о том, что Цецилия возвращается домой, заканчивает дела, увольняется и переезжает к Ростроповичам в Москву.
Говорила, уверял свидетель, в основном, Софья Николаевна, Цецилия больше отмалчивалась, но против переезда вроде как не возражала.
ОН...
Он шел по перрону Курского вокзала вдоль поезда «Москва-Владикавказ» и нес букет необъятных размеров.
Все смотрели на букет и на него – знаменитого музыканта, прославленного виолончелиста.
И на неё, на Цецилию, которой он нес цветы.
Слава и Иленька стояли у вагона и прощались. Ростропович думал, что ненадолго.
ОНА...
Она вошла в вагон и заплакала. Хасиев бросился утешать и распрашивать.
«Я не вернусь в Москву, – всхлипнула Цецилия.
«Как?! Ведь вы же договорились?»
«Они ни разу не спросили о моем сыне». Поезд отъезжал всё дальше...
В Москву Цецилия не вернулась. Поехала на гастроли, в Цхинвал, на родину.
Триумфальный успех омрачила маленькая неприятность: у Цецилии разболелся зуб. Стоматолог внял уговорам, и удалять зуб не стал – не испортил улыбку. Но занес инфекцию, и дома, во Владикавказе, щека распухла.
Из Нальчика немедленно приехала сестра Зая – будто чувствовала, что дело не кончится добром.
И Цецилия волновалась: «Ой, еще умру!»
«От этого не умирают», – успокоил врач...
Этих слов Зая Александровна не забыла до сего дня – через несколько дней Цецилия умерла в больнице.
Её хоронил весь город: Цецилия не была Заслуженной и Народной по документам, но была заслуженной и народной – по любви.
Семилетнего Алана отцу не отдали: выполняя волю умирающей, его вырастили мать и брат Цецилии. А вскоре в семье появилась маленькая Циля: Зая Джатиева назвала дочь Цецилией.
ОН...
Мстислав Ростропович воспоминаний не оставил. Никто не знает, как он пережил горе.
О его семейной жизни известно многое – Галина Вишневская описала ее в книге «Галина».
Но мало кто, кроме родных и близких Цецилии, знает,что большую любовь к прекрасной осетинке Ростропович не зачеркнул.
Он навещал Цецилию – в её вечном пристанище.
С огромным букетом – как всегда приходил к живой.
Когда Алан закончил школу, Мстислав Леопольдович приехал во Владикавказ: позвал в Москву, предложил всяческую помощь. Алан отказался. Жизнь его, добавим, не оказалась ни гладкой, ни долгой: по мистическому совпадению Алан прожил, как мать, 37 лет. Осталась дочь – тоже Цецилия.
В 1974 году Ростропович с семьей покинул СССР: он был наказан за дружбу и поддержку Солженицына.
Тогда, если помните, уезжали без надежды вернуться, и Мстислав Леопольдович приехал во Владикавказ – прощаться.
Тот венок, что он привез из Москвы, Знаур Гассиев, приехавший по его просьбе из Цхинвала, и другие очевидцы вспоминают до сих пор – огромный, сплетенный из цветов, что не вянут быстро.
Он простился навек, не зная, что изменится страна, откроются границы, и он снова вдохнет воздух Кавказа.
Теперь уже точно – напоследок.
В марте 2005 года Мстислав Леопольдович на несколько дней прилетел в Осетию.
Он встретился с родственниками погибших и пострадавшими в Беслане, передал деньги детям-инвалидам, открыл именные счета для детей-сирот…
С огромным букетом он пришел к Цецилии. И как был, в дорогом длинном пальто, упал на колени в кладбищенскую глину.
Те, кто были рядом услышали: Ростропович просил прощения. И шептал, что надеется на встречу – там...
---------
«У нас с ней была такая любовь, такое нежное и чистое чувство, но я вам ничего про это говорить не буду – знаю, что первый кто меня встретит Там, будет Она».
И попросил отвезти его в парк детства.
Он так быстро шел, что мы еле за ним поспевали, – вспоминает родственница Цецилии Зарина Джатиева. - И быстро говорил: «Ворота – смотрите, они такие же. Этот воздух – я так скучал по нему, это воздух моего детства... я помню это дерево, и озеро такое же, а здесь должно быть кафе, а тут шахматный клуб. За углом сейчас будет эстрада, а почему она закрыта... ремонт?»
Взлетел по ступенькам, мгновение – и он уже в подсобке у маляров, они пили чай. И так и застыли с открытыми ртами. «Здравствуйте, а я здесь жил, мой папа тут работал».
На мой вопрос: «Вы его знаете?», маляры в один голос: «Да, это Ростропович... Неужели это вы?!»
Он обрадовался и заулыбался как ребенок: «Видите, они меня знают!»
Он был в хорошем настроении, но вечером, на набережной, когда мы смотрели на Терек, он вдруг с грустью проронил: «Я ничего не боюсь, потому что знаю – там все есть».
Через два года Ростроповича не стало.
P.S.
Среди многочисленных наград и званий Ростроповича было и членство в римской Академии Санта Чечилия (Святой Цецилии).
Автор: Лора Цициан.
Фото: из личного архива Заи Джатиевой
© Федеральный познавательный журнал «Горец»
|
| |
|
|
| Щелкопёр | Дата: Воскресенье, 13.11.2016, 07:24 | Сообщение # 325 |
|
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 345
Статус: Offline
| да уж, история!....
|
| |
|
|
| Сонечка | Дата: Пятница, 18.11.2016, 15:41 | Сообщение # 326 |
|
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 565
Статус: Offline
| ПОХОЖИЙ НА ЕВРЕЯ. Или о взаимопомощи и продвижении.
Я борец за свободное употребление слова “еврей”. Сколько можно вздрагивать от этого обстоятельства?
Я вспомнил Розанова, который написал, по-моему, еще в 1906 году в связи с какими-то манифестами в своих записочках: “Экая теперь забота для русского интеллигента, как бы еврея не обидеть?..”
Слово “еврей” режется пополам: произнесенное евреем и неевреем. Слова “еврей” и “русский” существуют, они не оскорбительны, и до каких пор я должен вздрагивать, что я русский?!
Мы живем в стране, у которой практически до сих пор нет менталитета. Кто такие русские, сказать трудно.
Когда у меня спрашивают: кто такие русские? – я говорю: знаете, это не получившиеся немцы, не получившиеся евреи, не получившиеся японцы.
И точно так же с кавычками у меня спрашивают: “А почему японцы?”
Про евреев или немцев почему-то не спрашивают.
Как и слово “еврей”, еврейский вопрос есть и его нет – раздвоение сознания.
Так получилось, что я, русский человек, в “Пушкинском доме” поднял еврейский вопрос.
Мы с евреями объединены одной любовью – любовью к русскому языку.
Это еще отметил Борис Парамонов в эссе “Русский человек как еврей”.
Оно начинается именно с этой раскладки, что людей, настолько посвятивших себя слову или уверовавших в него, как русский или еврей, нет. Поэтому их так легко надуть и обмануть, потому что они слишком верят в слово, полностью начинают ему соответствовать. Нет лучших читателей и нет более филологически языковых народов, чем евреи.
А язык у нас общий, и я на нём с вами говорю. Ничего более русского, чем язык, у нас нет.
Действительно, не существует неба русского, а вот язык есть. Природа? Литература? Так она же языком написана. Без литературы нет языка. Литература – это орган языка, без него литературы не существует.
Так же как и без народа. Народ – это тоже орган языка. Понятие это тоже закавыченное и оскверненное.
У меня в 1998 году вышла книга “Неизбежность ненаписанного”, первый опыт автобиографии. Но из нее выпала одна глава, она называлась “Еврейские ангелы”.
Я побоялся – а вдруг не так поймут, что-то подумают. Лживый страх, в котором, может быть, виноваты обе стороны.
Я кратко перескажу эту главу и вспомню заодно людей, из которых многих уже нет.
И это не подделка. Это факт моей жизни.
Так случилось, что во время блокады Ленинграда меня спасла жена моего дядьки, о ней написан рассказ “Похороны доктора”.
Она меня спасла, когда, вынося из госпиталя, отдала мне свою кашу. Я до сих пор помню эту кашу, она была, как клейстер, с концентрическими отпечатками на кастрюльке, более похожая на морскую раковину, чем на кашу.
Но мне в четырехлетнем возрасте удалось пережить зиму. Она меня спасла в ту зиму, а потом сказала матери: “Уезжай”. И мать умудрилась вывезти нас с братом в 1942 году по блокадному ладожскому ломающемуся льду.
Когда я оглядываюсь назад, то замечаю: каждый раз в какой-то важный момент моей жизни ниоткуда появляется человек, который потом оказывается евреем. Тетка для меня была первой.
Живу я себе спокойно без евреев, даже не замечаю, что тетка тоже со мной живет в квартире. Я ничего этого не замечаю и ничего не пишу.
Я был знаменит чудовищными мышцами, изобрел то, что потом стало в моде, при Сталине это не было разрешено.
Я был культуристом и накачался так, что был знаменит, как Шварценеггер своего времени.
В 1956 году, во время оттепели, выхожу из кинотеатра, где проходила неделя итальянского кино. Посмотрел фильм “Дорога” Федерико Феллини, который меня совершенно потряс. Встречаю моего соученика. И начинаю ему излагать свои суждения по поводу фильма..
Он был так поражен, что, кроме мускулов, у меня есть и мысли, что пригласил меня в литературное объединение.
Когда я туда попал, то понял, что попал в свою среду. Так мне пришлось начать писать, чтобы из неё не выпасть. Почему он появился, зачем он меня туда затащил – этого объяснить нельзя.
Этого человека звали Яша Виньковецкий. Царство ему небесное.
А потом, когда уже я стал начинающим писателем, и оттепель всё еще теплилась, шли мы как-то с приятелем Сашей Кушнером из литобъединения. Я узнал про своё происхождение. У меня мать – дворянка, отец – почетный гражданин.
Стал ему пересказывать, ничего не имея в виду. Саша молчал. Потом сказал мне великую фразу, я помню ее до сих пор: “Я такого про своих ничего не знаю, но знаю одно: пять тысяч лет мои предки были евреями”.
Вот это мне показалось очень существенным добавлением к скромному послужному дворянскому списку. Такая вот история.
Как-то возник разговор: был ли у меня учитель? Я хвастливо говорил: нет, у меня не было учителя, то есть я находил их в русской классике. Но такого учителя, как положено по жизни, гуру, что ли, не было.
Потом у нас с Кушнером появился, наконец, учитель – Лидия Гинзбург.
О чем она с нами беседовала, это понять нельзя, потому что сравнить наш интеллектуальный уровень и её багаж с нашим было невозможно. Однако мы общались естественно.
Помогал, конечно, Петербург, потому что Петербург оставался всегда Петербургом, эти камни несли за собой культуру. Писатель – это, прежде всего, читатель. Что он начитал – с особой страстью, с особой способностью к чтению, – то и есть.
Михаил Слонимский. Последний живой Серапион из группы писателей 20-х годов “Серапионовы братья”.
Что он для меня только ни вытворял, при этом был не самого смелого десятка. Ради меня он делал то, что не мог сделать ради себя. Невозможно забыть, как в 1963 году он просил Георгия Маркова не уничтожать меня. В 20-е годы он Георгию Маркову помог.
Мою первую книжку объявили формалистской, и Марков должен был со мной расправиться. Это было в то время, когда он приехал от Политбюро “шерстить” Ленинград. Вот в это время к нему подошел Михаил Слонимский и попросил за меня. Я помню его лицо, он весь трясся как осиновый лист. Но он попросил, а Марков выполнил.
И опять появляются эти самые евреи...
Я как-то спросил свою подругу: “Скажи мне, наконец, кто вы такие?” Она говорит: “А вот и не скажу”. Всё это так хитро.
В 68-м году на каком-то дурацком выступлении в какой-то библиотечке (были тогда такие, за это платили 15 рублей за выступление) – у меня вышли уже кое-какие книжки в Ленинграде – была встреча с читателями, всё это в тесноте. Вдруг вижу – сидит благородная красивая седая дама. Сидит, и когда какие-то читатели что-то вякают, она прыгает на стуле от негодования, но молчит.
Я вижу, что она кипит и молчит. Что такое?
А я перед этим выступлением получил роскошное письмо от читателя, самое лучшее в своей жизни, такое изысканное, настоящее. И вдруг она всё-таки не выдержала и задала какой-то вопрос или реплику подала какому-то критику из зала.
После вечера я подошел к ней и спросил: “Так это вы написали мне это письмо?”
И до самой её смерти она добровольно стала моим литературным секретарем. Елена Самсоновна Ральбе знала три языка, книги иностранных авторов читала в подлиннике. Она была намного старше меня – 1895 года рождения. Она восстанавливала для меня рукописи аккуратным архитектурным подчерком.
Почему она появилась в этот момент? Моя мать её ревновала, а она ревновала мою мать, будучи на 10 лет старше моей матери.
Это какое-то чудо.
Её эстафету в 1987 году, когда я оказался впервые в Америке, подхватили Присцилла Меер и Эллен Чансис, первые “битоведки”, профессора Веслианского и Принстонского университетов.
Про американок хотя бы не надо знать, еврейки ли они.
Положим, у меня нечистая русская внешность. Что-то есть от татарского ига. Я даже хотел написать книгу с точки зрения русского человека, которого иной раз принимают за еврея, и назвать её “Похожий на еврея”.
Однажды был у меня замечательный эпизод. Чудный дядька приехал из Израиля, один из основоположников израильской литературы – Арон Аппельфельд. Мы друг другу понравились с первого взгляда. Он мне чем-то напомнил моего друга Юза Алешковского. Мы познакомились на приёме, который устраивала чудная женщина, израильский посол в России Ализа Шенар.
Арон начинает этот разговор: “Может, бабушка, может дедушка?”
– “Вы знаете, я бы и рад, но не получается, не складывается”.
Он посмотрел на меня и говорит: “Сделаем!”
Наступили тяжелые времена, потому что заканчивалась оттепель, на которую была еще какая-то надежда.
Появился Юз Алешковский.
Как он появился? Очень просто. Он увидел меня, когда я был с чудовищного бодуна и, как сейчас помню, накормил меня грибным супом.
И с 1968 года и по сей день у меня более близкого друга нет. Я сам его выпихивал за границу, потому что ему бы не простили “метропольские” дела. Он уже написал книги “Рука”, “Николай Николаевич”, они ходили в самиздате, он скрывал авторство.
У него был вызов через жену. Но он колебался, как настоящий русопят.
А когда он уехал, я понял, чего я лишился.
Во-первых, мне не с кем было поговорить, во-вторых, мне не с кем было выпить, в-третьих, мне не с кем было поесть. Я лишился аппетита, потому что из его рук я получал такое питание!
До сих пор эта дружба свято сохраняется, слава Б-гу...
…Вдруг в дверь кто-то стучится, и передо мной стоит человек с черной бородой, как бы теперь сказали, с ярко выраженной южной внешностью. Оказалось, это мой поклонник и читатель Юрий Карабчиевский. Он узнал, что мы живем в соседних домах, и пришел первым. Юрий помог мне переправить “Пушкинский дом” на Запад. В своей лаборатории он переснимал мою книгу на фотопленку. Потом он первый написал о “Пушкинском доме” еще до его публикации в “Гранях”. Зачем? Что ему было надо? Каким ветром его занесло?
Когда осенью 1986 года меня впервые выпустили на Запад, я был абсолютно измучен десятилетним запретом, невыездом за границу, всего боялся...
Я был уверен, что в Западном Берлине меня задержат. Первое, что я сделал, – закурил в аэропорту, тогда разрешалось курить только в международном аэропорту.
Выкурил сигарету, потом прошел все формальности и оказался в самолете. Думал, что и там меня задержат. Дело в том, что в то время пассажиры попадали в Западный Берлин без визы, их встречал наш служащий из посольства и перевозил через границу. Думал, вот тут он меня задержит.
Это была моя первая зарубежная поездка. После всех этих страхов, ужасов открываются двери, и я вижу розы и мои книги.
У меня жуткая простуда, аллергия. Кошмар. И вдруг на выходе вижу какого-то молодого небритого мужика, который говорит мне: “Пойдем!” Я спрашиваю его: “А ты кто такой?” – “А я тебя видел, когда я был маленький, ты заходил к моему дяде”.
Натан Федоровский, так звали небритого мужика, оказался берлинским галерейщиком.
Он десять дней провел со мной, больным человеком, водил меня за ручку, учил, как жить на Западе. Почему он пришел, кто ему приказал?
И вот я говорю – это все были евреи. Я хотел написать об этом главу “Еврейские ангелы”. Все эти люди появлялись в моей жизни в самые острые моменты. Вот такое свойство.
Андрей Георгиевич Битов – прозаик, родился 27 мая 1937 г. в Ленинграде, на Петроградской стороне.
Окончил среднюю школу. В 1957 – 1958 служил в стройбате на Севере. Учился на геолого-разведочном факультете Ленинградского горного института, защитив диплом в 1962.
Начал писать в 1956 г., впервые напечатался в 1960-м, еще в студенческие годы. Первый сборник рассказов “Большой шар” был опубликован в 1963 и вызвал полемику в печати.
Произведения А. Битова выходили с большими перерывами, причем каждая публикация привлекала внимание читателей, не проходила незамеченной. Последний перерыв длился почти 10 лет, до 1986 года.
Роман “Пушкинский дом” был написан в 1971-м, но был издан в США только в 1978-м. Первое советское издание стало возможным в 1989-м...
При подготовке материала использована стенограмма выступления Андрея Битова на встрече с читателями в Израильском культурном центре.
Выдержка из интервью писателя:
– То есть просто статистически, потому что страна сидела в лагерях и не могла размножаться.
А. Б.- Зэки не размножались. Размножался конвой.
И вот это гораздо более опасный демографический взгляд. А сейчас такой отрезок времени, когда у власти находятся люди, родившиеся в промежутке между войной и смертью Сталина. Они рождены теми людьми, которые вполне верили системе, в Сталина и в свое будущее, и это довольно серьезный момент. Это поколение должно пройти. Безусловно. Потому что наши еще на чем-то другом замешаны. Война хотя бы была в памяти, это серьезное переживание. А тут такая полная уверенность в себе — легко представить систему родителей тоже. Вообще, история такая блядь, что пока в ней правда уляжется, она еще сорок раз будет переписана. И… Восстановление церквей — дело хорошее. А веру обрести без покаяния — невозможно. А этого нет как нет. Наоборот, идет огромное сопротивление — как же так, плевать в собственное прошлое, и т. д. Не плевать. А наоборот, сочувствовать ему.
Вот демография — погибшие на фронте и в зонах. Наверняка это люди в процентном отношении более качественные, чем…
А что такое гибель одного человека? Это прекращение его потомства, а не смерть этого человека.
Которая может быть рассмотрена, в свою очередь, как трагедия, как горе. Ну, тут мы уйдем далеко от языка. Хотя к языку это все имеет прямое отношение. Потому что кто им пользуется, таков и язык.
Это нам только так кажется, что мы говорим на одном языке...
|
| |
|
|
| дядяБоря | Дата: Воскресенье, 20.11.2016, 13:18 | Сообщение # 327 |
 дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 412
Статус: Offline
| В своих воспоминаниях Александр Вертинский подробно описывает свою службу в 68-м санитарном поезде «Всероссийского союза городов»: «Работы было много. Мы часто не имели даже времени поесть. Людей тогда не щадили на войне. Целые полки гибли где-то в Мазурских болотах; от блестящих гвардейских, гусарских и драгунских полков иногда оставались одни ошмётки.
Бездарное командование бросало целые дивизии в безнадёжно гиблые места; скоро почти весь цвет русской императорской гвардии был истреблён».
В поезде была книга учёта, в которую записывалась каждая перевязка. Так что точно можно сказать, сколько Вертинский сделал перевязок: 35 тысяч.
Медбрату Вертинскому поручались тяжелораненные, перевязки легкораненым делали медсёстры.
Одна из самых запоминающихся поездок на санитарном поезде у Вертинского была связана с Псковом. «Однажды ко мне в купе (вагоны были уже забиты до отказа) положили раненого полковника, - вспоминал Вертинский в своих мемуарах «Дорогой длинною...». - Старший военный врач, командовавший погрузкой, сказал мне: - Возьмите его. Я не хочу, чтобы он умер у меня на пункте. А вам всё равно. Дальше Пскова он не дотянет. Сбросьте его по дороге.
- А что у него?
- Пуля около сердца. Не смогли вынуть - инструментов нет. Ясно? Он, так или иначе, умрёт. Возьмите. А там - сбросите…»
Не понравилось мне все это: как так — сбросить?
Почему умрет? Как же так? Это же человеческая жизнь.
И вот, едва поезд тронулся, я положил полковника на перевязочный стол. Наш единственный поездной врач Зайдис покрутил головой: ранение было замысловатое.
Пуля, по-видимому, была на излете, вошла в верхнюю часть живота и, проделав ход к сердцу и не дойдя до него, остановилась. Входное отверстие— не больше замочной скважины, крови почти нет. Зайдис пощупал пульс, послушал дыхание, смазал запекшуюся ранку йодом и, еще раз покачав головой, велел наложить бинты.
— Как это? — вскинулся я.
— А так. Вынуть пулю мы не сумеем. Операции в поезде запрещены. И потом — я не хирург. Спасти полковника можно только в госпитале. Но до ближайшего мы доедем только завтра к вечеру. А до завтра он не доживет.
Зайдис вымыл руки и ушел из купе.
«Я смотрел на полковника и мучительно думал: что делать? – рассказывал Вертинский далее. - И тут я вспомнил, что однажды меня посылали в Москву за инструментами.
В магазине хирургических инструментов «Швабе» я взял всё, что мне поручили купить, и вдобавок приобрёл длинные тонкие щипцы, корнцанги...
В списке их не было, но они мне понравились своим «декадентским» видом. Они были не только длинными, но и кривыми и заканчивались двумя поперечными иголочками».
И медбрат Вертинский, в нарушении всех инструкций, решился провести операцию и извлечь пулю: «Была не была! Разбудив санитара Гасова (он до войны был мороженщиком), велел ему зажечь автоклав. Нашёл корнцанги, прокипятил, положил в спирт, вернулся в купе.
Гасов помогал мне. Было часа три ночи. Полковник был без сознания. Я разрезал повязку и стал осторожно вводить щипцы в ранку. Через какое-то время почувствовал, что концы щипцов наткнулись на какое-то препятствие. Пуля? Вагон трясло, меня шатало, но я уже научился работать одними кистями рук, ни на что не опираясь. Сердце колотилось, как бешеное. Захватив «препятствие», я стал медленно вытягивать щипцы из тела полковника. Наконец вынул: пуля!»
В это время кто-то тронул Вертинского за плечо. Тот оглянулся. За спиной стоял поездной врач, оценивший операцию медбрата в нескольких словах: «За такие штучки отдают под военно-полевой суд».
Но делать было нечего – надо было действовать дальше. Вертинский промыл рану, заложил в неё марлевую «турунду», перебинтовал и впрыснул полковнику камфару.
К утру раненый пришёл в себя. «В Пскове мы его не сдали, - написал Вертинский. - Довезли до Москвы. Я был счастлив, как никогда в жизни!»...
*********
...— Кто этот Брат Пьеро? — спросил Господь, когда ему докладывали о делах человеческих.
— Да так... актер какой-то,— ответил дежурный ангел.— Бывший кокаинист.
Господь задумался.
— А настоящая как фамилия?
— Вертинский.
— Ну, раз он актер и тридцать пять тысяч перевязок сделал, помножьте все это на миллион и верните ему в аплодисментах.
"С тех пор мне стали много аплодировать. И с тех пор я всё боюсь, что уже исчерпал эти запасы аплодисментов или что они уже на исходе. Шутки шутками, но работал я в самом деле как зверь..."
Сообщение отредактировал дядяБоря - Воскресенье, 20.11.2016, 13:24 |
| |
|
|
| Щелкопёр | Дата: Суббота, 03.12.2016, 09:40 | Сообщение # 328 |
|
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 345
Статус: Offline
| Киномузыка может быть приятным сопровождением к сюжету фильма, а может стать сердцебиением и дыханием...
Именно такую музыку сочинял итальянец Нино Рота, музыкальный соавтор картин Феллини, Висконти, Дзеффирелли, Копполы.
Сегодня исполняется 105 лет со дня его рождения
И это был век Нино Роты, говорит кинокомпозитор Владимир Дашкевич. "Музыка Рота лучше всего расскажет о том, каким был и что чувствовал человек в ХХ веке", – считает собеседник агентства.
"Рота – энциклопедический художник, – вторит композитор Александр Журбин. – И в его музыке поражает сочетание удивительной мелодической яркости, которая сразу проникает в душу. Он никогда не был банален"... каждое сочинение Нино Роты – от вальса в "Рокко и его братьях" Висконти до музыки в "Сладкой жизни" и "Восьми с половиной" Феллини и лирической темы в "Ромео и Джульетте" Дзеффирелли – это новое душевное откровение, страстное высказывание остро чувствующего человека.
"Крестный отец" в музыке и в кино, Рота родился в Милане, жил в Риме, а после окончания Римской консерватории уехал работать в США.
Одним из его учителей в Америке был Игорь Стравинский, смелый реформатор музыки, а дирижерскому мастерству Нино учился у Артуро Тосканини – "волшебника дирижерского пульта".
Рота вобрал в себя американские ритмы и мелодии, а спустя годы, претворил их в музыку к "Крестному отцу" (1972) Френсиса Форда Копполы – киносаге в той же мере американской, в какой и итальянской.
За музыку ко второй части "Крестного отца" (1974) Рота получил "Оскара", и музыкальная тема киноромана Копполы стала культовой для многих киноманов...
"Из Нино Роты вырос Эннио Морриконе – нынешний кумир", – говорит Александр Журбин.
Так или иначе, влияние Роты сказалось в творчестве Джона Уильямса, работавшего со Стивеном Спилбергом, Анджело Бадаламенти, сочинявшего музыку к картинам Дэвида Линча, Ханса Циммера – музыкального "соавтора" лент Ридли Скотта. Среди "учеников" Нино – Мишель Легран, Клинт Менселл, Горан Брегович, Говард Шор и другие композиторы.
Нино Рота – знаковый композитор "для тех, кому 50, 60, 70 лет".
Мы все подпали под его сильное влияние, когда к нам пришли фильмы Феллини и "Крестный отец" Копполы, – признается Александр Журбин.
Нино Рота – по образованию "классический" композитор – нашел контакт с публикой именно в кино, хотя и написал восемь опер, пять балетов и симфонии.
В отличие, например, от Френсиса Лея, композитора-любителя, автора популярной музыки к фильму "Мужчина и женщина" Клода Лелуша, Нино Рота был профессиональным композитором...
Фактически Рота сделал с музыкой в кино то же, что Чайковский сделал с музыкой в балете: симфонизировал ее, придав ей самостоятельную значимость и дав ей возможность жить полноценной жизнью отдельного произведения.
Нино Рота умер в 1979 году, а современники все так же очарованы его музыкой и продолжают разгадывать тайну его таланта.
Ольга Соболевская
Сообщение отредактировал duraki19vse - Суббота, 03.12.2016, 09:49 |
| |
|
|
| papyura | Дата: Вторник, 13.12.2016, 01:46 | Сообщение # 329 |
 неповторимый
Группа: Администраторы
Сообщений: 1741
Статус: Offline
| самый немыслимый побег в истории СССР
13 декабря 1974 года он сбежал из СССР.
И этот побег — один из самых дерзких в истории — бывший советский океанограф Станислав Курилов выпрыгнул за борт туристического лайнера и проплыл около 100 км, чтобы добраться до ближайшего берега...
Получив образование океанографа, он работал в Институте океанологии Академии наук СССР в Ленинграде. Мечтал поехать в заграничную командировку, но ни разу не получил разрешения, ему отказывали из опасений, что интеллектуальное светило не вернется на родину, а причиной тому были родственники, живущие за границей. Родная сестра Курилова, выйдя замуж за индийца, уехала в Индию, затем пара перебралась в Канаду. Власти опасались, что Станислав последует примеру сестры, и как оказалось, эти опасения были не напрасны...
Курилов действительно тщательно планировал побег, он долго вынашивал планы, но случай распорядился так, что удачная ситуация подвернулась внезапно. Круизный теплоход «Советский Союз» шел по маршруту из Владивостока до экватора, затем возвращался. За время плавания лайнер не планировал останавливаться в иностранных портах, поэтому виза для туристов не требовалась.
Рассчитав по карте оптимальный маршрут, ночью 13 декабря 1974 года он прыгнул с кормы судна в воду. Без еды, питья и сна, в течение более чем двух суток, имея из снаряжения только маску и ласты он сумел проплыть в общей сложности около 100 километров до филиппинского острова Сиаргао!
Путь оказался гораздо длиннее запланированного, ведь Курилову сильно мешали океанические течения, которые сбивали его с курса.
По словам беглеца, продержаться столько времени на воде ему помогли регулярные занятия йогой, которую он изучал по самиздатовским книжкам.
После выяснения обстоятельств дела, власти Филиппин депортировали Курилова в Канаду к сестре. А в Советском Союзе его заочно приговорили к 10 годам лишения свободы…
В Канаде Курилов сначала был разнорабочим в пиццерии, потом работал в канадских и американских фирмах, занимающихся морскими исследованиями (поиски полезных ископаемых в районе Гавайских островов, работа в Арктике, океанографические изыскания в экваториальных водах).
Во время одной из рабочих поездок в США встретился там с израильскими литераторами Александром и Ниной Воронель. По их приглашению побывал в Израиле, познакомился там с Еленой Генделевой.
В 1986 году, женившись на Генделевой, поселился в Израиле, стал сотрудником Хайфского океанографического института. В том же году израильский журнал «22» полностью опубликовал повесть Курилова «Побег».
Вот отрывки из воспоминаний Курилова:
“Меньше всего лайнер был приспособлен для побега — как хорошая, добротная тюрьма. Линия борта шла от палубы не по прямой вниз, как у всех судов, а закруглялась “бочонком” — если кто и вывалится за борт, то упадет не в воду, а на округлость борта. Все иллюминаторы поворачивались на диаметральной оси, разделявшей круглое отверстие на две части.
Я надеялся незаметно отправиться за борт через один из них, но это полукруглое отверстие годилось разве что для годовалого ребенка!
Чуть ниже ватерлинии по обе стороны судна от носа и до кормы были приварены подводные металлические крылья шириной полтора метра. Для прыжка с борта нужно было бы разбежаться по палубе и нырнуть ласточкой, чтобы войти в воду как можно дальше от корпуса и этих крыльев.
Такой прыжок трудно выполнить с верхних палуб, где есть разбег, — высота их превышала двадцать метров, и на ходу это мог сделать разве только Тарзан.
После тщательного осмотра кормы лайнера глазами будущего беглеца я понял, что прыгать можно только в двух местах: между лопастью гигантского винта и концами подводных крыльев, там, где струя воды отбрасывается от корпуса. Расстояние до воды отсюда было метров четырнадцать. Мне приходилось много раз прыгать в море со скал десятиметровой высоты или с надстроек небольших судов. Но с такой большой высоты… на скорости…”
“Полет над водой показался мне бесконечным. Пока летел, я пересек некий психологический барьер и оказался по другую его сторону совсем другим человеком…
Всплыв на поверхность, я повернул голову… и замер от страха: возле меня, на расстоянии вытянутой руки — громадный корпус лайнера и его гигантский вращающийся винт!
Я почти физически чувствую движение его лопастей. Какая-то неумолимая сила подтягивает меня ближе и ближе. Я делаю отчаянные усилия, пытаясь отплыть в сторону — и увязаю в плотной массе стоячей воды, намертво сцепленной с винтом.
Мне кажется, что лайнер внезапно остановился — а ведь всего лишь несколько мгновений назад он шёл со скоростью восемнадцать узлов! Через мое тело проходят устрашающие вибрации адского шума, грохот и гудение корпуса, они медленно и неумолимо пытаются столкнуть меня в черную пропасть. Я чувствую, как вползаю в этот звук… Винт кажется мне одушевленным — у него злорадно улыбающееся лицо, меня крепко держат его невидимые руки.
Внезапно что-то швыряет меня в сторону, и я стремительно лечу в разверзшуюся пропасть.
Я попал в сильную струю воды справа от винта, и меня отбросило в сторону.
Затаив дыхание, я старался оставаться под поверхностью воды до тех пор, пока большое световое пятно кормовых прожекторов пройдет мимо. Вскоре наступила полная темнота. Я выбросил ненужное уже полотенце, надел маску с трубкой и сделал несколько глубоких вдохов.
Вода была довольно теплой, при такой температуре можно плыть очень долго. Я надел ласты и перчатки с перепонками между пальцами. Сумка стала больше не нужна. Мои часы со светящимся циферблатом показывали 20 часов 15 минут по корабельному времени, я выбросил их позже, когда заметил, что они остановились.
Лайнер стремительно удалялся”.
Этот человек совершил самый мятежный побег, чтобы осуществить свою мечту...
|
| |
|
|
| etelboychuk | Дата: Вторник, 13.12.2016, 04:04 | Сообщение # 330 |
 старый знакомый
Группа: Пользователи
Сообщений: 45
Статус: Offline
| Молодец!
надеюсь с родными он всё обговорил...им ведь потом досталось от властей.
|
| |
|
|
|
