Дата: Пятница, 28.12.2018, 05:06 | Сообщение # 407
Группа: Гости
Ему было 16 лет и однажды он проснулся знаменитым. Парня забрасывали письмами со всех уголков Советского Союза, кто-то восхищался и благодарил, кто-то признавался в любви… Но кто мог знать, что ему отведено прожить ещё только 11 лет…
Отчим Никиты был режиссёром и потому, уже в 7 лет этот удивительно артистичный и раскованный мальчишка сыграл свою первую роль. Он подрабатывал и фотомоделью, перед камерой всегда чувствовал себя уверенно и раскованно. На его счету были уже 6 ролей, после которых он снялся в своей самой знаменитой роли в 1981 году у Ильи Фреза...
В повести Галины Щербаковой, по которой сняли картину, главную пару зовут Рома и Юля (своя версия Ромео и Джульетты), но в Госкино посчитали, что Галина возомнила себя Шекспиром и просто изменили имя для девочки, назвав героиню Катей. Катерину сыграла 23-летняя Татьяна Аксюта, она должна была играть роль влюблённой впервые школьницу. Но на роль Романа никак не могли найти подходящего актера. Съёмки вот-вот уже должны были начаться, как вдруг вспомнили о Никите Михайловском, которому тогда было 16 лет и утвердили его без проб. Удивительно, но Никита будто бы знал о любви намного больше, чем его опытная партнёрша…
После выхода картины нашлись и такие, кто посчитал этот фильм безнравственным и приписывали ему множество грехов. На тот момент фильм уже посмотрело 26 миллионов зрителей.
«Вам и не снилось…» был признан лучшим фильмом 81 года, опрос проводился журналом «Советский экран»...
В личной жизни у Михайловского события развивались очень быстро. Уже в 22 он стал отцом. Его друг, Борис Юхананов, вспоминает квартиру Никиты, и говорит, что она была настоящим приютом для питерского андерграунда. Никита действительно мог и умел любить. Его любви хватало не только на самых близких, но и на поклонниц - письма и звонки никогда не оставались без ответа...
Первый брак был недолгим, уже через три года пара развелась и Никита окунулся в новые отношения с художницей Катериной. Михайловский очень проникся живописью и тоже начал писать картины. Однажды они вместе с супругой устроили выставку, а все вырученные от неё деньги отдали детям, которые болели раком. Но на тот момент сам Никита был уже серьёзно болен и услышав свой диагноз не поверил собственным ушам...
В Лондоне ему сделали дорогостоящую операцию, деньги на лечение собирались всеми родственниками и друзьями, пришлось подключать и русских эмигрантов. Просили помочь саму Маргарет Тэтчер...
Но никакое лечение не помогло спасти Никиту, ему едва исполнилось 27 и ... он скончался…
Его любил весь Советский Союз, он был кумиром миллионов и ушёл так рано… Но пока картины с его участием смотрят и с удовольствием пересматривают его всегда будут помнить!
Дата: Четверг, 10.01.2019, 11:33 | Сообщение # 408
неповторимый
Группа: Администраторы
Сообщений: 1549
Статус: Offline
Елена Яковлева, знаковая актриса российского кино
Её творческая биография насчитывает свыше 100 фильмов и сериалов, а также несколько десятков спектаклей. Многочисленный лауреат премий «Ника», «ТЭФИ», «Золотой орёл» за роли в кино и сериалах. Полюбилась зрителям благодаря работам вфильме «Интердевочка» и сериалах «Петербургские тайны», «Каменская» ...
— О чём вам хотелось бы поговорить здесь, в Израиле?
— О том, что солнце светит, что цветёт всё потрясающе, что культурная жизнь кипит, несмотря на тревожную обстановку (я её, собственно, и не почувствовала). Иерусалим - просто потрясающий город, аналогов ему в мире нет. Когда вечером гуляли по старому городу, было ощущение, что мы перенеслись на тысячу лет назад. Узкие улочки, причудливая архитектура, всё окутано ароматами кофе, жасмина, роз... Забавно, но в Израиле русскому туристу не пропасть: создается впечатление, что по-русски говорит не пятая часть населения, а решительно все...
Первый раз в Израиль я приехала восемь лет назад, и с тех пор мы здесь регулярно бываем - раз или даже два раза в год. Иногда с гастролями, иногда просто отдыхаем. Где ещё так здорово отдохнёшь? В Мёртвом море купаться так чудно, утонуть невозможно, а кожа после этой целебной воды - как у младенца. Коралловые рифы в Эйлатском заливе поразили меня причудливостью форм и роскошью красок. Мне нравятся израильская пустыня, пляжи, тёплое море. Отдых в Израиле всегда насыщенный. Каждый раз приезжаем и открываем для себя что-то новое: древние Кумранские свитки, Соломоновы столбы, подводная обсерватория в Эйлате, Бахайские сады на горе Кармель, древние храмы - всего и не перечислишь. А какие рестораны в Израиле... Недаром говорят, что еда здесь - национальный вид спорта.
Впервые привезла сюда своего ребенка, когда ему года три было. Денис выскочил к морю и закричал: "Мама, смотри, какая большая лужа!" Я сняла с него сандалии, он побежал по песку: "Мама, теплый шнег, теплый шнег!" Нырнул в эту "большую лужу", хлебнул солёной воды и спрашивает: "А где огурчики?"...
Дата: Четверг, 17.01.2019, 08:27 | Сообщение # 409
неповторимый
Группа: Администраторы
Сообщений: 1746
Статус: Offline
Две жизни, две смерти Исаака Иткинда
Эдуард Тополь
В 1967 году в подмосковном Доме творчества кинематографистов «Болшево» молодой режиссёр-документалист из Казахстана Арарат Машанов показывал столичным мэтрам кинематографа свой 20-минутный документальный фильм «Прикосновение к вечности» — о знаменитом в тридцатые годы скульпторе Исааке Иткинде, пережившем свою официальную смерть.
На экране коренастый, полутораметрового роста, 96-летний, с огромной седой бородой старичок, похожий на Саваофа или рождественского гнома, деловито расхаживал среди огромных деревянных и гипсовых скульптур, работал по ним резцом, и глаза его блестели живым, молодым озорством. А диктор рассказывал в это время, что Исаак Иткинд был в тридцатые годы знаменит наравне с Шагалом, Эрьзей и Конёнковым и что скульптуры Иткинда стоят в музеях Франции, Западной Германии, США и... в кладовых-запасниках Русского музея в Ленинграде и Пушкинского музея в Москве. При этом кинокамера перекочевала в музейный запасник, и тут возникла самая впечатляющая деталь этого фильма. Мы увидели двухметровую деревянную скульптуру Александра Пушкина — это был юный, тонкий, стройный, вдохновенный и, я бы сказал, сияющий Саша Пушкин на взлете своего гения. Вся скульптура была — порыв, свежесть, жизнь, поэзия. А ниже, на постаменте, камера на секунду остановилась на короткой надписи: «Скульптор Исаак Иткинд. 1871–1938». И — всё. Диктор не сказал ни слова. Камера мягко ушла с этой надписи и снова показала нам жизнь Иткинда в Алма-Ате, но дальше уже весь фильм был освещён для нас смыслом этой короткой надписи: для всех музеев мира жизнь гениального скульптора Исаака Иткинда оборвалась в сталинских лагерях в 1938 году...
Спустя несколько месяцев я оказался в Алма-Ате в журналистской командировке. Красивый, как Вена, «город яблок» расположен неподалеку от китайской границы и окружён снежными пиками Памирских гор. Половина населения — казахи, вторая половина — русские, и огромное количество смешанных браков, от этого смешения на улицах полным-полно удивительно красивых девушек — с белой кожей и чуть раскосыми чёрными глазами... В Союзе казахских художников мне сказали, что Иткинд болен, простужен и живёт у черта на рогах — на окраине Алма-Аты в квартире без телефона. Но, глянув на мои «корочки» «Комсомольской правды», молоденькая секретарша Союза Наденька согласилась отвезти меня к нему. И вот уже такси катит в заснеженные алма-атинские «Черёмушки» — жилой массив из шестиэтажных блочных «хрущоб», наспех построенных в эпоху борьбы Хрущёва с катастрофическим жилищным кризисом в СССР. По дороге Надя рассказывает мне об Иткинде.
В 1944 году по Алма-Ате стали ходить слухи о каком-то полудиком старике — не то гноме, не то колдуне, — который живёт на окраине города, в земле, питается корнями, собирает лесные пни, из которых делает удивительные фигуры. Дети, безнадзорно шнырявшие по пустырям и городским пригородам в то военное время, рассказывали, что эти деревянные фигуры по-настоящему плачут и по-настоящему смеются…
Слухи эти через какое-то время стали такими упорными, что руководители Казахского художественного фонда решили посмотреть на эти «живые фигуры из пней». Несколько известных казахских художников, в том числе художник Николай Мухин, поехали на окраину Алма-Аты, на Головной Арык. Сейчас эта улица стала проспектом Абая, а тогда здесь пасся скот. Художники долго бродили по пустырю и, наконец, увидели то, что искали: в глиняном холме было сделано какое-то подобие землянки, узкий лаз вёл в глубину норы. Возле него валялись пни и куски дерева, ещё только тронутые резцом деревообработчика. Но художники — люди профессиональные — уже по этим первым наметкам поняли, что сейчас перед ними откроется нечто незаурядное... Они подошли к лазу, ведущему в глубину землянки. Оттуда доносилось лёгкое постукивание молотка по резцу. Кто-то из художников нагнулся и крикнул в нору: «Эй!» Маленький, седой, 73-летний старик выполз из землянки. Он плохо слышал и ужасно неграмотно говорил по-русски — у него был чудовищный еврейский акцент. Но когда он назвал художникам свою фамилию, они вздрогнули. Перед ними стоял Исаак Иткинд — скульптор, который ещё 8—10 лет назад был в СССР так же знаменит, как сегодня во Франции знамениты Марк Шагал и Пикассо. О нём писали тогда чуть ли не все газеты, с ним дружили знаменитые писатели и режиссёры — Максим Горький, Владимир Маяковский, Сергей Есенин, Всеволод Мейерхольд, Василий Качалов, его опекали столпы советской власти — нарком просвещения Анатолий Луначарский и первый секретарь Ленинградского обкома партии Сергей Киров. А выставки его скульптур были событием в культурной жизни довоенной России.
Теперь этот Иткинд, чьё имя стало для них хрестоматийным ещё в их студенческие годы, жил в какой-то кротовьей норе, голодал, питался корнями и подаянием и… создавал скульптуры. — Почему? Как вы здесь оказались? — спросили художники. — Меня арестовали в 37-м году и сослали сначала в Сибирь, потом сюда, в Казахстан. Теперь меня выпустили из лагеря, потому что я для них уже очень старый. Но выпустили без права возвращения в Москву. Они сказали, что мне дали пожизненную ссылку… — За что вас посадили? — За то, что я враг народа и японский шпион. Я продал Японии секреты Балтийского военного флота, — ответил Иткинд и спросил с непередаваемой еврейской интонацией: — Ви можете в это поверить?..
Конечно, они не могли поверить в то, что этот всемирно знаменитый скульптор, этот маленький гениальный гном с чудовищным еврейским акцентом — японский шпион и что он хоть что-то смыслит в военных секретах Балтийского флота. Но в 1944 году в СССР к людям, объявленным сталинским режимом «врагами народа», относились как к прокажённым. Поэтому в жизни ссыльного «врага народа» и «японского шпиона» Исаака Иткинда ничего не изменилось. Разве что один из посетивших его тогда художников — Николай Мухин — осмелился всё же влезть в его нору и вытащил из землянки большую деревянную скульптуру.
Это был эскиз «Смеющегося старика» — скульптуры, которая через два десятка лет станет одной из самых знаменитых работ Иткинда. — Мы заберём её в музей нашего Фонда, можно? — спросили художники. Иткинд разрешил, они погрузили скульптуру в машину и увезли, чувствуя себя почти героями — ведь они взяли в музей скульптуру у «врага народа»! «Иткинд стоял у входа в землянку и махал нам вслед рукой», — рассказывал впоследствии Николай Мухин. Он прожил в этой землянке ещё двенадцать — вы слышите: двенадцать! — лет. Лишь изредка и тайком навещал его Николай Мухин, снабжая кой-какими деньгами…
Затем была смерть Сталина, XX съезд партии, реабилитация миллионов «врагов народа». Иткинда к тому времени снова забыли напрочь. Да и кто станет годами заботиться о сосланном старике, когда вокруг такое творится — послевоенная разруха, затем новая волна арестов 1948 года. Даже только за общение с ссыльным «врагом народа» могли дать десять лет лагерей…
Как он жил эти годы, чем, и жил ли он вообще — этого никто не знал и никто не интересовался… Поэтому, когда зимой 1956 года в Алма-Атинский государственный театр пришёл бездомный, маленький 85-летний старик, никто не опознал в нём знаменитого скульптора Иткинда. В том, 1956 году, таких оборванных стариков, только что выпущенных из сибирских и казахских лагерей, были сотни тысяч. Часть из них рвалась из Сибири в свои родные города, в европейскую часть России, в Москву, в Ленинград, в Киев — к детям, к жёнам, к родственникам. Но ещё десятки тысяч уже никуда не спешили: у них не осталось в живых никого из родных, их забыли, бросили или предали в своё время их жёны и дети… Такие бродили вокруг бывших мест своего заключения или ссылки и искали тут работу. И все они, по их словам, были до ареста знамениты...
В Алма-Ате их было в тот, 1956 год множество: из карагандинских шахт, из медных рудников Джезказгана, из лагерей Актюбинска…
Маленький, бездомный, похожий на гнома старик упросил директора Алма-Атинского театра взять его на работу рисовать декорации и размалёвывать задники. Он сказал, что теперь, когда с него сняли звание «врага народа» и запрет жить в больших городах, он всё равно не поедет в Москву или Ленинград — не к кому. А здесь, в Казахстане, он уже привык, обжился. И директор театра принял его на должность маляра с окладом 60 рублей в месяц и даже предоставил ему «жильё» — топчан под театральной лестницей, где обычно грелась у печки театральная вахтёрша Соня Ефимовна…
Два года старик лазил по театральным стремянкам, размалёвывал задники и декорации для спектаклей по эскизам местного художника. А в свободное от работы время бродил по окрестностям Алма-Аты и на попутных грузовиках и самосвалах приволакивал в театральный подвал огромные пни и коряги. Вскоре все алма-атинские водители грузовиков знали, что в городском театре есть какой-то старый чудак, который за деревянную корягу или пень дает три рубля на бутылку водки. Само собой, пни и коряги стали прибывать в театр чуть не со всего Казахстана.
И по ночам Исаак Иткинд, вооружившись резцом, молотком и стамеской, принимался за работу в подвале... Никто не мешал ему и никто, кроме вахтёрши театра Сони Ефимовны, не слышал стука его молотка по резцу. Только через два года новый молодой художник театра заглянул в подвал и ахнул: здесь стояли два десятка уникальных деревянных скульптур, сделанных наверняка крупным, если не великим мастером. Он спросил у старика, как его фамилия, и вспомнил, что слыхал её в художественном институте на лекциях по истории советского изобразительного искусства. Конечно! Это же была знаменитая в тридцатые годы тройка скульпторов по дереву — Конёнков, Эрьзя и Иткинд. Конёнков жив, он стал академиком, Эрьзя умер, а Иткинд…
Так в Казахстане «опять» нашли Исаака Иткинда.
Молодые художники Алма-Аты потянулись в театральный подвал поглазеть на воскресшую из мёртвых знаменитость. Молодой и деятельный казахский поэт Олжас Сулейменов и ещё несколько известных писателей и художников стали хлопотать, чтобы старика приняли в Союз художников, а затем… затем к Иткинду пришла слава. Правда, слава местного, казахского, масштаба.
То было время освоения целинных земель. Хрущёв объявил, что через двадцать лет СССР догонит и перегонит Америку по производству зерна, молока и мяса на душу населения. Особую роль в этой гонке он отвёл освоению диких целинных земель Казахстана, куда были брошены несколько миллионов молодых рабочих и миллиарды рублей, целинные земли Казахстана должны были накормить Россию хлебом. И поэтому здесь как грибы стали расти новые города и посёлки — Целиноград, Павлодар, Семипалатинск.
Хрущёв не скупился на деньги для этих городов, в них возникали даже свои музеи и художественные галереи. Составителями коллекций и выставок для этих музеев были молодые искусствоведы, выпускники Московского и Ленинградского художественных институтов. Они-то, узнав о воскресшем Иткинде, и скупали у него скульптуры для своих музеев... Затем Иткинда приняли в Союз художников Казахстана, он получил премию ЦК Ленинского комсомола Казахской республики и — даже! — двухкомнатную квартиру на окраине Алма-Аты.
Конечно, эта борьба казахской молодой интеллигенции за Иткинда имела свой подтекст. Мол, русские в Москве погубили великого скульптора, а мы, казахи, спасаем его для истории! И они действительно его спасали, они его буквально вытащили из-под чёрной лестницы, наградили премией и переселили в человеческую квартиру. Более того, они добились, что городской военкомат разрешил Иткинду устроить мастерскую в подвале-бомбоубежище того дома, где он получил квартиру. И они сняли о нем фильм… Тут мой гид Наденька прервала свой рассказ и сказала, что надо бы купить бутылку сладкого вина — Иткинду хотя и 96 лет, но рюмку сладкого вина он выпьет с удовольствием. И вообще, сказала Надя, старик любит, когда к нему приезжают с вином и молоденькими девушками... — Два месяца назад, — продолжала она с улыбкой, — Иткинд попал в больницу с воспалением лёгких. Я приехала навестить его и стала помогать медсестре везти его на кровати из палаты в рентген-кабинет. У него была температура 39,2°, но — представьте себе! — когда он по дороге в коридоре больницы открыл глаза и увидел, что его кровать катят две молоденькие девушки, что-то зашевелилось под простынёй — там, знаете, ниже живота…
Конечно, я остановил такси у магазина, купил бутылку вина, а потом мы ещё минут двадцать ехали по заваленным снегом алма-атинским улицам… Но вот мы у Иткинда. В холодной двухкомнатной квартире, на кровати у окна лежал совсем даже не седобородый Саваоф, а безбородый, с редкой седой шевелюрой старичок, очень похожий не то на беса, не то на домового с картины Врубеля «Пан». Это и был Иткинд. Его ворчливая и неряшливо одетая жена — та самая бывшая вахтёрша театра Соня Ефимовна, — недружелюбно косясь на молоденькую Наденьку, поставила чай… Но Иткинд, увидев Наденьку, словно воспрял над постелью. Его глаза тут же засветились, помолодели, морщинки на круглом, как печёное яблоко, лице заиграли. Он взял Надю за руку, усадил возле себя на кровать и сказал ей всё с тем же сильным, неизжитым еврейским акцентом: — Вчера мне привезли прекрасное дерево! Ой, какое дерево! Ой! Идём, я покажу, оно на улице под снегом. Если ты будешь мне позировать, я сделаю из него скульптуру «Весна»! Идём! Идём! И несмотря на наши протесты, встал, надел ватник и брюки, сунул ноги в валенки и повёл нас во двор. Там он буквально с вожделением ходил по снегу вокруг толстенной пятиметровой деревянной коряги, приговаривая: — Ви видите? Нет, ви только посмотрите, какое замечательное дерево! Ой, какое дерево! Надя, ты будешь мне позировать? Это будет «Весна», настоящая! Ой, какую я сделаю «Весну»! Ой, какую!.. Затем он повёл нас в подвал-бомбоубежище, и я увидел здесь метровую, из гипса, голову Максима Горького; тридцатилетнего, из дерева, Александра Пушкина, десяток разнокалиберных деревянных девичьих торсов с единым названием «Весна» — воздушных, словно летящих, и… почти метровую, из гипса, голову Ленина. Тут я не удержался и спросил: — Вы лепите Ленина?! ВЫ?! После того, что почти тридцать лет отсидели? — Да, — сказал он. — Но у меня ещё не получается так, как я хочу…
И я стал приезжать к Исааку Иткинду каждый вечер, не забывая прихватить с собой бутылку сладкого вина, а также Надю или какую-нибудь другую молоденькую девушку. Пригубив вино и остро, молодо поглядывая на смазливую гостью, Иткинд охотно и подробно рассказывал мне свою жизнь, и я записывал, понимая, что записываю уникальный роман, достойный пера Лиона Фейхтвангера или Стефана Цвейга.
…Исаак Иткинд родился 9 апреля 1871 года в хасидском местечке Сморгонь Вильненской губернии. Его отец Яков был хасидским раввином, и Исаак, конечно, пошёл по стопам отца — разве могло быть иначе в семье наследственных хасидских раввинов? Он окончил ешиву, стал, как и отец, раввином, но в 26 лет ему в руки случайно попалась книга о знаменитом в то время скульпторе М. Антокольском. В этой книге были иллюстрации, и среди них — фотографии известных горельефов Антокольского «Портной» и «Вечерний труд старика». Иткинд тут же узнал в этих стариках своих местечковых знакомых — точно такой же портной был у них в Сморгони, и точно так же другой старик, высунувшись в окно, щурился при вечернем свете, чтобы в лучах закатного солнца продеть нитку в иголку…
Эта книга, которую он читал по слогам, поскольку она была издана на русском, не давала покоя Исааку. Оказалось, что знаменитый Антокольский, который потрясал зрителей такими мощными скульптурами, как «Иван Грозный», «Спиноза» и «Христос перед судом», этот самый Антокольский — тоже еврей, больше того, земляк Иткинда, из Вильно. Молодой раввин не находил себе места…
А в это время в местечке завершалась очередная маленькая местечковая драма: местный богач Пиня, владелец скобяного магазина, выдал наконец замуж свою единственную дочь горбунью Броню.
— О, это была очень длинная история, — рассказывал Иткинд. — Никто не хотел жениться на Броне — такая она была уродина ... меньше меня ростом и горбунья, вы можете себе представить. Пиня давал за неё очень большое приданое, но даже приказчики в магазине Пини, которые могли за грош продать чёрту душу, и те отказывались от Брони. Но был у нас в Сморгони грузчик Хацель. Богатырь, как говорят русские. Он поднимал два куля с мукой. Бревно в десять пудов взваливал на плечо и один тащил куда надо. Но — шлимазл. Вы знаете, что такое шлимазл? Дети кричали ему на улице: «Ханцель! Я тебе дам две копейки! Сделай коня!» И Ханцель, который зарабатывал в два раза больше других грузчиков, становился на четвереньки, дети залезали ему на спину, и он катал их по местечку, как конь. Не из-за денег. А потому что никому не мог отказать. Он был больше, чем добрый, он был шлимазл... И вот когда все местечковые женихи отказались от Брони, её отец Пиня пришел к Ханцелю. И Ханцель не отказал Пине. И была свадьба. И молодые шли по местечку —огромный, в два метра ростом, Ханцель и маленькая горбунья Броня. Я видел, как они шли по улице и не знал, смеяться мне или плакать. Я сидел и ни о чём не думал. Просто мял в руках глину и опомнился только тогда, когда на столе передо мной оказались фигурки этих молодых — Ханцеля и Брони.
После этого я совсем потерял голову. Я бросил синагогу и уехал в Вильно. Я хотел учиться на скульптора, но нашёл себе только работу ученика переплётчика. Через два года я вернулся в наше местечко, но наши хасиды уже считали меня почти гоем — ведь я бросил религию, я потерял Бога. Больше того, я лепил из глины людей, а это запрещено еврейской религией, никто не имеет права делать то, что делал Бог… Вы не устали? — Нет, мы не устали, мы слушаем… — Всё-таки давайте выпьем ещё по рюмочке… Красавица, вы будете мне позировать?..
Хасиды Сморгони считали его отщепенцем, изгоем. Старики плевались, проходя мимо его дома. Но однажды к ним в дом вошёл их местный писатель Перец Гиршбейн. Он молча осмотрел скульптуры Иткинда и ушёл. А через несколько дней в газете появилась статья Гиршбейна. Он писал о том, что в Сморгони живёт самородок, который создаёт шедевры. И те самые хасиды, которые оплёвывали калитку дома Иткиндов, послали по местечку выборного. Выборный ходил из дома в дом, показывал неграмотным ремесленникам газету со статьей об Иткинде и собирал деньги, чтобы «этот шлимазл Исаак» мог поехать учиться «на настоящего скульптора». И он уехал — сначала в Вильно, в Вильненское художественное училище, а потом в Москву...
— Евреям тогда было запрещено жить в больших городах, тем более в Москве, — рассказывал Иткинд. — Только молодые еврейки, если они регистрировались в жандармерии как проститутки и получали «жёлтый билет», могли жить в Москве. И поэтому тогда было много молодых еврейских девушек, которые формально регистрировались как проститутки, а сами шли учиться в институт или устраивались на работу. Но каждые полгода им нужно было проходить перерегистрацию в жандармерии. И тогда они съезжали с одной квартиры, находили себе комнату в другом районе Москвы и шли в другой полицейский участок, как будто они только что приехали и хотят стать проститутками. Вот у этих девушек я и жил — то у одной, то у другой — и пошёл сдавать экзамен в Московское художественное училище живописи, ваяния и зодчества. Известный профессор, скульптор-монументалист Сергей Волнухин, чьи работы до сих пор украшают Москву и Питер (например, памятник русскому первопечатнику Ивану Федорову в самом центре Москвы, у Кремля), дал Иткинду экзаменационное задание — изваять скульптуру женщины. Никогда до этого Иткинд не видел голую натурщицу: откуда им взяться в Сморгони? Но молодой раввин преодолел и это «препятствие». Два месяца он жил, где попало, скрываясь от полиции, и через два месяца представил свою работу профессору... — Волнухин ничего мне не сказал. Он вызвал фаэтон, погрузил мою скульптуру в этот фаэтон и повез её к Максиму Горькому. Горький уже тогда был знаменитым писателем и ему так понравилась моя работа, что он сел в этот же фаэтон, и они вдвоём с профессором поехали к московскому градоначальнику. Они просили этого градоначальника разрешить мне жить и учиться в Москве. «Еврей — талантливый художник?! Не может быть! — сказал им этот градоначальник. — Евреи могут быть талантливы в коммерции, это я понимаю. Но не в искусстве!» И он отказал самому Горькому, вы представляете? Но я остался в Москве — нелегально. Днём я работал слесарем, ночью лепил, и жил то здесь, то там, и скоро стал знаменитым, правда! Потому что Горький ходил везде и говорил: «Иткинд, Иткинд, Иткинд…» И он сделал меня знаменитым. Люди стали покупать мои работы, даже Савва Морозов купил мои работы! У меня были выставки, меня приняли в Союз художников. А потом была революция. Ой, как я обрадовался! Ведь теперь я мог свободно жить в Москве, без разрешения полиции — полиции уже не было! Правда, скоро начался голод. Ну и что? Всё равно я очень много работал. Я сделал тогда свои лучшие вещи — «Мой отец», «Раввин», «Тоска», «Талмудист», «Цадик», «Еврейская мелодия», «Каббалист»… Сорок две мои скульптуры были в 1918 году на моей персональной выставке в еврейском театре «Габима». Брат Теодора Рузвельта приезжал тогда в Россию, он был на моей выставке, а потом пришёл в мастерскую и купил все работы, какие были в мастерской. Он звал меня в Америку, тогда было очень просто уехать в Америку. Он сказал, что в Америке я буду очень знаменитый, и буду зарабатывать миллионы. И вы знаете, что я ему ответил? Я сказал ему, что другие художники могут уезжать в Америку, потому что они и при царе были в России людьми. А я при царе был человеком только до шести вечера, а после шести вечера меня мог арестовать любой полицейский. А сейчас, когда революция сделала меня человеком и после шести вечера, разве я могу уехать? Так я ему ответил… А голод? Что голод! Когда начался настоящий голод, Максим Горький выхлопотал для меня у наркома Луначарского профессорский паёк — талоны на сушёную воблу и хлеб. Правда, когда я пришёл в Цекубу, там надо было заполнить какую-то анкету, а я не умел писать по-русски. Конечно, комиссар не мог поверить, что профессор не умеет писать по-русски. Они решили, что я жулик, и посадили меня под арест. Но потом им позвонил Луначарский, и меня освободили и дали мне паёк…
Следующие двадцать лет были, пожалуй, самыми счастливыми в жизни Иткинда. Это не значит, что они были безоблачными. В голодные послереволюционные годы он голодал, потому что обменивал свой профессорский паёк на гипс и дерево. В 1926 году у него открылось кровохарканье, и по совету Михоэлса — великого еврейского артиста, Иткинд уехал на юг России, на Чёрное море, в Симферополь. Здесь он тоже скитался без крова и перебивался временными заработками и мелкими гонорарами. Но он много работал, он сутками не выходил из своей мастерской на чердаке какого-то дома, внизу которого по прихоти судьбы находилось Симферопольское отделение ГПУ — так в те годы называлось КГБ. На этом чердаке он сделал уникальную, потрясающую зрителей своей мощью скульптурную композицию «Погром». В 1930 году в «Красной газете» появилась огромная статья об Иткинде, журналист писал: «Я видел у скульптора фотографию «Погрома» — огромной скульптурной группы, погибшей во время пожара в его мастерской. Это в самом деле потрясающей выразительности вещь. Выставленная на площади, она могла бы силой художественного воздействия делать больше в борьбе с антисемитизмом, чем десять тысяч логических и моральных доводов против неё…»
И это была не единственная статья об Иткинде, их было много, и все они были увенчаны вот такими драматическими заголовками: «Голодный скульптор», «Почему голодает скульптор Иткинд?», «Художник, которого нужно поддержать»... Но даже при таких заголовках, кричащих со страниц советских газет о том, что голодает великий скульптор, — это была слава, признание. В 1937 году в России отмечали столетие со дня гибели Александра Пушкина и Эрмитаж объявил конкурс на лучшую скульптуру Пушкина. На выставке были представлены сотни работ...
Первую премию получили три скульптуры Иткинда — «Юный Пушкин», о которой я уже рассказывал в начале этой главы, «Александр Пушкин» — поэт в последние годы своей жизни и «Умирающий Пушкин» —простая и феноменальная работа: голова умирающего поэта на подушке. Эту работу не передать словами! Вы видите лицо человека, который уже успокоен смертью — закрыты глаза, мертвенно распрямились морщины на лбу, и только уголки губ ещё терзает жуткая боль… Боль и горечь…
— Когда я работаю, — заметил Иткинд, — я думаю: это будет моё самое лучшее. А закончу — и мне уже не нравится. Думаю: надо было сделать не так, а так. Но умирающий Пушкин — это было очень хорошо! Потому, что я его понял, я понял, как он умирал, как мучился. Я лепил его лицо и сам плакал. Я думал, что сам заболел. Жена испугалась, послала за доктором…
Слушайте, я так долго живу, так долго… Я каждое утро просыпаюсь, открываю глаза и удивляюсь: неужели я ещё жив? Я думаю, что должен обязательно попасть в рай — ведь там будет много обнажённой натуры и райского дерева. Мне их всегда так не хватало на земле. И будет сколько угодно свободного времени. Но вы знаете, я всё равно боюсь умереть. Я прожил почти сто лет, а всё равно боюсь. Знаете почему? А вдруг рядом со мной похоронят старушку лет восьмидесяти — и я всю вечность должен лежать с ней?! А? Это сейчас у меня жена старая, только на тридцать лет младше меня, — вы же видели её, это Соня, которая в театре вахтёршей работала. Ей ничего не нужно — только деньги, деньги! Старая потому что! А тогда, до ареста, до 37-го года, у меня была молодая жена, 26 лет ей было, ой, какая красавица, ой! Журналистка! Мне было 66 лет, а ей 26, вы представляете?! Даже сорок, а не тридцать лет разницы, но это было совсем другое дело. Как она меня любила, ой как любила! Она же за мной в Сибирь поехала, в лагерь. Через проволоку хлеб мне давала… А потом умерла от тифа. Здесь, в Казахстане…
И Иткинд, только что смеявшийся над смертью, голодом, раем и адом, тихо сел на пень, старую узловатую деревянную корягу, и, казалось, слился с ней, сам стал скульптурой вечности. И только руки его —маленькие, тёмные, крепкие руки — почти машинально бродили по узлам и суставам этой живой для него коряги, нащупывали в ней что-то — то, что завтра оживёт под его резцом для всех… Я смотрел на его руки, и он перехватил этот взгляд. — Жалко, что я больной и не могу работать. Я не могу не работать. Тут недавно умер один режиссёр. Он раньше часто приходил ко мне, и я видел, что он скоро умрёт. Потому что ему уже не давали работать. Режиссёр — это очень плохая профессия. Один не можешь работать. А у меня очень хорошая профессия, никто не может отнять у меня работу. Вы знаете, почему я выжил в тюрьме? Они арестовали меня, посадили в Петропавловскую крепость, в подвал, в одиночку, и восемь месяцев следователь КГБ бил меня каждый день, даже выбил мне барабанную перепонку в левом ухе. Всё требовал, чтобы я написал, что я японский шпион и какие секреты Балтийского флота я продал в Японию. А я не мог это написать, потому что я не умел писать по-русски. И тогда они меня снова били, и снова… Вы знаете, как я выжил? Я выжил потому, что у меня очень хорошая профессия. Они давали мне один кусочек чёрного хлеба в день. Утром давали кусочек хлеба — на весь день. Но я не ел этот хлеб до ночи. Я целый день лепил из него фигурки. Только вечером перед сном я ел этот хлеб. Назавтра они меня снова били, но хлеб всё-таки давали, и поэтому я мог целый день лепить и не думать о них. Понимаете, я о них не думал! Они меня пугали, а я не думал о страхе, я лепил. А те, кто думал о них целый день, те писали им сами на себя, признавались, что они шпионы или замышляли Сталина убить. И тогда их сразу расстреливали. А я ничего не написал, и меня отправили в Сибирь, в лагерь. Там мне было совсем хорошо — я работал на лесоповале, и вокруг было много дерева, и я мог по ночам резать по дереву и делать разные скульптуры, и снова не думать о страхе. Конечно, когда умерла моя жена, про меня все забыли, даже сын. И стало уже не так хорошо. Особенно когда отослали сюда, в Казахстан. Здесь за дерево нужно было платить…
Я слушал Иткинда и пытался представить себе тот путь, который прошёл этот маленький великий старик из девятнадцатого века в двадцатый...
Из еврейского гетто в Вильненской губернии, из раввинов местечковой синагоги — к нелегальной жизни у московских проституток. А потом с высот славы — в каменные подвалы Петропавловской крепости, самой знаменитой русской тюрьмы, где ещё в восемнадцатом веке сидели царские преступники. Восемь месяцев каменной сырой одиночки, каждый день — избиения и кусок чёрного хлеба на весь день. И дальше — сибирские и казахские лагеря, полное забвение всеми на 30 лет. 30 лет — это же целая жизнь!..
В том же 1967 году, когда я познакомился с Иткиндом, на Западе вышла и стала международным бестселлером книга «Папильон» — мемуары французского каторжанина Генри Чаррьери, где были описаны приключения и муки Папильона в каторжных тюрьмах во Французской Гвинее и его героические попытки бежать с каторги. Как и Иткинд, Папильон тоже отсидел однажды несколько месяцев в тёмной каменной одиночке, получая лишь кусок чёрного хлеба на весь день. И — как Иткинд! — он не съедал этот хлеб утром... он делил его на части, чтобы продержаться на этом хлебе весь день. Конечно, он не был скульптором и не лепил из этого хлеба фигурки, у него была другая страсть, которая помогла ему выжить, — мечта о побеге и мести французскому прокурору, который послал его на каторгу. Эту книгу перевели почти на все языки мира, были проданы миллионы экземпляров её в твёрдой и мягкой обложке, критики и читатели сравнивали Папильона с графом Монте-Кристо, и в Голливуде сделали по этой книге фильм с Энтони Куином в главной роли...
Исаак Иткинд прошел сквозь те же испытания, что и Папильон, но не в тропиках Французской Гвинеи, а в сталинских тюрьмах, в сибирских и казахских лагерях. Он попал на эту каторгу не молодым здоровяком, как Папильон, а 66-летним. Выжить и победить КГБ ему помогли не мечты о побеге и мести, а его призвание. Практически, все эти 30 лет он так и был в побеге от них — от следователей, от палачей, от страха, от сталинского террора. Он бежал от них к куску хлеба, из которого мог лепить, к коряге и пню, из которых он создавал скульптуры, живя даже под землей, как крот… Он был свободен — от социализма, тоталитаризма, сталинизма. И теперь он рассказывал мне об этом так просто и буднично, как мог бы, наверно, сыграть только Энтони Куин, если бы он знал о существовании Исаака Иткинда…
— А теперь в Алма-Ате мне снова стало совсем хорошо жить, — сказал мне Иткинд. — У меня теперь очень много дерева — вы видите? Мы сидели с ним в его «мастерской» — в холодном бомбоубежище, Иткинд был в валенках и телогрейке, но я видел, что он и вправду доволен тем, что у него есть, — так любовно смотрел он на деревянные колоды, пни и коряги, которые лежали вокруг нас на полу его мастерской и там, на улице, под снегом, — лежали, ожидая его рук и резца.
— Да, мне здесь очень хорошо. У меня много дерева и много работы придумано. Ко мне приходит молодежь, смотрят, как я работаю. И ко мне приходят евреи из синагоги, и я диктую им на идиш свою книгу. Книгу о смысле жизни. Ведь в жизни во всем есть смысл. Например, когда у женщины рождается ребёнок, у неё появляется молоко, правда? Ни раньше, ни позже. Всё в природе имеет свой смысл и всё правильно придумано. И мне нужно работать. Человеку нужно работать, делать своё дело — в лагере, в тюрьме, всё равно. Тогда он живёт — это тоже природой придумано. Или — Богом… Да, я сейчас много думаю о природе и о Боге, еврейском Боге, от которого я бежал семьдесят лет назад…
Исаак Иткинд, знаменитый скульптор, чьи работы стоят в лучших музеях мира, а также в музеях Семипалатинска, Павлодара, Целинограда, Алма-Аты и лежат в подвалах ленинградского Русского музея, Эрмитажа и московского Пушкинского музея, стал после своего девяностолетия членом Союза советских художников и получил звание «Заслуженный деятель искусств Казахской Советской Социалистической Республики». Он умер в Алма-Ате 14 февраля 1969 года, в возрасте 98 лет. Я надеюсь, что старые евреи Алма-Атинской синагоги сохранили продиктованную Иткиндом перед смертью книгу о смысле жизни.
Р.S. Недавно, в марте 2011-го, в Москве я встретился с Аркадием Наумовичем Иткиндом, профессором экономики и внуком Исаака Иткинда. Мы сидели в «Пирамиде» на Тверской, пили зелёный чай, говорили о его великом деде и о том, что надо бы сделать фильм — полнометражный документальный фильм о великом скульпторе ХХ века Исааке Иткинде, фильм, который должны увидеть не только в России, но и во всех цивилизованных странах. И ещё нужно вытащить из запасников его работы, собрать их в одну передвижную выставку и повезти по миру. И тогда, я уверен, у Исаака Иткинда появится третья жизнь, вечная…
Менахем Бегин, во времена мандата, когда британцы, зверея, ввели порку заключённых, ответил тем же, похитив и выпоров четырех английских офицеров. «Четыреста лет, — указал он в специальном заявлении, — вы безнаказанно секли туземцев в ваших колониях. Из-за своей глупой спеси вы считаете евреев такими же туземцами. Вы ошибаетесь. Евреи не зулусы. Вы не будете пороть евреев на их родине. И за каждого выпоротого двое британских офицеров будут выпороты публично». И порки прекратились...
Британцы начали вешать... НО ... Бегин не остался в долгу, в ответ на очередную казнь повесив двух британских сержантов...
После чего во все печатные издания территории пришло официальное сообщение, что «двое британских граждан были преданы суду по обвинениям в (1) незаконном въезде в страну, (2) службе в преступной террористической организации, известной как оккупационная британская армия, ответственная за пытки, убийства и депортации, (3) незаконное владение оружием. Признанные виновными по этим обвинениям, они были приговорены к повешению. Прошение о помиловании отклонено. Это не месть за казнь трех еврейских солдат, это обычный судебный факт».
Событие впечатлило. Всех. В Англии на улицах бесновались толпы патриотов, требовавших «страшной мести». Парламент дул в ту же дуду. Арабские лидеры хихикали в кулак, тихо злорадствуя и комментируя в стиле «нас тоже вешали, но мы ж с пониманием».
Взбешённый Вейцман и испуганный Бен-Гурион подняли на поиски «презренных убийц» всю «Хагану».
Что же до Бегина, то он, выждав время, дал пояснения уже от себя: «Мы не признаём двойных стандартов войны. Если британцы решили, что их уход должен случиться на фоне виселиц, под плач отцов, матерей, жён и возлюбленных, мы проследим, чтобы в этом не было никакой расовой дискриминации. Виселицы не будут все одного цвета. За каждую будет уплачено в полном объёме». И британцы перестали казнить.
А когда всё же приговорили к смерти двух пленных боевиков, Бегин объявил, что ответит казнью шести британских офицеров, и приговор был отменён. А тех крутых парней из прошлого и народ любил, и враги боялись.
Дата: Вторник, 05.03.2019, 10:56 | Сообщение # 412
добрый друг
Группа: Пользователи
Сообщений: 217
Статус: Offline
Рене Мальтет родился 8 мая 1930 года в городе Ламбаль, Франция. Заниматься фотографией начал ещё в 16 лет, а через пять лет переехал в Париж и стал помощником режиссёра. В 1952-м начал сотрудничество с такими известными мастерами французского кино, как Жак Тати (Jacques Tati) и Клод Барма (Claude Barma). Это было сложное время, поэтому, чтобы выжить, приходилось работать одновременно на нескольких работах.
Творчество Рене основано на несоответствии и неожиданности. В его работах всегда присутствует юмор, однако это не просто изображение, а часто и философское послание зрителю...
Мастер французского фотоюмора Рене Мальтет умер 8 ноября 2000 года.
Фотограф, поэт, юморист, Рене Мальтет обладал талантом улавливать смешные и курьезные ситуации из повседневной жизни. Интересный факт, что устаревшее значение его фамилии во французском языке — «вздорный человек», что в некотором смысле соответствует его необычной творческой фантазии. Комические, поэтичные, с тонким юмором фотографии Мальтета публиковались в различных изданиях по всему миру и участвовали во многих выставках.
Дата: Понедельник, 11.03.2019, 05:16 | Сообщение # 413
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 563
Статус: Offline
«Лежал бы ты – читал бы я»
Александр Сергеевич Пушкин советовал: "... Как мысли чёрные к тебе придут, / Откупори шампанского бутылку / иль перечти "Женитьбу Фигаро". Не споря с классиком, я бы посоветовал, если вас за сердце меланхолия взяла, а за голову депрессия схватила, прогуляться по кладбищу. Я не кощунствую и не ёрничаю.
Для начала вот такая история: Однажды писатель Стефан Цвейг пошёл на кладбище. Но не для того, чтобы посетить могилы родных и близких, или набраться вдохновения. Он решил там покончить жизнь самоубийством... Подыскивая подходящее место, Стефан Цвейг прочёл несколько эпитафий (надгробных надписей). Они так рассмешили писателя, что чёрные мысли покинули его. Цвейг передумал сводить счёты с жизнью, и благополучно вернулся домой.
Поэтому я и советую меланхоликам, людям, подверженным депрессии, прогуляться по кладбищу. Свежий воздух и тишина никогда и никому ещё не повредили, а если человек при этом улыбнется, читая забавные эпитафии – польза будет двойной.
Не называя, естественно ни места захоронения, ни фамилии усопшего, приведу несколько примеров современных эпитафий с "философическим" уклоном. "Дороги строим мы, но вот беда – дороги все приводят нас сюда"; "Жить как все мне скучно. Мне и смерть игрушка";"В колыбели – младенец, покойник – в гробу. Вот и всё, что известно про нашу судьбу"; "Я о ней мечтал всю жизнь. Наконец, мои мечты сбылись"; "Вы ещё в гостях, а я уже дома"; "Лежал бы ты – читал бы я"; "Все мы сидим в сточной канаве, но некоторые из нас смотрят на звезды". Покойный, на чьей могиле высечена последняя надпись, под словом "некоторые" явно имел в виду самого себя. Иногда усопшие после смерти задают себе и нам неразрешимые вопросы. Например, "А если там и вправду бог?"
Кроме "философического" уклона есть в искусстве эпитафий и своя, не лишённая горечи, настоящая философия. На ней мы не будем останавливаться. Приведём лишь высказывание известного мастера афоризмов Пола Элриджа – "Когда читаешь эпитафии, кажется, что спасти мир можно, только воскресив мёртвых и похоронив живых"...
Американский актёр озвучки Мел Бланк, работавший в студии Warner Bros. и подаривший голоса Багзу Банни, Даффи Даку, Поросёнку Порки, Фогхорну Легхорну, Спиди Гонсалесу и многим другим персонажам мультфильмов, выбрал в качестве эпитафии знаменитую фразу «That?s all folks» («Вот и всё, ребята!»), звучавшую в конце каждой серии мультсериала.
... Жанр эпитафии – один из самых древних в литературе. Основателем его считается великий древнегреческий поэт-лирик Симонид Кеосский. Он сочинил эпитафию на памятнике 300 спартанцев, погибших в битве с персами при Фермопилах в 480 г. до н.э. А вот одна из известнейших древнеримских надгробных надписей: "Гражданин Люций Вирий. Не был. Был. Никогда не будет". Величественно, лаконично и со вкусом.
Некоторые великие и знаменитые люди считали, что эпитафии к собственной смерти следует составлять заранее. Ведь неизвестно, какую надпись на твою могилу придумают потомки. Например – Уинстон Черчилль: "Я готов встретиться с Господом. Готов ли он к встрече со мной – это другой вопрос". Фрэнк Синатра: "Лучшее впереди". Александр Суворов: "Здесь лежит Суворов".
Казалось бы, там, где смерть, нет места для юмора. Но так уж повелось, что даже при составлении надписей на памятниках люди позволяют себе улыбнуться. "Я знаю, что мои слёзы не оживят тебя, поэтому я плачу"; "Теперь я уверена, что ты спишь один"; "Я не роза, не мимоза, не завяну никогда"; "Ашот Папинян. Пил 60 лет. Умер. Петрос Акопян. Пил 72 года. Умер. Акоп Петросян. Не пил 6 дней. Умер." «Дорогая мама! Ты так рано ушла от нас! Благодарные дети».
Одно из мест "вечного покоя" благодаря "надгробному юмору" ЮНЕСКО даже признало памятником мировой культуры. Речь идет о скромном погосте в румынском городе Сапинте, всего – пять тысяч жителей... Известным на весь мир Сапинте стал благодаря фантазии и смекалке одного из горожан по имени Ион Патрас. В 1932 году этот человек начал мастерить кресты для местного кладбища, но не просто мастерить, а ещё и вырезать на них эпитафии и карикатуры на усопших. Патрас просил людей, чтобы они сочиняли надписи на свой надгробный памятник ещё при жизни (Не всегда же великим и знаменитым это делать). Если же умерший "не успевал", мастер вступал с его родственниками в переговоры по поводу эпитафий, а также часто делал надписи по своему усмотрению и вкусу.
Сегодня на скромном кладбище румынского городка Сапинте стоят шестьсот синих, жёлтых и красных деревянных крестов. Почти на всех есть забавные карикатуры. Рядом с каждой картинкой – короткая, часто в рифму, надпись от первого лица на грубоватом деревенском жаргоне. После кончины Иона Патраса дело его не умерло - от уже несколько десятков лет обязанности "надгробного мастера" старательно исполняет местный житель Думитро Поп. Вот две из сотен эпитафий. "Неужели тот дурной таксист (будь он проклят!) во всей Румынии не нашёл место, где запарковать свою машину, кроме как прямо перед моим домом, где меня и переехал"; "Лежал в кровати, и ударила в меня молния. Рано отправился в сырую землю. Эх ты, смерть-предательница!"
... Похоронная культура со временем меняется, возникают новые традиции. Это касается и надписей на памятниках. В Болгарии например, на надгробных плитах пишут чуть ли не подробную биографию усопшего. А вот у японцев информация о покойнике считается делом сугубо личным. На современных японских памятниках размещают специальные коды. При помощи мобильного телефона оттуда можно сканировать сведения, кто здесь захоронен, включая даты жизни и смерти, эпитафию и даже изображение покойного.
Некоторые позволяют себе сочинять довольно ехидные эпитафии на могилах своих близких. "Здесь покоится моя дорогая жена. Боже, прими её с такой же радостью, с какой я отправил её к тебе"; "Он был примерным мужем, хорошим отцом, но плохим электриком"; "Покойся с миром. Теперь ты в руках Бога. Господи, следи за своим кошельком"; "Дорогая мама! Вечная тебе память. От твоих сыновей (кроме Александра, который не сбрасывался"). Вероятно, непутевый Александр не дал денег на памятник матери, и братья это ему не простили...
Да, похоронная культура меняется и перестраивается. Особенно это стало заметно в России во время и после "перестройки", когда на кладбищах появились целые участки, где похоронены рядовые бандюганы из криминальных группировок, "авторитеты", "смотрящие" – "братва в натуре"...
Фантазия у "братков" небогатая. Они часто хоронят "пацанов" не под их фамилиями, и на памятниках есть только короткое "погоняло", то есть кличка: "Лимонад", "Сухой", "Чижик", "Шнифер", "Дракон", "Монах", "Лева-"сиська". На могиле последнего, правда, изображена решётка, из которой высовывается большой палец, плюс слова: "Вот каким он парнем был". Часто встречаются надписи: "От братвы с людским уважением" и цитатами из песен Владимира Высоцкого о "деревянных костюмах", "так оставьте ненужные споры"... Есть и оскорбительные эпитафии: "Пидор. -1999. ВИЧ". Разумеется, среди "братвы" находятся и любители поэзии... Под плитами со следующими эпитафиями наверняка покоятся литераторы: "Здесь под плитой лежит поэт / Ждал козырей в колоде лет... / А выпали кресты да черви"; "И скучно и грустно и некому руку подать"; "Время льётся, как вино / Щедро отовсюду, / Но однажды видишь дно и сдаёшь посуду"; "Пусть на моем напишут пьедестале: грешил он много, но его читали".
Эпитафии на могилах джентльменов безупречны: "Я с огромным удовольствием сдал бы Вам своё место бесплатно"; "Дамы! Извините, что я не могу встать, когда вы стоите".
Некоторые используют эпитафии в рекламных целях. Вот несколько надгробных надписей на кладбищах Англии и США. "Здесь погребён мистер Джеральд Бэйтс, чья безутешная вдова Энн Бэйтс проживает по улице Элм-стрит, 7 и в свои 24 года обладает всем, что только можно потребовать от идеальной жены".
"Здесь лежит Эстер Райт, которую Бог призвал к себе. Её безутешный супруг Томас Райт, лучший каменотёс Америки, собственноручно выполнил эту надпись и готов сделать то же самое для вас за 250 долларов". "Под этим камнем спит безвременно покинувший нас почётный гражданин города Гельсингфорс мистер Джон Адамс, чья безутешная вдова до сих пор держит ресторан китайской кухни по Бразерс-стрит, 17, в котором с 12.00 до 02.00 вам подадут очаровательные куриные грудки по-сычуаньски с кисло-сладким соусом всего за $2 порция"... Видимо, мистер Адамс умер ещё в начале прошлого века. Ведь за последние сто лет цены на куриные грудки по-сычуаньски выросли во много раз.
Говорят, подобная "рекламная" эпитафия красовалась на могиле стоматолога на несуществующем уже Старом еврейском кладбище в Одессе. В ней наследник сообщал, что продолжает дело своего отца по такому-то адресу, в такие-то часы. Вообще-то рассказы и легенды о надгробных надписях на одесских кладбищах, "отдельная", - как говорили в этом городе, - "песня".
Одни имена усопших чего стоят: Цезарь Наполеонович Пшебышевский, Пантелеймон Полупьянов, Мотрена Гильярди, Елизавета Натоптанная, Павел Петрович Сукач-Верный, Иван Маузер, Бетя Пивовар, Голда Архитектор, Хава Смык, Туба Желтая, Эстер Поединок, Рива Таракан, Марьяна Срульевна Сральс, Агамемнон Донской (его отец преподавал историю), Моисей Гомер, Иван Саранча, Тамара Съедина, Стефан Тот, семья Мертваго, адвокат Абрам Моисеевич Адвокат, генерал Муха, генерал-майор Удача, полковник Мичман, полковник Солдатов, подполковник Красота, капитан Майор...
На могилах одесских кладбищ, уничтоженных при советской власти, было много интересных эпитафий. Некоторые из них сохранились в воспоминаниях: "Здесь лежит Давид Ашкенази, сын банкира и внук банкира"; "Аарон Зайдель Свист, купец второй гильдии, хасид балтского раввина, владелец магазина церковных свечей". "Здесь покоится диветка (на одесском жаргоне "полудевочка" – В.Х.) ресторана Аристида Фанкони Бася Двойра Айзенберг, по прозвищу Виолине де Валет. Суровый нрав родителей вынудил её пойти по непристойной дороге. В молодости она была прекрасна, однако скончалась в забвении и нищете. Старые друзья, вкусившие её добродетелей с благодарностью воздвигли сей памятник. Н.К., С.Ш.Ю., Влад. П.-В." Старые друзья предпочли остаться инкогнито...
На могиле короля одесских чистильщиков обуви знаменитого Суни, была изображена змея, державшая в пасти коробочку сапожной мази. Суня покончил жизнь самоубийством, оставив записку: "Жизнь – вакса".
Родственники присяжного поверенного Чечельницкого из жадности или по бедности, взяли мраморную табличку, висевшую на дверях его квартиры, и прикрепили к могиле. Слова "Приём посетителей от 6 до 7 часов вечера" замазали краской. Но дождь и ветер смыли краску... и на могиле служителя Фемиды красовался следующий текст: "Помощник присяжного поверенного Чечельницкий. Приём посетителей от 6 до 7 часов вечера".
Надпись на могиле актёра М.Н. Митрофанова: "Много раз мне случалось играть покойников, но никогда я не играл их столь мастерски"...
В одесском театре давали "Отелло". Когда мавр задушил Дездемону, в зале, весь в слезах, вдруг вскочил офицер, выхватил пистолет и выстрелил в Отелло. Артист упал замертво. Опомнившись, офицер на глазах у публики застрелился. По легенде их похоронили в одной могиле и написали на памятнике: "Лучшему артисту и лучшему зрителю".
И "королева" всех эпитафий одесских кладбищ:"Циля! Теперь ты веришь, что я болел?"
Готовя этот материал, я наткнулся на фотографию могилы Спайка Миллигана, ирландского писателя, поэта, музыканта сценариста, актёра-комика ("Питкин"). На снимке виднелась надпись: "I told you I was ill", что в переводе на русский означает: "Я говорил вам, что я болен". Миллиган умер в 2002 году, гораздо позже несчастного одессита. Поэтому нет никаких сомнений – Миллиган слямзил, стырил, позаимствовал у Цилиного мужа надгробную надпись. Как и когда он это сделал – покойнички выяснят на том свете между собой. Дай им Бог здоровья!
На современных одесских кладбищах редко, но еще появляются эпитафии-"перлы". "Я умер от злокачественной жизни", "Он жить среди жлобов устал", "Болезнь? Ну и хрен с ней!", "Я был очень хорошим, но пришла пора расстаться"...
Владимир Ханелис, Бат-Ям
Сообщение отредактировал Сонечка - Понедельник, 11.03.2019, 05:39
Дата: Понедельник, 25.03.2019, 09:11 | Сообщение # 414
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 322
Статус: Offline
Жизнь за царя
1.
Мой отец ненавидел парады на Красной площади. Когда перед празднованием Октябрьской Революции начинались репетиции и музыкантов гоняли ночи напролёт, он приходил домой под утро замерзший и пил бульон: алкогольно-горячительные напитки отец не употреблял совсем.
У моего дедушки был гостевой пропуск на Красную площадь, и он всегда брал меня на парад. Он сажал меня на плечи, и я была выше всех, потому что рост дедушки был два метра. Я сидела с закрытыми глазами и ждала. Наконец, раздавался восхищенный глас толпы, это Сталин поднимался на трибуну мавзолея. Я смотрела во все глаза! Как мне хотелось побежать к нему с букетом цветов и задать ему излюбленный вопрос: «А Сталин умеет танцевать лезгинку?» Грохотали пушки, рычали проезжающие танки, и ревело: «Ура! Ура! Ура!» ― в Ноябрьские праздники было всегда холодно, и на мне был белый цигейковый комбинезон с капюшоном. Я изо всех сил прижимала капюшон меховыми варежками к ушам, и терпеливо ждала, когда пойдёт оркестр. И вот сводный духовой оркестр перестраивался, дирижёр взмахивал бунчуком, и оркестр играл заключительный марш. Духовой оркестр проходил мимо трибун, среди музыкантов был мой отец. Он играл на альтушке. Я уже знала, как трудно играть, когда губы приклеиваются к металлу, как трудно держать, ровную линию, чеканить шаг, неся перед собой тяжёлую альтушку. Заканчивался парад, к дедушке подходили дирижёры-духовики, они разговаривали, а мне хотелось убежать с Красной площади, подальше от Мавзолея. где лежал мёртвый Ленин, но никто не догадывался об этом...
Не любил мой отец и банкеты в Кремле. Когда поступало очередное приглашение играть на банкете, правда уже на скрипке, в доме наступала гнетущая обстановка. Отец говорил, что он не лакей, чтобы прислуживать, когда все едят. Мама, на мой взгляд, достаточно неловко, пыталась его успокоить: ― Но Эмиль Гилельс играет! – Зачем ты приводишь в пример Милю? Он на особом положении у Сталина. ― Но Додик же играет! ― убеждает мама, имея в виду его приятеля, Давида Ойстраха. Отец сердился на маму, на Ойстраха и на меня. Тогда я снимала телефонную трубку и просила: ― Девушка, Миуссы три два раза двадцать один, ― и меня соединяли с дедушкой и бабушкой, ― У папы концерт в Кремле, ― говорила я. Вскоре за мной приходил кто-то из них на Садово-Триумфальную улицу и меня уводили на 3-ю Миусскую.
2.
На Миусской я часто рассматривала дедушкину книгу с картинками, изображавшими представителей разных народов в национальных одеждах. Были в той книге и нотные записи фольклорных мелодий. Мелодии были простыми, как колядки и щедривки. Дедушка, чтобы привить мне любовь к народной музыке, учил меня играть эти мелодии на фортепиано. Я знала, что дедушка написал много разных танцев и среди них, ― даже «Нанайский», тот самый, под который боролись два нанайских мальчика в ансамбле Моисеева.
Мне было почти четыре года, я уже умела читать по слогам, но слово «еврей(ка)» в паспортах родителей, бабушки, дедушки я читала без запинки. Мне нравилось называть себя еврейкой, но я не понимала, что это значит. Моя мама была челюстно-лицевым хирургом. Она работала хирургом и носила военную форму. В один из праздников мама дежурила в госпитале и взяла меня с собой на дежурство. В тот день врачи устроили праздник для себя в зале: ели, пели, танцевали, смеялись… Один из танцев показался мне очень весёлым. Мамин начальник Иван Григорьевич Копылов продолжал плясать даже тогда, когда все устали и расселись по креслам. ― Какой веселый танец! ― сказала я маме. ― Это «Фрэйлахс» ― еврейский танец, ― ответила она. Я помнила еврейский танец, который написал дедушка, он был немного грустным.
― А кто это «евреи»? ― спросила я. И мама рассказала мне, что мы ― евреи. Однажды, находясь на Миусской, я разглядывала книжку с картинками так долго, что бабушке стало немного скучно, и она сказала: ― Твой дедушка видел живого царя. ― А где? ― спросила я. Бабушка сняла со стены фотографию, на которой мой 19-летний дедушка дирижирует невидимыми музыкантами, а позади сцены большой зал, заполненный танцующими парами. Это кадр из фильма, он снят в евпаторийской опере. Бабушка и дедушка показывали мне здание театра, когда мы были в Евпатории. ― Да, ― говорит дедушка, ― в этом театре я видел царя.
3.
Новое здание Городского театра Евпатории было торжественно открыто 20 апреля 1910 года взамен сгоревшего деревянного здания театра. Инициатором постройки нового здания был городской голова, караим С.Э. Дуван. По его замыслу открывать Городской театр должна была премьера оперы М.И. Глинки «Жизнь за царя Городской голова подключил к работе над своим замыслом знаменитого певца Михаила Ефимовича Медведева (Меира Хаймовича Бернштейна), выступавшего во многих странах мира. По просьбе городского головы Медведев ангажировал певцов из Мариинского театра, а поставить оперу и дирижировать спектаклем на евпаторийской сцене Дуван и Медведев пригласили моего прадеда, дирижёра Иосифа Зельцера, родившегося в 1868 г., в состоятельной купеческой семье в Симферополе. Ещё в детстве он обнаружил незаурядные способности к музыке, получил первоначальное музыкальное образование в Крыму, продолжил его в Австрии и стал отличным оперным дирижёром.
Позднее, дирижируя в Римской опере, Иосиф влюбился в свою будущую жену, певицу, дебютировавшую под сценическим именем Анжелики Ринальди. Она была чрезвычайно хороша собой, и вскоре после свадьбы Иосиф увёз Анжелику в Крым, где он собирался создать оперный театр. В Симферополе Иосиф и Анжелика поселились в прекрасном трёхэтажном особняке с большим залом, где дирижёр проводил репетиции оркестра, спевки хора и прослушивания певцов. 7 февраля 1894 года родился их первый ребенок Матвей Зельцер, мой дедушка.
Итак, 20 апреля 1910 г. в Иосиф Зельцер дирижировал премьерой «Жизни за царя» в новом евпаторийском театре. Партию Ивана Сусанина пел Ф.И. Шаляпин, а Медведев исполнял роль Сабинина. На премьере присутствовал отдыхавший в то время в Ливадии Николай II.
24 апреля городская газета писала: «…творилось что-то особое, торжественное, праздничное, и с трудом верилось, что находишься в Евпатории». Успех превзошёл все ожидания. Гастроли певцов из Мариинского театра пришлось продлить на две недели. Сразу же после премьеры царь даровал Иосифу Зельцеру почётное потомственное гражданство. ― А царь был хороший? ― спрашиваю я у бабушки. ― Он запрещал евреям жить в Москве, в Петербурге и многих городах, ― говорит она твёрдым голосом. ― Значит, царь был плохой? ― Царь разрешал жить евреям в Симферополе, Евпатории, ― объясняет бабушка и это мне понятно: в этих городах я уже была, и мне показывали 3-х этажный красивый дом с большими балконами, где давным-давно жила дедушкина семья. ― Но нашей семье царь, позволил жить и учиться в Москве и Петербурге, ― продолжает бабушка. ― Значит царь хороший? ― Сёстры Золушки ели шоколад, пирожные, а ей нужно было заслужить простую еду. Это справедливо? ― Значит, царь плохой, ― догадываюсь я.
Дарованное царём почётное потомственное гражданство означало, что Иосиф Зельцер, его семья и последующие поколения имеют право жить, работать и учиться в Петербурге и Москве. Кроме того, и он и будущее потомство освобождалось от рекрутской повинности, подушной подати и телесных наказаний. Кроме «грамоты» Иосиф получил в подарок от царя золотые часы-луковицу с бриллиантами, на крышке которых с внутренней стороны, была выгравирована царская дарственная. Подарены ему были также золотой портсигар, кольцо, и, главное, портрет Николая II в полный рост, который повесили в фойе театра. Позднее, во время одного из еврейских погромов Иосиф Зельцер впустил спасавшихся от погромщиков евреев в здание театра и, выйдя навстречу рвавшейся в здание театра толпе, властным движением дирижёра указал толпе на царский портрет, заставив её рухнуть на колени и рыдая, вымаливать прощение у царя-батюшки.
Присматривать за портретом назначена была одна молодая женщина из прислуги. Дело в том, что в те годы в Крыму и летом, и осенью было очень много мух, и та женщина усердно оттирала портрет. Вскоре один из городских полицейских назначил себя за ней присматривать во время процедуры оттирания портрета: «как бы, какого неуважения к царю не случилось». Во время оттирания портрета, для чего было выделено специальное время, в фойе никого не пускали. Говорили, однако, что через некоторое время у прислуги родился сын, чрезвычайно напоминавший изображенного на портрете царя...
У Иосифа и Анжелики родилось 12 детей, и хотя дети, в буквальном смысле слова, росли на сцене, только Матвей стал композитором и дирижёром. Он прекрасно играл на фортепиано, а также на скрипке, виолончели и духовых инструментах. В 1920 году на гастролях в Одессе, Иосиф и Анжелика заболели холерой и умерли. Их младшей дочери было всего пять месяцев. Одесские родственники удочерили девочку и дали ей имя Анжелика в честь умершей матери.
4.
Моему дедушке было девятнадцать лет, когда он впервые увидел мою бабушку, уроженку Феодосии. Это было время немого кино. На экране блистала Вера Холодная, а тапёром в кинотеатре работала семнадцатилетняя Анна Гольденберг, тринадцатая дочь не слишком удачливого адвоката. Известный местный поэт описывал её красоту в газете «Вечерний Крым». Говорили, что зрители приходили в кино, не столько посмотреть фильм, сколько увидеть Анну, её необыкновенно красивые серые глаза, отливавшие голубоватым сиянием. Однажды хозяин кинотеатра сказал Анне, что ему придется её уволить, ибо к нему пришел музыкант, который играет на нескольких инструментах. ― Если я его не возьму, то он пойдёт в другой кинотеатр, ― объяснил хозяин и предложил Анне послушать, как играет этот внезапно появившийся музыкант, ― Анечка, это человек-оркестр! ― восхищённо восклицал он. И действительно, руки пианиста перелетали с фортепиано на клавиатуру фисгармонии, не забывая о тарелках и барабане. А когда на экране рыдала Вера Холодная, его скрипка разрывала сердце. Музыкант был молодым, высоким и красивым.
Потеряв работу, Анна вернулась домой расстроенной. А на следующий день на пороге дома Гольденбергов появился молодой музыкант с букетом цветов и попросил её руки. Матвей, ревнуя Анну Гольденберг к поклонникам и зрителям, решил освободить её от необходимости работать на публике. Для этого он договорился с хозяином кинотеатра, что поработает у него несколько месяцев, пока тот найдёт Анне замену.
В 1916 году Матвей с Анной уехали в Петербург, где Матвей поступил на композиторское отделение в Петроградскую консерваторию и стал учеником ректора консерватории, композитора А.К. Глазунова. Стать учеником Глазунова было не просто, для этого нужно было очень понравиться великому композитору. Фамилия композитора Глазунова была мне хорошо знакома. Мой папа, который родился в феврале 1916 года, играл его скрипичный концерт, а я любила танцевать под музыку из его балета «Раймонда», которую часто передавали по радио.
Революция и гражданская война унесли моего дедушку из Петрограда на Юг и превратили его в одного из организаторов и дирижёров оркестров Красной армии в Крыму и на Кавказе. Когда война закончилась, он вернулся к сочинению музыки, написал «Кавказскую» и «Крымскую» сюиты для симфонического оркестра, а с 1922 по 1927 гг. дирижировал оркестрами театра оперетты в Керчи и оркестрами городских театров в Евпатории и Ялте.
Несчастья, однако, следовали, казалось, по пятам за семьёй молодого композитора В 1927 году от дизентерии умерла его годовалая дочь Сима, и в 1928 Матвей, Анна, 12-летний Вадим и двухлетний Иосиф переехали в Харьков, где дедушка становится дирижёром и композитором Харьковского государственного еврейского театра. Но Матвея и Анну поджидает ещё одна трагедия - в 1930 году трагически умирает маленький, невероятно одарённый Осик. К четырём годам он сочинял скрипичные пьесы и исполнял их. Осик умер от воспаления мозга. Мать девочки, с которой он играл в песочнице, ударила его по голове, за то, что он испачкал платье девочки. На пальцах матери были громоздкие перстни... Бабушка очень тяжело переживала смерть своего младшего сына, и в 1931 году Матвей с семьёй переезжает в Москву, где продолжает писать оркестровую и инструментальную музыку, дирижировать, работать в музыкальных театрах и преподавать в военно-музыкантских школах. Дедушка безумно любил бабушку и ревновал её. В то время, когда папа учился в Московской консерватории у профессора Ямпольского, бабушка была концертмейстером в его классе. Друг папы, скрипач и композитор Михаил Гольдштейн рассказывал мне позднее: ― О, Анечка была превосходным аккомпаниатором! С ней было очень удобно играть. После занятий Ямпольский любил провожать её домой. По дороге они говорили об успехах отца, о музыке… Вскоре дедушка начал встречать её возле консерватории. Прошло какое-то время, и он снял бабушку с работы навсегда.
5.
Дедушка любил гулять со мною, когда шёл снег. В коридоре на стене был крючок, на нём висели санки, дедушка снимал их с крючка, и мы спускались на лифте на улицу. Я ложилась на санки, дедушка брался двумя руками за веревку, и вез меня по 3-й Миусской, а потом сворачивал на Тверскую улицу, так он её называл. Обычно он шёл, насвистывая свой новый марш. Ноги дедушки казались мне метрономом, выставленным на 120 ударов в минуту: раз два, раз два. Страна нуждалась в маршах, как в воздухе! По обе стороны Тверской лежали сугробы снега, и снегоуборочные машины загребали его автоматическими руками. Снег поднимался вверх и сваливался в грузовик. Я ехала, лёжа на животе, и заметала следы от ботинок дедушки: раз-два, раз два. Мои руки в меховых варежках, работали, как лопасти снегоуборочной машины. Снег шуршал под полозьями санок, хрустел под ногами дедушки, и искрился. Я сощуривала глаза, обледеневшие ворсинки белого меха переливались, как хрусталь. Ещё только увидев издалека красные стены Исторического Музея с его белой крышей, я соскальзывала с санок в снег, а дедушка, не замечая этого, шёл вперед, пока кто-то из редких прохожих не кричал ему: «Мужчина, мужчина, вы ребенка потеряли». Дедушка конфузился и просил меня не рассказывать о том, что случилось дома. Этот трюк я проделывала каждый раз, когда мы приближались к Красной площади, так как не хотела видеть Мавзолей, где лежал мёртвый Ленин.
Дедушка любил брать меня с собой и когда шёл в Управление по авторским правам. Он говорил, что я приношу ему удачу, и ему приходят большие авторские. Из Управления мы обычно заходили в Третьяковскую галерею. А потом дедушка покупал репродукции понравившихся мне картин. Однажды мы направились на прогулку в морозный, солнечный день. Было скользко. Тротуары были посыпаны песком, чтобы люди не падали, но ближе к их краю тянулись обычно узкие и длинные полоски льда, которые я называла скользанками. Я любила кататься на них, особенно, когда они были под горку. ― Дедушка, отпусти ручку, я сама, ― но он не отпускал, наоборот, ещё крепче держал меня за руку, боясь, что я упаду. Скользанка была длинной, дедушка бежал рядом со мной, но в какой-то момент я вскрикнула от боли в плече. Потом мы шли домой, и я плакала от боли и обиды. Подошли какие-то женщины. ― Почему ты плачешь, девочка. ― Я не ответила. Не могла же я наябедничать на дедушку?! Стали собираться вокруг люди. Детей в те времена воровали, и кому-то пришло в голову спросить: «Это твой дедушка?» Я вновь промолчала. Дедушка пытался объяснить милиционеру, что я его внучка, но толпе хотелось «жареного», и ему не верили. Мимо проходила женщина: ― Я знаю эту девочку. ― Это была знакомая мамы. ― Анжелочка, ты меня помнишь? ― я кивнула. Дедушку она не знала. Милиционер повёл нас в милицию составлять протокол. Уже другой милиционер спросил у меня: «Ты знаешь этого мужчину?» Плечо больше не болело, и я сказала: «Это мой дедушка, он композитор. Мы живем на 3 й Миусской дом 4/6». Слушая меня, милиционер качал головой, и для большей убедительности я добавила: «А под нами живет Тихон Николаевич Хренников». ― Почему же ты раньше не сказала, а привела дедушку в милицию? ― удивился милиционер, но я не ответила.
6.
Мой папа был концертмейстером и солистом того оркестра, который играл на банкетах у Сталина. В конце вечера ему, как солисту оркестра, было предписано небольшое сольное выступление. Обычно отец играл один или два виртуозных «Каприза» Паганини, и пару «лирических» пьес Фрица Крейслера: «Муки любви», «Радость любви», «Венский марш», или что-нибудь Чайковского. Дома отец говорил, что он не лакей, чтобы прислуживать, когда все едят. На самом же деле никто не ел, когда играли музыканты. Был однажды случай, когда Будённый приступил к трапезе раньше времени. Сталин запустил в него помидор, и он попал в лоб маршала... Просто, таким образом, отец пытался скрыть своё волнение. Что могло прийти в голову Сталину, не знал никто. А отец боялся забыть текст, так как после окончания консерватории он проходил армейскую службу и играл в духовом оркестре, а потом началась война и он ещё четыре года не играл на скрипке перед публикой… Конечно, он нервничал и дома, а потом и весь вечер в Кремле, опасаясь провала в конце банкета, но всё всегда проходило как нельзя лучше, и отец приходил из Кремля с подарками, в основном для мамы. Помню шерстяные кофты фирмы «Дружба», туфли на высоких каблуках, небесного цвета с ярким рисунком китайские зонты, кожаные сумки в форме книги с китайским рисунком. Все китайские вещи могли служить вечно, но, к счастью, они выходили из моды.
Кроме того, мой отец получал пропуска для осмотра Кремля. Однажды, мы шли по коридору, застланному красной дорожкой. Отец держал меня за руку. Было тихо, и я шла, стараясь не производить шума. Издалека я увидела сапоги, подняла глаза и обомлела. Навстречу нам по коридору шёл Сталин. Отец, сильно сжал мне руку, но я не почувствовала боли и даже не пискнула. Как видно, отец испугался, что я вырвусь и брошусь к Сталину в объятия, или задам ему свой излюбленный вопрос: «А Сталин умеет танцевать лезгинку?» Вождь шёл, посасывая трубку, и слегка улыбался. Он свернул, и отец разжал свою руку: ладонь и кисть моей руки были красные, и я еле разжала пальцы. В этот раз я рассматривала царские одеяния. Платья с кринолинами Екатерины, одежды Петра первого, его трон, шапку Мономаха… Вскоре я снова оказалась на Миусской, у дедушки и бабушки. ― Бабушка, а Сталин царь? ― спросила я. ― Нет, ― ответила она. ― Раз Сталин живёт в Кремле, значит царь, ― не поверила я. ― Сталин ― отец народов, ― помог ей справиться с вопросом дедушка. Он сидел за письменным столом и сочинял музыку...
Анжелика Огарёва
Сообщение отредактировал duraki1909vse - Понедельник, 25.03.2019, 09:12
Дата: Понедельник, 08.04.2019, 04:08 | Сообщение # 415
неповторимый
Группа: Администраторы
Сообщений: 1549
Статус: Offline
"таблица Менделеева" это как радио Попова и паровоз Черепанова...
Обратите внимание на название. Периодическая таблица элементов и всё...
- а как же Менделеев, спросите вы вслед за российскими учителями? Ведь весь мир знает, что это он открыл таблицу Менделеева? В том то и дело, что не знает этого весь мир. И не знал никогда. Потому что этого не было...
- согласно российской Википедии ( ещё одна причина учить английский - получать достоверную информацию) в 1869 году Менделеев "открыл"эту таблицу. Ещё он "открыл", что лучшая крепость для водки это 40%, что тоже дискуссионно. Да ладно. ... а что было до 1869 года? Как же величайшие умы современности?
А вот что было:
* В 1789 году Антуан Лавуазье опубликовал список 33 химических элементов, сгруппировав их как газы, металлы и неметаллы (узнаёте?). После него началась классификация элементов. * 1829 год , Вольфганг Доберейнер группирует элементы по триадам - как Закон Триад. Немецкий химик Леопольд Гмелин идентифицировал 10 триад, три группы по четыре и одну группу из 5 элементов. * в 1857 году Жан-Баптист Дюма описал связь между различными группами. * В этом же 1857, немец Аугуст Кекуле доработал таблицы. * И наконец, в 1862, французский геолог Шанкуртуа опубликовал самую первую периодическую систему элементов. За 7 лет до Менделеева...
Дата: Воскресенье, 28.04.2019, 09:59 | Сообщение # 416
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 563
Статус: Offline
Завтра 15 лет...
29 апреля 2004 года ушёл из жизниАлександр Евгеньевич Бовин, оставив после себя замечательную, добрую книгу о еврейском государстве и евреях «Записки ненастоящего посла». Он написал её после шести лет пребывания на посту Чрезвычайного и Полномочного Посла Российской Федерации в Израиле. Но почему он назвал себя послом ненастоящим?
Бовин объяснял это тем, что он никакой не дипломат и никогда ранее не состоял на дипломатической службе. Он окончил юридический факультет Ростовского госуниверситета и затем аспирантуру философского факультета МГУ. Работал народным судьей в Краснодарском крае, потом в журнале «Коммунист», откуда был переведен в один из отделов ЦК КПСС в качестве руководителя группы консультантов. В течение нескольких лет Бовин был спичрайтером Л.И. Брежнева, готовил его выступления. Однажды его спросили, читал ли он напечатанную в газете «Правда» речь Леонида Ильича. На что он ответил с присущим ему юмором: «Нет, я её не читал, я её писал».
В своих суждениях Бовин отличался независимостью и вольнодумством. Например, он был категорически против ввода войск Варшавского договора в Чехословакию. И не боялся открыто говорить об этом. Эта, и другие его вольности послужили поводом к тому, чтобы убрать его из аппарата ЦК КПСС и перевести в редакцию газеты «Известия» на должность политического обозревателя. Одновременно Бовин стал работать на телевидении, где в течение 20 лет успешно вёл передачу «Международная панорама».
В 1991 году, за неделю до распада СССР, Бовина назначают Чрезвычайным и Полномочным послом Советского Союза в Государстве Израиль. А после распада Союза он стал послом Российской Федерации. Назначение Бовина на этот пост, по свидетельству очевидцев, произошло в самолёте на пути в Мадрид. Туда на международную конференцию по Ближнему Востоку направлялся М.С. Горбачев. Он сообщил «сопровождающим его лицам» о своём «нестандартном решении» относительно посла СССР в Израиле и предложил направить в эту страну А.Е. Бовина, хорошо знавшего Ближний Восток и условия, в которых развивалось молодое еврейское государство. «Сопровождающие» поддержали идею, однако кто-то из них заметил: «Пьёт он много». На что Горбачев ответил: «Но и много закусывает». Посмеялись и на том порешили… На самом деле Бовин крепких напитков почти не пил из-за неважного здоровья...
С Бовиным меня познакомил в 1987 году Эльрад Пархомовский, фельетонист «Известий». В тот год я отмечал своё 60-летие и пригласил в ресторан ЦДЖ человек двадцать гостей. Тут были сотрудники с моей основной работы в республиканском управлении благоустройства городов и несколько знакомых журналистов. Среди них — Пархомовский, который привёл с собой Александра Бовина. А с Эльрадом Пархомовским я познакомился летом 1971 года, когда мы вместе с другими журналистами колесили по дорогам Подмосковья, участвуя в Первом московском авторалли «Журналист за рулем». Как-то, набравшись решимости, я спросил, откуда у него такое необычное имя, и он ответил, что его придумали родители в период борьбы за электрификацию и радиофикацию страны. Он сказал с улыбкой: «Получилось электричество и радио в одном флаконе». Друзья и знакомые звали его Эрик, так было проще. В 1987 году ему, как и мне, было ровно 60. Он был наш человек, киевлянин, весёлый и остроумный, талантливый фельетонист, он часто подписывался псевдонимом Пантелеймон Корягин. После него жанр фельетонов стал терять свое значение и вскоре был забыт. Сегодня фельетонов уже никто не пишет...
Итак, 21 декабря 1991 года Александр Евгеньевич вступил в должность посла СССР в Израиле. В своей книге он рассказывает, как попал в эту страну «с заднего хода». Самолёты в Израиль из Москвы тогда не летали, и бухгалтерия МИДа денег на билеты не выдавала. Пришлось лететь до Каира, а оттуда на автомобилях добираться через Синайскую пустыню до Тель-Авива. Бовин многие годы занимал особую позицию в вопросах о Ближнем Востоке. Он один из немногих, кто стремился ещё в застойное время настроить общественное мнение в СССР на нормализацию отношений с Израилем. Он писал:«Главная особенность мирного процесса и главный подводный камень на его пути — это отсутствие чётко зафиксированных конечных целей».
А вот что он писал о статусе Иерусалима: «Так же, как без Мекки и Медины нельзя представить себе историю арабов, историю ислама, точно так же Иерусалим неотторжим от истории евреев, истории иудаизма. Без Иерусалима нет Израиля». Когда были восстановлены дипломатические отношения между Россией и Израилем, он первым высказал мысль о развитии стратегического партнёрства между двумя странами. Все шесть лет своей работы послом в еврейском государстве, а также задолго до этого и после, Бовин неизменно проявлял искреннюю доброжелательность и глубокое уважение к Израилю и его людям. Он не раз выступал с заявлениями о том, что категорически не согласен с политикой государственного антисемитизма в СССР. Он был верным другом еврейского народа. Помню, сидел я как-то в его шикарном кабинете в редакции «Известий», и он говорил мне: «Евреев не любят за их смекалку, за острый ум, за деловую хватку. И не любят их те, у кого нет этих замечательных качеств. Завидуют!»
Через два месяца после вступления в должность, в январе 1992 года, Бовин написал и отправил в МИД России первую депешу, в которой изложил свои соображения относительно перспектив российско-израильских отношений. Государственные интересы России он сформулировал как две важнейшие задачи. Первая — не допустить новой войны на Ближнем Востоке. Вторая — использовать экономический, научно-технический и предпринимательский потенциал Израиля для обеспечения перехода России к рыночной экономике. Бовин полагал, что для решения первой задачи надо объединить усилия с Америкой и не допустить резкой дестабилизации в регионе и новой войны, что надо терпеливо внушать и израильтянам, и арабам, что только они сами, сидя за одним столом, могут найти устраивающее всех решение.Сейчас мы видим, насколько эта задача актуальна и в наши дни. Вторую задачу, изложенную в депеше, надо привести дословно: «… несмотря на то, что мы три десятилетия поносили Израиль, несмотря на то, что антисемитизм в СССР долгое время был почти официальной политикой, несмотря на мытарства, унижения, оскорбление человеческого достоинства, которые испытал каждый еврей, желавший уехать из нашей страны, — несмотря на всё это, в Израиле сохраняется, за редким исключением, доброе, благожелательное отношение к России и к русским. Такой фон облегчает налаживание устойчивых, выгодных для России связей с Израилем».
И далее: «…пока мы будем закрывать глаза на антисемитизм, снисходительно относиться к антисемитам, пока сохраняются трудности в развитии еврейской культуры, в обучении ивриту и идиш, в строительстве синагог и т.п., отношения с Израилем будут лишены той прочности, основательности, устойчивости, которые отвечали бы интересам России. Решение указанных задач позволило бы активно использовать богатейший интеллектуальный потенциал Израиля. Если же учесть, что удельный вес «русской» общины в Израиле будет увеличиваться (а хаос в России когда-нибудь кончится), то нельзя исключать стратегического сближения обеих стран». Вот такая принципиальная и смелая депеша ушла в Москву. Но ответа на неё Бовин не дождался...
29 июля 1992 года в Иерусалиме был открыт памятник жертвам советского режима. Оно было приурочено к 40-летию расстрела руководителей Еврейского антифашистского комитета — 12 августа 1952 года были расстреляны выдающиеся деятели еврейской культуры: начальник Совинформбюро Соломон Лозовский, главный врач Боткинской больницы Борис Шимелиович, актёр Вениамин Зускин, поэты Давид Бергельсон, Давид Гофштейн, Лев Квитко, Перец Маркиш, Ицик Фефер и другие. Казнь этих людей, представлявших цвет советского еврейства, стала одной из последних в многолетней череде сталинских политических расправ. Бовин написал в одной из израильских газет статью под названием «Я плачу вместе с вами». Он писал: «Злодейское убийство великого артиста Михоэлса, хладнокровная ликвидация лидеров и активистов Еврейского антифашистского комитета, духовный погром еврейской интеллигенции под флагом борьбы с «безродным космополитизмом», позорное дело врачей, ориентирование на возбуждение массового низового юдофобства, — таковы мрачные вехи на пути к всееврейскому геноциду… с целью уничтожить или заключить в огромные гетто всю еврейскую общину Союза». «Я представляю Россию. Но я представляю её в Израиле. Поэтому в этот трагический день я плачу вместе с вами, люди Израиля, и прошу вас: простите…»
Подумать только, русский человек, посол страны, совершавшей страшные злодеяния, плачет по поводу зверского убийства ни в чём не повинных еврейских деятелей и склоняет голову перед памятью жертв сталинского террора. Было ли когда-нибудь нечто подобное?!
Вечная память Александру Евгеньевичу и великая благодарность всего еврейского народа! Геннадий Гельфер
Дата: Пятница, 10.05.2019, 14:23 | Сообщение # 417
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 563
Статус: Offline
Маршал Иван Конев: "Сталинская победа - это всенародная беда"
Степан Кашурко, академик, генерал-полковник, Президент Центра розыска и увековечивания без вести пропавших и погибших защитников Отечества, бывший помощник по особым поручениям маршала Ивана Конева:
В канун 25-летия Победы маршал Конев попросил меня помочь ему написать заказную статью для «Комсомольской правды». Обложившись всевозможной литературой, я быстро набросал «каркас» ожидаемой «Комсомолкой» победной реляции в духе того времени и на следующий день пришёл к полководцу. По всему было видно: сегодня он не в духе.
— Читай, — буркнул Конев, а сам нервно заходил по просторному кабинету. Похоже, его терзала мысль о чём-то наболевшем.
Горделиво приосанившись, я начал с пафосом, надеясь услышать похвалу: «Победа — это великий праздник. День всенародного торжества и ликования. Это...»
— Хватит! — сердито оборвал маршал. — Хватит ликовать! Тошно слушать. Ты лучше скажи, в вашем роду все пришли с войны? Все во здравии вернулись?
— Нет. Мы недосчитались девятерых человек, из них пятеро пропали без вести, — пробормотал я, недоумевая, к чему это он клонит. — И ещё трое приковыляли на костылях.
— А сколько сирот осталось? — не унимался он.
— Двадцать пять малолетних детей и шестеро немощных стариков.
— Ну и как им жилось? Государство обеспечило их?
— Не жили, а прозябали, — признался я. — Да и сейчас не лучше. За без вести пропавших кормильцев денег не положено... Их матери и вдовы глаза повыплакали, а всё надеются: вдруг хоть кто-нибудь вернётся. Совсем извелись… — Так какого чёрта ты ликуешь, когда твои родственники горюют! Да и могут ли радоваться семьи тридцати миллионов погибших и сорока миллионов искалеченных и изуродованных солдат? Они мучаются, они страдают вместе с калеками, получающими гроши от государства...
Я был ошеломлён. Таким я Конева видел впервые. Позже узнал, что его привела в ярость реакция Брежнева и Суслова, отказавших маршалу, попытавшемуся добиться от государства надлежащей заботы о несчастных фронтовиках и хлопотавшему о пособиях неимущим семьям пропавших без вести.
Иван Степанович достал из письменного стола докладную записку, видимо, ту самую, с которой безуспешно ходил к будущему маршалу, четырежды Герою Советского Союза, кавалеру «Ордена Победы» и трижды идеологу Советского Союза. Протягивая мне этот документ, он проворчал с укоризной: — Ознакомься, каково у нас защитникам Родины. И как живётся их близким. До ликованья ли ИМ?!
Бумага с грифом «Совершенно секретно» пестрела цифрами. Чем больше я в них вникал, тем больнее щемило сердце: «...Ранено 46 миллионов 250 тысяч. Вернулись домой с разбитыми черепами 775 тысяч фронтовиков. Одноглазых 155 тысяч, слепых 54 тысячи. С изуродованными лицами 501342. С кривыми шеями 157565. С разорванными животами 444046. С поврежденными позвоночниками 143241. С ранениями в области таза 630259. С оторванными половыми органами 28648. Одноруких 3 миллиона 147. Безруких 1 миллион 10 тысяч. Одноногих 3 миллиона 255 тысяч. Безногих 1 миллион 121 тысяча. С частично оторванными руками и ногами 418905. Так называемых "самоваров", безруких и безногих — 85942». — Ну а теперь взгляни вот на это, — продолжал просвещать меня Иван Степанович.
«За три дня, к 25 июня, противник продвинулся в глубь страны на 250 километров. 28 июня взял столицу Белоруссии Минск. Обходным маневром стремительно приближается к Смоленску. К середине июля из 170 советских дивизий 28 оказались в полном окружении, а 70 понесли катастрофические потери. В сентябре этого же 41-го под Вязьмой были окружены 37 дивизий, 9 танковых бригад, 31 артполк Резерва Главного командования и полевые Управления четырех армий. В Брянском котле очутились 27 дивизий, 2 танковые бригады, 19 артполков и полевые Управления трех армий.
Всего же в 1941-м в окружение попали и не вышли из него 92 из 170 советских дивизий, 50 артиллерийских полков, 11 танковых бригад и полевые Управления 7 армий. В день нападения фашистской Германии на Советский Союз, 22 июня, Президиум Верховного Совета СССР объявил о мобилизации военнообязанных 13 возрастов — 1905-1918 годов.
Мгновенно мобилизовано было свыше 10 миллионов человек.
Из 2-х с половиной миллионов добровольцев было сформировано 50 ополченческих дивизий и 200 отдельных стрелковых полков, которые были брошены в бой без обмундирования и практически без надлежащего вооружения. Из двух с половиной миллионов ополченцев в живых осталось немногим более 150 тысяч».
Говорилось там и о военнопленных. В частности, о том, что в 1941 году попали в гитлеровский плен: под Гродно-Минском — 300 тысяч советских воинов, в Витебско-Могилёвско-Гомелъском котле — 580 тысяч, в Киевско-Уманьском — 768 тысяч. Под Черниговом и в районе Мариуполя — еще 250 тысяч. В Брянско-Вяземском котле оказались 663 тысячи, и т.д.
Если собраться с духом и всё это сложить, выходило, что в итоге за годы Великой Отечественной войны в фашистском плену умирали от голода, холода и безнадёжности около четырёх миллионов советских бойцов и командиров, объявленных Сталиным врагами и дезертирами...
Подобает вспомнить и тех, кто, отдав жизнь за неблагодарное отечество, не дождался даже достойного погребения. Ведь по вине того же Сталина похоронных команд в полках и дивизиях не было — вождь с апломбом записного хвастуна утверждал, что нам они ни к чему: доблестная Красная Армия врага разобьёт на его территории, сокрушит могучим ударом, сама же обойдется малой кровью. Расплата за эту самодовольную чушь оказалась жестокой, но не для генералиссимуса, а для бойцов и командиров, чья участь так мало его заботила.
По лесам, полям и оврагам страны остались истлевать без погребения кости более двух миллионов героев. В официальных документах они числились пропавшими без вести — недурная экономия для государственной казны, если вспомнить, сколько вдов и сирот остались без пособия.
В том давнем разговоре маршал коснулся и причин катастрофы, в начале войны постигшей нашу «непобедимую и легендарную» Красную армию. На позорное отступление и чудовищные потери её обрекла предвоенная сталинская чистка рядов командного состава армии. В наши дни это знает каждый, кроме неизлечимых почитателей генералиссимуса (да и те, пожалуй, в курсе, только прикидываются простачками), а ту эпоху подобное заявление потрясало. И разом на многое открывало глаза. Чего было ожидать от обезглавленной армии, где опытные кадровые военачальники вплоть до командиров батальона отправлены в лагеря или под расстрел, а вместо них назначены молодые, не нюхавшие пороху лейтенанты и политруки...
— Хватит! — вздохнул маршал, отбирая у меня страшный документ, цифры которого не укладывались в голове. — Теперь понятно, что к чему? Ну, и как ликовать будем? О чём писать в газету, о какой Победе? Сталинской? А может, Пирровой? Ведь нет разницы!
— Товарищ маршал, я в полной растерянности. Но, думаю, писать надо по-советски... — запнувшись, я уточнил: — по совести. Только теперь вы сами пишите, вернее, диктуйте, а я буду записывать.
— Пиши, записывай на магнитофон, в другой раз такого уж от меня не услышишь!
И я трясущейся от волнения рукой принялся торопливо строчить.
«Что такое победа? — говорил Конев. — Наша, сталинская победа? Прежде всего это всенародная беда. День скорби советского народа по великому множеству погибших. Это реки слёз и море крови. Миллионы искалеченных. Миллионы осиротевших детей и беспомощных стариков. Это миллионы исковерканных судеб, не состоявшихся семей, не родившихся детей. Миллионы замученных в фашистских, а затем и в советских лагерях патриотов Отечества». Тут ручка-самописка, как живая, выскользнула из моих дрожащих пальцев.
— Товарищ маршал, этого же никто не напечатает! — взмолился я.
— Ты знай пиши, сейчас-то нет, зато наши потомки напечатают. Они должны знать правду, а не сладкую ложь об этой Победе! Об этой кровавой бойне! Чтобы в будущем быть бдительными, не позволять прорываться к вершинам власти дьяволам в человеческом обличье, мастерам разжигать войны. И вот ещё чего не забудь, — продолжал Конев. — Какими хамскими кличками в послевоенном обиходе наградили всех инвалидов! Особенно в соцобесах и медицинских учреждениях. Калек с надорванными нервами и нарушенной психикой там не жаловали. С трибун ораторы кричали, что народ не забудет подвига своих сынов, а в этих учреждениях бывших воинов с изуродованными лицами прозвали «квазимодами» («Эй, Нина, пришёл твой квазимода!» — без стеснения перекликались тётки из персонала), одноглазых — «камбалами», инвалидов с повреждённым позвоночником — «паралитиками», с ранениями в область таза — «кривобокими». Одноногих на костылях именовали «кенгуру». Безруких величали «бескрылыми», а безногих на роликовых самодельных тележках — «самокатами». Тем же, у кого были частично оторваны конечности, досталось прозвище «черепахи». В голове не укладывается! — С каждым словом Иван Степанович распалялся всё сильнее. — Что за тупой цинизм? До этих людей, похоже, не доходило, кого они обижают! Проклятая война выплеснула в народ гигантскую волну изуродованных фронтовиков, государство обязано было создать им хотя бы сносные условия жизни, окружить вниманием и заботой, обеспечить медицинским обслуживанием и денежным содержанием. Вместо этого послевоенное правительство, возглавляемое Сталиным, назначив несчастным грошовые пособия, обрекло их на самое жалкое прозябание. Да ещё с целью экономии бюджетных средств подвергало калек систематическим унизительным переосвидетельствованиям во ВТЭКах (врачебно-трудовых экспертных комиссиях): мол, проверим, не отросли ли у бедолаги оторванные руки или ноги?! Всё норовили перевести пострадавшего защитника родины, и без того нищего, на новую группу инвалидности, лишь бы урезать пенсионное пособие...
О многом говорил в тот день маршал. И о том, что бедность и основательно подорванное здоровье, сопряжённые с убогими жилищными условиями, порождали безысходность, пьянство, упрёки измученных жён, скандалы и нестерпимую обстановку в семьях. В конечном счёте это приводило к исходу физически ущербных фронтовиков из дома на улицы, площади, вокзалы и рынки, где они зачастую докатывались до попрошайничества и разнузданного поведения. Доведённые до отчаяния герои мало-помалу оказывались на дне, но не их надо за это винить...
К концу сороковых годов в поисках лучшей жизни в Москву хлынул поток обездоленных военных инвалидов с периферии. Столица переполнилась этими теперь уже никому не нужными людьми. В напрасном чаянии защиты и справедливости они стали митинговать, досаждать властям напоминаниями о своих заслугах, требовать, беспокоить. Это, разумеется, не пришлось по душе чиновникам столичных и правительственных учреждений. Государственные мужи принялись ломать голову, как бы избавиться от докучной обузы.
И вот летом 49-го Москва стала готовиться к празднованию юбилея обожаемого вождя. Столица ждала гостей из зарубежья: чистилась, мылась. А тут эти фронтовики — костыльники, колясочники, ползуны, всякие там «черепахи» — до того «обнаглели», что перед самым Кремлем устроили демонстрацию. Страшно не понравилось это вождю народов. И он изрек: «Очистить Москву от "мусора"!»
Власти предержащие только того и ждали. Началась массовая облава на надоедливых, «портящих вид столицы» инвалидов. Охотясь, как за бездомными собаками, правоохранительные органы, конвойные войска, партийные и беспартийные активисты в считанные дни выловили на улицах, рынках, вокзалах и даже на кладбищах и вывезли из Москвы перед юбилеем «дорогого и любимого Сталина» выброшенных на свалку истории искалеченных защитников этой самой праздничной Москвы.
И ссыльные солдаты победоносной армии стали умирать. То была скоротечная гибель: не от ран — от обиды, кровью закипавшей в сердцах, с вопросом, рвущимся сквозь стиснутые зубы: «За что, товарищ Сталин?»
Так вот мудро и запросто решили, казалось бы, неразрешимую проблему с воинами-победителями, пролившими свою кровь «За Родину! За Сталина!».
— Да уж, что-что, а эти дела наш вождь мастерски проделывал. Тут ему было не занимать решимости - даже целые народы выселял, — с горечью заключил прославленный полководец Иван Конев.
Из книги Игоря Гарина «Другая правда о Второй мировой ч.1. Документы»
Сообщение отредактировал Сонечка - Пятница, 10.05.2019, 14:25
Дата: Вторник, 11.06.2019, 11:56 | Сообщение # 418
настоящий друг
Группа: Пользователи
Сообщений: 698
Статус: Offline
Если человек вызывает ожесточённое системное сопротивление, это ещё не значит, что он неправ. Возможно, он пришёл из другой системы.
Нонсенс: он даже не пытается нравиться публике. Само его присутствие на политической арене ломает стереотипы и правила игры. Гудит гонг, гремят проклятия, а он сидит в своём углу и постит твиты. Во всяком случае так это выглядит в кривом зеркале СМИ. А на самом деле он вовсе не чувствует себя на арене. Ему нет дела до лая и щелкающих объективов. Он в рабочем кабинете. У него новый бизнес, который надо поставить на ноги. Да такой бизнес, что аж дыхание сводит. Бизнес всей жизни. Вы когда-нибудь испытывали нечто подобное?
Политика – царственная особа
Трампа нельзя рассматривать просто как человека.Он – нечто большее. Он – явление. Многим кажется, будто он победил в одиночку, победил случайно. Но нет, такое невозможно. Трамп победил потому, что за ним стоит целый мир, которого современные западные политики не приемлют. Ведь они выросли на другой почве, воспитаны на иных "ценностях".
Политика, какой мы её знаем, произошла из царского окружения, из дворцовых интриг и сплетен, из борьбы приближённых за место под солнцем. Её зачинали в свитах, её вскармливали в первых, "игрушечных" парламентах, её взращивали на оболванивании масс, когда стало мало одних лишь приказов властителя. "Язык политики выдуман для того, чтобы ложь звучала правдиво, убийство выглядело респектабельно, а пустословие казалось исполненным смысла".Джордж Оруэлл
Вот уже двести лет, а то и больше, нами правит это порождение старых времён, воцарившееся вместо владык, отлично пускающее пыль в глаза, но на деле помышляющее только о себе. Забота о государстве – удел королей, а придворные всегда радели за свои интересы. Для царя государство было детищем, сферой ответственности. Для приближённых – средством возвышения и обогащения. Да, я во многом упрощаю картину, но не искажаю её сути. Политика – это фальсификация достойной власти, подкрепленная средствами массовой информации. Она призвана служить буфером, "двусторонним адаптером" между элитами и народом. Долгое время идея государства отвечала поставленной задаче. В наши дни западные политики намеренно разрушают государственность, чтобы передать власть неолиберализму. И вот здесь-то, "на перевале", "на переправе", на переходе к новому уровню фальши, произошёл системный сбой по имени Трамп!
Иноходец
В душе он не политик. Он бизнесмен и на жизнь смотрит совсем иначе. Это у него в крови, ему от этого никуда не деться, себя не переменишь. Для неговсёизмеряется простым мерилом – деньгами, выгодой. Политики оценивают себя и других по игре на публику, по способности растолкать соперников на карьерной лестнице, по умению "ходить по головам". Трамп практичен и прагматичен, он мыслит иными категориями, иными понятиями. Вот почему он, подобно Алисе, обнажил ничтожество "страны чудес", легко выбрался из пут политкорректности, перерос, казалось бы, мощнейшие СМИ, возвысился над всем этим театром абсурда, где от подлинной демократии осталось только название.
За Трампом стоит деловой мир, который не "провернёшь" догмами и мантрами. Он видит в политике прислужницу государства, а не его повелительницу. Этому миру не нужны интриги и красивые слова, прикрывающие закулисный обман. Этот мир построен на весьма надёжном фундаменте – на капитале. Деньги испокон веков служили человечеству опорой и шкалой для оценки. Ничего лучшего современные "демократы" не придумали. Они лишь подменили деньги идеалами, которые до поры до времени позволяют им сохранять свою систему. В результате власти добиваются не те, кто умеет хозяйствовать, а те, кто умеет говорить. Они и сейчас обвиняют Трампа в попрании своих ценностей, хотя ценности эти, подобно доллару, лишены "золотого обеспечения" – оторваны от человеческой природы, от жизни, насажены в умах, а не сердцах. И потому грош им цена.
Мериться неолиберальными фантазиями? Стричь всех под одну пропагандистскую гребёнку извращенных "свобод"? Нет, это не приведёт ни к чему хорошему. Здоровому государству нужна здоровая основа – её-то и представляет Трамп. Деньги – настоящие, а не "лёгкие", – показывают, чего ты стоишь, чего ты хочешь, каковы твои возможности. Да, деньги не пахнут, но они и не врут. Они позволяют выстраивать взаимовыгодные отношения, вести дела. Они даже позволяют процветать, при соблюдении определённых условий – если управлять государством не как ресурсом для сиюминутного самоутверждения, а как бизнесом, серьёзным, масштабным, долгосрочным и сбалансированным. Именно так Трамп относится к делу, и этого "либералы и CО" не могут ему простить...
Бизнес?
Все мы разные. Среди нас есть учёные, актёры, философы, учителя, дети, в конце концов. Не всё подчиняется законам коммерции. Верно. Однако даже крепкая, дружная семья должна соблюдать рамки бюджета и ответственно распределять средства – так, чтобы никого не оставить в беде. Чем больше эгоизма, высосанных из пальца поучений и внутренних раздоров, тем хуже для семьи. Ведь всё это стоит денег. И чем дальше, тем больше. Хороший бизнес так не делается. Хороший бизнес – это чётко выстроенные отношения, выверенный баланс стимулов и обязательств.
Большинство из нас полагает, что миллиардеры наслаждаются количеством знаков на банковских счетах: "Пять лет назад у меня было три миллиарда, а сейчас – тридцать. Вот это успех!" В действительности с таким подходом они не удержались бы "в теме". Ведь мы говорим не о биржевых игроках, а о крупнейших производителях товаров и услуг. На этом уровне человек получает удовольствие уже не от самих денег, а от созидания. Он не просто работает и зарабатывает – он, по-своему, творит. Такой человек вкладывается в свой бизнес не только деньгами – и потому отдачу исчисляет не только в долларах. И если бизнес принимает форму государства, то для него это не просто ресурсы, а новое поле приложения усилий, огромный комплекс человеческих отношений, который он приводит в движение, в который вдыхает жизнь. Мы называем это "бизнесом", а он видит в этом именно своё дело – и делает его на совесть. Вот такие люди нужны сегодня у руля. Не поклоняющиеся Голливуду, не боящиеся CNN, не одурманенные новоязом, не идущие на поводу у старой системы, постепенно впадающей в маразм. Нам нужны Трампы!
Без иллюзий
Нет, я не воспеваю золотого тельца. Разумеется, чистый бизнес – это тоже эгоизм. Но хотя бы здоровый. Да, Трамп не ангелочек. К тому же, он разворошил осиное гнездо и пожинает горькие плоды. Но он из тех, благодаря кому Америка стала великой. И даже если он потерпит неудачу, старая политическая гвардия сама приведёт свою систему к краху. Деньги при всём желании не уживутся с нежизнеспособной идеологией и с безмерно раздутой финансовой пирамидой, уже оторвавшейся от реальной экономики. А когда иллюзии развеются, на сцену выйдут предприниматели типа Трампа, умеющие управлять и добиваться результатов. Я вовсе не обманываюсь на их счёт. Но так вышло, что, благодаря здравому подходу, они могут облегчить нам "переправу". Ведь мы переходим к новой ступени человеческого развития, к новым смыслам, к новой цели. Она ещё не ясна, но мы уже видим, как прежние ориентиры гаснут, перестают манить. Когда-то королям понадобилась политика, а теперь она сама попала в сходную ситуацию...
Трамп – словно первая ласточка, приземлённая, эгоистичная, но сумевшая взлететь и показать, что так, как жили, дальше жить нельзя. В смысле не получится, при всем желании. А там, за Трампом, уже маячит смутный образ – новый лидер, настоящий, понимающий законы Природы и умеющий вести дела в гармонии с ней. Лидер, который выше бизнеса, выше политики и в то же время твёрдо стоит на земле. Лидер, соответствующий новой эпохе. Он будет выстраивать отношения на связи, а не на розни. Вместо слащавых иллюзий в головах, укоренит в сердцах общие интересы, необходимость взаимной заботы. Объединит людей не против друг друга, поможет им подняться над этой нескончаемой грызней. Ведь следующая наша ступень – взаимосвязь, взаимовыгода, взаимоотдача. Видя это, он поведёт всех к новому мировоззрению, к осознанию единства мира, природы, людей, к обществу, которое умеет сводить бюджет – экономический, социальный, нравственный.
Ни один современный неолиберальный лидер не может решиться на такое. Это все равно что оторваться от привычного берега и уйти в неизведанные воды, переправиться через океан. Потребуется время. Сперва нам надо созреть, разобраться в себе, расплести тугой клубок правды и лжи,научиться судить не по словам, а по делам и по умению делать дело.
Такова она, новая эпоха. Трамп её возвестил, и в этом его заслуга. Но переправа ещё только начинается.
М. Лайтман
Сообщение отредактировал Kiwa - Вторник, 11.06.2019, 12:14
Дата: Суббота, 15.06.2019, 15:29 | Сообщение # 420
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 563
Статус: Offline
24 мая 2013 года на 86-м году жизни в Филадельфии скончалась замечательная еврейская актриса, певица, пропагандист еврейской культуры и языка идишАННА ГИНЗБУРГ
Своим пением она не раз восхищала кишинёвских слушателей. Также восторженно принимали её и в других странах... Но мало кто знает, сколько испытаний выпало на долю Анны.
Родилась она в семье ортодоксальных евреев в Чимишлии. В 1940 году новые власти экспроприировали у отца и его братьев налаженное мануфактурное дело и все нажитые нелёгким трудом средства. Арестовали братьев отца и старшего брата Анны. Когда пришли за отцом, его не оказалось дома. Это его спасло. Началась война. Погиб младший брат, ушедший на фронт добровольцем. В первые дни оккупации дедушку повесили на балконе собственной квартиры. Потом было бегство от фашистов, эвакуация, голод, работа на авиазаводе, смерть отца, не выдержавшего невзгод.
Далеко находились и родные матери – ещё в 1932 году они и сестра Анны уехали в Палестину, жили в палатках в пустыне, строили новую страну. О сцене Анна мечтала с детства. Шутя говорила, что сначала запела, а потом родилась. Но в сталинские времена ей, еврейке и дочери “буржуя”, сестре политзэка, имеющей родственников в Израиле, путь на сцену был закрыт. Только во время “оттепели” она получила такую возможность - в 1966 году в Кишинёве открылся созданный Ароном Шварцманом Еврейский музыкально-драматический театр. Его режиссёром был ученик Михоэлса Рувим Левин. За семь лет Анна сыграла шесть главных ролей в спектаклях “Я буду жить” Д. Бергельсона, “Зямке Копач” М. Сакциера, “Гершеле из Острополя” М. Гершензона. На один из спектаклей приехала Сиди Таль, принесла Анне цветок, расцеловала. Анна растерялась, сказала: “Сиди Львовна, я грязная, потная…” А та ответила: “Аннушка, актёрский пот – это не грязь”. Рядом с радостью творчества постоянно жила тревога: в руководящих кругах еврейский театр рассматривался как “гнездо сионизма”. В 1970 году при невыясненных обстоятельствах в центре Кишинёва под колёсами автомашины погиб Рувим Левин... 2 мая 1972 г. театр прекратил своё существование.
Анна стала солисткой ансамбля “Лэхаим”, который выступал на различных торжествах, чаще на свадьбах – единственном мecте, где можно было услышать еврейские песни. С приходом перестройки Анна Борисовна начала добиваться допуска еврейской музыки на большую сцену, радио и телевидение. Несмотря на постоянные отказы, она не сдавалась. Ей удалось создать ансамбль “Вундэр” и с ним объездить почти весь бывший Союз. Анна Гинзбург была первой артисткой, выступившей по молдавскому радио на идиш, с ней еврейские песни пришли на молдавское телевидение. В это же время Анна снималась в фильмах “Без права переписки”, “Пикирующий зяблик” и др., где играла еврейских женщин. Режиссёр А. Бродичанский создал видеофильм-концерт об Анне Гинзбург, она снялась и в его картине “Где дом твой?”.
В 1991 году уехала в США, куда её давно звали дети и в том же годустала лауреатом Всеамериканского конкурса еврейской песни. С тех пор выступила в десятках концертов – мемориальных и благотворительных, на общинных и семейных торжествах. Вот несколько откликов. “Ваше исполнение прекрасных песен и юмористических рассказов помогло нам лучше понять, почему евреи выжили в самое трудное время своей истории. Джек Драйкер”.
“Я слушала Вас до последнего “браво!” Поздравляю с огромным успехом. Бел Кауфман, внучка Шолом-Алейхема”.
Всеобщий восторг вызывало каждое выступление Анны, каждая песня сопровождалась овацией зала. Она радовала и вдохновляла, вызывала чувство гордости за свой народ, уверенность в неизбежной победе над нашими врагами всех цветов и мастей. Зал не только аплодировал, он пел вместе с нею.
“Пока Анна Гинзбург жила и работала в Молдове, ей не присвоили никакого почётного звания. Но мы все давно уже считаем её заслуженной артисткой наших сердец. Марк Фейгин”.
“Телевидение, канал 66. Полчаса с Анной Гинзбург. Смотрю на неё и рада, счастлива за свой народ. Он богат разумом и душой. Это наш генетический фонд, это то, что держит нас на плаву. Анна Гинзбург, подари волшебный мир! София Гутман”.
“Анна Гинзбург поёт на разных языках. И когда она, к примеру, поёт на французском, то кажется, что перед вами французская певица. То же впечатление, когда она исполняет песни на румынском, английском, русском, иврите. Гордость за свой народ охватывает слушателя, когда она торжественно, как гимн, исполняет на иврите песню “Израиль жив!”
Пока народ рождает такие жемчужины таланта, он жив и живы его язык и культура! Григорий Серебрянский”.
“Мы беседовали о еврейском языке, литературе, песнях, театре. Она говорила страстно, как говорят о самом любимом. Она рассказывает о борьбе за еврейскую культуру в Молдове. Да и сейчас на свободном, процветающем Западе Анна борется с апатией, пренебрежением, с забвением прекрасного языка идиш и многовековой культуры… Её концерт – это чудо и тайна искусств сцены. Алек Дафнер, глава Еврейского Радио в Австралии”.
После концерта в Мельбурне Анна получила открытку, в которой жительница Кишинёва Ева Левин очень трогательно и душевно поблагодарила её за прекрасное пение на молдавском и на идиш.
Вместе с известными литераторами Хаимом Бейдером и нашим земляком Борисом Сандлером Анна Борисовна делала всё, что в её силах, для возрождения языка и культуры идиш. Бейдер называл её человеком, который “не даёт угаснуть еврейскому слову”. А после концерта, посвященного 35-летию её творческой деятельности, растроганный талантом артистки журналист Давид Яновский посвятил ей восторженные стихи.
“Ваше вдохновенное пение, прекрасный литературный язык идиш сотворили чудо. Люди почувствовали себя моложе на много лет, и временно, в мыслях, вернулись в свое чудное детство. Спасибо Вам за Ваш талант. Заведующая клубом “Шалом” Эржебет Кертеш, Еврейский Дом культуры Будапешта”.
Необычна история появления статьи “Песня помогла ей выжить”, опубликованной в газете The Philadelphia Inquirer. А. Гинзбург лечилась в одном из отделений госпитальной системы им. А. Эйнштейна. Менеджер по связям с общественностью узнала о ней от врача. Судьба, талант, мужество певицы настолько впечатлили Присциллу Куцурадис, что она обратилась в редакцию и предложила журналистке встретиться с Анной. И вот 30 мая 2004 г. Люся Херндон опубликовала материал об Анне Борисовне в рубрике “Добрые дела”. Поведав об испытаниях, выпавших на долю Гинзбург, журналистка заметила, что в последнее время певица выступает меньше, так как перенесла операцию на коленном суставе, хотя, по мнению автора, выглядит энергичнее многих женщин, которые гораздо моложе её.
Недаром программа Анны Гинзбург называется “Зинтен ун лахн из гезунт” (”Петь и смеяться – это здорово”). “Мне нравится, когда люди одним глазом смеются, а другим плачут, – сказала Анна. – Песни и язык пробуждают в них столько воспоминаний!” Недаром Люся Херндон назвала Анну вестником еврейской культуры: “Пока она дышит, будет петь на идиш, чтоб сохранить жизнь этого языка”. В одном из своих интервью Анна Борисовна сказала: “Пока я в форме, хочу отдавать людям то, что принадлежит не мне, а моему зрителю. Всматриваюсь в их счастливые лица, когда они вновь обретают родной язык, свою песню и знаю – это моё! Никакие деньги не могут это возместить! Я этим живу – другой жизни мне не надо”.
Помимо прочего, Анна Борисовна Гинзбург была большим другом библиотеки им. И.Мангера.
