| Форма входа |
|
 |
| Меню сайта |
|
|
| Поиск |
|
|
| Мини-чат |
|
|
|
|
|
еврейские штучки
| |
| отец Фёдор | Дата: Суббота, 09.08.2014, 07:05 | Сообщение # 226 |
|
Группа: Гости
| Думаю многие помнят отличные стихи, написанные чуть более пяти лет назад Александром Келлером.
Кто позабыл - освежите память...
Диалог диспетчера ЦАХАЛа с пилотом, летящим над Газой
- Ой Вань, гляди: какие клоуны:
Не видно рож из за платков.
Кричат, что мол еще не сломлены,
Считают нас за дураков.
Налево двое тащат град.
Устрой им, Ваня, Сталинград.
Глянь, как куски смешно летят
Вперед и взад.
***
- Ты Зин, хотя на вид и девушка,
Какая-то садистка, блин.
Такое чувство, что твой дедушка,
Когда-то разрушал Берлин.
Тебе бомбить бы все подряд.
Арабы ж тоже жить хотят.
Ой, извини, идет отряд -
Послал снаряд.
***
- Ты, Ваня, выпей там рюмашечку
И по мечети за..ень.
Ведь в ней наверное хамасовцы
Хранят какую-нибудь хрень.
- Ты, Зин, отстала б от меня.
Валить мечеть средь бела дня!?
- Ну, Вань, тебе ж это х..ня,
Ну, для меня!
***
- Глянь, Ваня, ты летишь над школою.
- Зин, не гунди, я вижу сам.
Детишки во дворе веселые
Готовят к запуску касам.
От вида их бросает в дрожь.
- Слышь, Ваня, ты детей не трожь.
Раз по касаму попадешь
И все, хорош.
***
- Слышь, Зина, я уже над базою,
Мой сменщик Коля Иванов.
Ты в курсе, что летать над Газою
Шлют только русских пацанов?
- Да, Вань, пытались местных слать,
Но их тут воспитали, бл..ь,
Что в мирных лиц нельзя стрелять,
А нам - насрать!
------------
Пару дней назад автор вновь написал замечательные стихи и вновь не без "помощи" Владимира Высоцкого:
Письмо из сумасшедшего дома в программу новостей канала РТР
Дорогая передача,
Меж собою посудача,
Мы с Канатчиковой дачи,
Посылаем пару слов.
Санитар нам запер двери,
Только пыл наш не умерить,
Потому что психи верят
Вам, товарищ Киселёв.
Про украинские будни
Ваш отличный репортаж
Подтвердил наш новый буйный,
По фамилии Крымнаш.
А рассказ корреспондента
Пронял всех нас, как клистир.
И портретом президента
Мы украсили сортир.
2.
Правда, в новостях про Газу
Нас смутила ваша фраза,
Что еврейскую заразу
Победить ХАМАС готов.
Хоть лекарство нам вколите,
Хоть нагадьте в нашем лифте,
В этом “Газовом” конфликте
Мы на стороне жидов.
Бывший наш главврач Маргулис
Из Ашдода пишет нам:
"Мол, ракеты уж в Метуле,
А ХАМАС и ныне там.
Роет он туннели лихо,
Очень длинные порой.
И в сторонке курит тихо
Наш московский метрострой.”
3.
Есть у нас тут алкоголик,
Матерщинник и крамольник,
Что Бермудский треугольник
Может выпить в один дух.
Он сказал: весь этот сектор
Превратить им надо в вектор,
И направить этот вектор,
Исключительно на йух.
Тут встал тихий, бывший лектор
И собранью пояснил:
Чтоб стереть ненужный сектор
Я бы ластик применил.
У евреев без сомненья
Этих ластиков полно.
Но ООНом примененье
Их в войне запрещено.
4.
Тут вскочил вдруг без пижамы,
Тот, что мнит себя Обамой,
Среди психов, даже самых
Он известен как дебил.
Закричал: евреям надо
Все решать с ХАМАСом ладом,
Нужно с Газы снять блокаду,
Чтоб ХАМАС их полюбил.
Мы связали его быстро,
Он лишь блеял как баран.
У него как только приступ,
Враз бежит звонить в Иран.
Прибежали санитары,
Утащили в карантин,
Где сидят у нас Суарес,
Саркози и Ким Чен Ын.
5.
Были споры между нами.
Кто-то предложил цунами,
Сделать пляжи, как в Майми,
Чтоб резвилась молодежь,
А какой-то шизик даже
Усугубил: нафиг с пляжа!
Просто: земли для продажи
И парковки сколько хошь.
Тут галдеж поднялся сразу,
Начался кромешный ад.
Все кричали: едем в Газу,
Будем строить город-сад.
Там жара, писал Маргулис,
Но не страшно нам ничуть.
Мы в России не загнулись,
Так уж в Газе как-нибудь.
6.
Встал тут староста палаты,
Раньше был он депутатом,
Кстати, в Думе адекватов
Уже десять лет как нет.
Объяснил он, что цунами -
Геноцид национальный.
Надо ж пропорциональный,
Адекватный дать ответ.
Вот бы нам ракеты тоже,
По числу не меньше двух,
Дайте "Тополь", если можно,
Чтоб, как говориться, в пух.
Мы их пустим аккуратно,
Прямо с раннего утра.
А чтоб было адекватно -
Из больничного двора.
7.
Уважаемый редактор,
Вы учтите важный фактор,
Нам Израиль близок так как
Там же - сумасшедший дом.
Изучите дело это.
Ждем скорейшего ответа.
Высылайте нам ракеты
Хоть посылкой, хоть письмом.
Пусть безумная идея,
Но ведь как стоит вопрос?
Ведь не зря же иудеям
Помогал Иисус Христос.
Коль навалимся мы разом,
Станет ближе наша цель.
И научимся из таза
Делать мы "кипат барзель"!
Александр Келлер @ 2014
|
| |
|
|
| Kiwa | Дата: Понедельник, 11.08.2014, 13:15 | Сообщение # 227 |
 настоящий друг
Группа: Пользователи
Сообщений: 697
Статус: Offline
| вот спасибо вам, отец Фёдор, порадовали!
|
| |
|
|
| отец Фёдор | Дата: Понедельник, 11.08.2014, 14:06 | Сообщение # 228 |
|
Группа: Гости
| это автору огромное спасибо - насмешил до слёз...
|
| |
|
|
| REALIST | Дата: Среда, 13.08.2014, 17:38 | Сообщение # 229 |
 добрый друг
Группа: Пользователи
Сообщений: 217
Статус: Offline
| Сосед работает в Бюро ритуальных услуг - и каждоe утро жена его долго будит со словами:
- Миша, вставай! Тебе давно пора на кладбище!
- Абрам, посмотри, какие красивые девушки!
- Это для тебя, Мойша, девушки, а для меня - уже таки пейзаж...
- Жора, вот тебе стул и тряпочка...
- Роза, я шото не понял...
- Шо ты не понял? Таки сядь и заткнись!
Изя, а шо, правда, шо ты бандитам отдал все золото и деньги?
— Таки да… Они вставили в зад паяльник, а на пузо утюг, и подключили к току!
— И ты сразу отдал?
— А шо, ждать пока за свет накрутит?..
Йося, ты можешь мне пояснить, почему ты домогаешься меня только в те дни, когда у меня болит голова, повышенное давление и я не выспалась?
— Фирочка, дорогая, все потому, что когда ты здорова ... у меня никакого здоровья не хватает.
|
| |
|
|
| BROVMAN | Дата: Четверг, 21.08.2014, 06:40 | Сообщение # 230 |
 дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 444
Статус: Offline
| Израильская армия изнутри: день на военной базе в пустыне
http://macos.livejournal.com/929623.html
|
| |
|
|
| papyura | Дата: Суббота, 23.08.2014, 06:11 | Сообщение # 231 |
 неповторимый
Группа: Администраторы
Сообщений: 1743
Статус: Offline
| Манила, Филиппины. Стоим в пробке. За окном тропический ливень.
Таксист: "Ты ведь израильтянин?"
Я: "Да".
Таксист: "Объясни, как вы в свое время за 6 дней победили пол-ближнего востока, а сейчас почти месяц не можете разобраться с горсткой террористов?"
Я: "С радостью расскажу, но только для начала объясни, почему я могу дойти до работы пешком за 10 минут, а сегодня решил взять такси, и мы за полчаса даже половину пути не проехали?"
Таксист: "Ну, тут же пробка, всякие кретины не дают двигаться".
Я: "Ну, вот у нас та же фигня"...
|
| |
|
|
| Пинечка | Дата: Понедельник, 25.08.2014, 16:55 | Сообщение # 232 |
 неповторимый
Группа: Администраторы
Сообщений: 1558
Статус: Offline
| и почему?!.........
|
| |
|
|
| Бродяжка | Дата: Четверг, 04.09.2014, 14:58 | Сообщение # 233 |
 настоящий друг
Группа: Друзья
Сообщений: 748
Статус: Offline
| ИЗРАИЛЬ. АУТИСТЫ ОКАЗАЛИСЬ НЕЗАМЕНИМЫМИ ДЛЯ ЦАХАЛА
В израильской военной разведке есть специальное подразделение, в котором служат юноши и девушки, страдающие разными нарушениями аутического спектра. Инициатива его создания принадлежит нынешнему директору Службы внешней разведки Израиля «Моссад» Тамиру Пардо.
Аутисты занимаются в основном анализом карт и аэрофотоснимков, появляющихся на экранах компьютеров. В силу особенностей мышления они обращают внимание на мельчайшие подробности, учет которых при подготовке военных операций на местности позволяет не допустить возможных потерь личного состава. Таким образом аутисты-разведчики спасают жизни солдат.
Важно также, что в процессе службы ЦАХАЛ помогает военнослужащим-аутистам приобретать навыки, помогающие им в обычной жизни.
Аутист способен обрабатывать визуальную и текстовую информацию в несколько раз быстрее, чем человек, не страдающий заболеваниями аутического спектра. Эта их особенность оказалась незаменимой в хайтеке.
От обычных работников они отличаются невероятным вниманием к деталям, сверхчеловеческой сосредоточенностью, способностью быстро обрабатывать огромные массивы информации. Эти умения особенно полезны для тестировщиков программ. Качество работы аутистов, занимающихся этой работой, в несколько раз выше, чем качество работы обычных людей.
Аутисты могут проверить техническую документацию на 4000 страниц в 10 раз быстрее обычных людей и не пропустить ни одной ошибки.
|
| |
|
|
| Дюймовочка | Дата: Суббота, 13.09.2014, 09:09 | Сообщение # 234 |
|
Группа: Гости
| Скажи-ка, дядя, ведь недаром
Восточным кажется базаром
Весь этот вид.
Семь лет о мире толковали,
Друг другу цены назначали.
Теперь один сидит в Рамалле,
Другой его гвоздит.
Выходит, все напрасно, дядя?
Чего же мы старались ради
И так и сяк?
Ведь начинали при Шамире
Мы с ними говорить о мире.
А надо было их — в сортире.
Ведь знал Ицхак!
И вот теперь мы наступаем.
Плесни еще чуток... Лехаим!
За наш народ.
Теперь плевать, что нет работы,
Что кормим паразитов роты.
Зато теперь все патриоты.
Ты — патриот?
Мы всех замочим, слава Богу!
Ведь нам от них не нужно много.
Чтоб гладь да тишь.
И все равно, каким макаром.
Мы верим нашим комиссарам!
Скажи-ка, дядя, ведь недаром?
Что ж ты молчишь?
Марк Галесник
из журнала "Бэсэдэр?", 12 лет назад...
|
| |
|
|
| Пинечка | Дата: Среда, 17.09.2014, 05:36 | Сообщение # 235 |
|
неповторимый
Группа: Администраторы
Сообщений: 1558
Статус: Offline
| ...Среди ее клиенток были Жаклин Кеннеди, принцесса Диана, королева Испании София, Нэнси Киссинджер, Элизабет Тейлор, Синди Кроуфорд, Клаудия Шиффер и многие другие знаменитости. Кто же она и чем прославилась? Она - основательница пляжной моды Леа Готтлиб.
Именно она сделала купальник, когда-то вещь сугубо функциональную, предметом высокой моды.
Детство Леи в в ее родном венгерском городке нельзя назвать счастливым. Она начала упорно работать с шести лет, и даже добившись успеха много десятилетий спустя, так и не смогла привыкнуть давать себе отдых.
Во время Второй мировой войны ее муж Армин оказался в немецком концлагере, и Леа приложила все усилия, чтобы выжить самой и спасти своих детей. И по окончании войны семейство Готтлиб — Леа с мужем и их маленькие дочери - переехали в Израиль.
Решение о репатриации было нелегким, но ситуация, сложившаяся в Венгрии в послевоенные годы, не оставляла семейству Леи почти никакого выбора...
По приезде, семья Готтлиб поселилась в Хайфе, в очень маленьком доме, расположенном в бывшем арабском квартале. Леа и Армин сразу начали работать. Леа продолжала шить детскую одежду - так же, как делала это в Венгрии, хотя это не приносило семье больших денег.
Успех и финансовое благополучие пришли к семье Леи неожиданно. Однажды Армин принес домой пять метров непромокаемой ткани, купленной на последние деньги. Армин предложил Лее сшить из этой материи купальники. Так как ткань была уже куплена, Леа согласилась. Когда купальники были пошиты, Армин отвез их в город и продал. На полученные деньги он приобрел еще ткани...
Вскоре после этого они смогли переехать в дом побольше и даже разместить там мини-фабрику с 25 работниками.
В 1954 году Леа основала свою фирму Gottex.
Выпускаемые ею купальники славились высоким качеством, безупречной посадкой по фигуре и уникальным дизайном. Они продавались во многих крупных магазинах и пользовались огромным спросом. Бизнес развивался очень быстро.
Купальники Готтлиб с удовольствием покупали даже знаменитости. Более того, многие женщины с нестандартной фигурой заказывали пляжную одежду только у нее и даже приезжали для этого в Тель-Авив из других городов и стран.
В конце 80-х в цельных купальниках Gottex (без бретелек) можно было видеть многих звезд Голливуда и модельного бизнеса, просто знаменитых и совсем незнаменитых женщин разных стран мира.
В 1991 году почти половина доходов от продаж 60-миллионного бизнеса Леи Готтлиб приходилась на Соединенные Штаты. Однако несколько лет спустя в жизнь Леи вмешались страшные беды: из-за финансового кризиса она лишилась своей фирмы, а вскоре после этого умер муж.
Смерть любимого человека выбила Готтлиб из колеи, но дочь Юдит помогла матери справиться с отчаянием. Увы, к великому несчастью, несколько лет спустя сама Юдит тяжело заболела и умерла.
Лишившись самых близких людей Леа Готтлиб продолжила выпуск купальников. Теперь ткань для ее коллекций изготавливают на заказ две итальянские фабрики, и ее купальники носят женщины из многих стран мира. В 1997 году фирму Gottex приобрел Лев Леваев, владелец группы Африка-Исраэль.
После того, как Леваев возглавил дизайнерскую группу Gottex, Леа проработала с ним меньше года.
Уйдя от Леваева, Леа основала новую дизайнерскую компанию и дала ей свое собственное имя. Увы, годы не позволили талантливому дизайнеру развернуться в полную силу.
Она умерла в своем доме в Тель-Авиве 12 ноября 2012 года, всего шесть лет не дожив до своего 100-летия...
|
| |
|
| |
|
| Бродяжка | Дата: Суббота, 04.10.2014, 05:43 | Сообщение # 237 |
|
настоящий друг
Группа: Друзья
Сообщений: 748
Статус: Offline
| СУДНЫЙ ДЕНЬ
Яну Дымову
Судный день. Йом Кипур. Как еврею мне пост не претит.
Элохим Адонай! Я традиций ничем не нарушу.
Целый день голодал. Нагулял неплохой аппетит.
Только солнце зашло, пообедал за милую душу.
В это время Господь, отрешась от безделья и нег,
пишет вечным пером на странице всеобщей тетрадки:
"Сагаловский Наум. Говорят – неплохой человек.
Впрочем, есть у него хоть и мелкие, но недостатки.
Он не ест овощей! Ни варёных не ест, ни сырых.
И к тому же щека у него постоянно небрита.
Пусть, во-первых, живёт. Пусть он будет здоров, во-вторых,
для чего в декабре дать ему облегченье артрита.
Пусть не тронут его злополучной судьбы жернова!
Я ему подарю светлый разум на долгие годы.
И пускай у него никогда не болит голова
за налоги, страховки, счета и другие расходы.
А ещё пусть и впредь он своих не кусает локтей,
и успехов ему в собирании яблок и вишен!
Что касается нахес от внука, жены и детей –
well, my friend, don't expect very much, I am not a magician!.."
И Господь достаёт из архива мой старый портрет,
долго молча глядит на своё неразумное чадо,
"Может, выдать ему лотерейный счастливый билет?", –
говорит сам себе и, подумав, решает – не надо...
Наум Сагаловский
|
| |
|
|
| Kiwa | Дата: Понедельник, 06.10.2014, 11:38 | Сообщение # 238 |
|
настоящий друг
Группа: Пользователи
Сообщений: 697
Статус: Offline
| Изя, попугай и Йом-Кипур
Начался еврейский Новый год. Предание говорит, что в Рош а-шана Господь пишет судьбу всех людей в Книгу жизни, но по милости своей оставляет еще десять дней до Судного дня, Йом кипур, чтобы человек осознал свои грехи и проступки перед Богом, извинился перед людьми и начал исправлять вред, нанесенный природе.
В чем смысл этих дней, которые евреи называют страшными – от Рош-а-шана до Йом Кипура?
По-еврейски неприлично ответить прямо, а принято рассказать историю.
Шел однажды старый вдовец Изя по улице. Вдруг слышит, как из зоомагазина раздается идиш «… как дела — вус махстэ, да? Чего стоишь как поц, а?» Зашел Изя в магазин, а там сидит серый африканский попугай и говорит ему:
– Эй! Кенс ред’н идиш? Говоришь по еврейски?
– Ваш попугай говорит на идише? – спросил Изя продавца.
– Вус! Тебе что? Кажется, это китайский, – ответил попугай...
Достал Изя пятьсот долларов и унес попугая домой.
Всю ночь они проговорили. На идише. Изя рассказал, как он маленьким приехал в Америку. Как работал бухгалтером в фирме. Про пенсию, которой не хватает, чтобы переехать во Флориду. Еще рассказывал, какой красавицей была его мама в молодости.
Попугай рассказывал Изе о своей жизни в зоомагазине, о том, как ненавидел воскресенье, когда приводили детей.
Оба уснули довольные.
Наутро Изя надел молитвенные ремешки – филактерии и накинул покрывало – талит.
– Что ты делаешь?» – спросил попугай.
– Давен – молюсь.
Попугай тоже захотел и Изя справил ему маленькие филактерии, талит и ермолку. Попугай загорелся желанием научиться молитвам, и выучил их все. Позже Изя научил попугая еврейским буквам, и они вместе учили Тору. Изя полюбил попугая как друга, как человека и как еврея. Он был спасен от одиночества.
В канун Рош-а-шана, Изя оделся по-праздничному и собрался уходить в шул – синагогу. Попугай захотел узнать, куда Изя идет. Он захотел пойти вместе с ним. Изя сказал, что шул не для птиц, но после шумного спора попугай отправился в синагогу у него на плече.
Появление Изи в таком виде вызвало в синагоге большое недоумение. Все подошли спросить в чем дело. Даже ребе с кантором подошли. Они не захотели пускать попугая в синагогу на праздник, но Изя просил и клялся, что попугай умеет молиться. Евреи даже поспорили с Изей, что попугай не может говорить на идише, тем более не может молиться. Ставки достигли нескольких сотен долларов...
Во время службы все косили на попугая. Тот сидел у Изи на плече и упорно молчал. Пропели одну молитву, потом другую….
«Давен! – шипел Изя – Молись! Ты же умеешь молиться… так молись… Все на тебя смотрят…». Но ничего не помогало.
После службы выяснилось, что Изя должен прихожанам и ребе больше четырех тысяч долларов. Домой взбешенный Изя возвращался молча… Через несколько кварталов попугай вдруг запел на идише старинный молитвенный «нигун».
– Ты глупая и несчастная птица, – сказал Изя попугаю. – Ты сегодня стоил мне больше четырех тысяч долларов… И это после того, как я сделал тебе филактерии и талит, как научил тебя еврейским буквам, молиться и читать Тору, как взял тебя в синагогу на Рош а-шана! За что?!… Зачем ты мне это сделал??!!.
– Не будь шмоком, – отвечал попугай, – Подумай лучше о том, сколько ты выиграешь, когда они захотят с тобой поспорить в Йом Кипур…
* * *
У нас, евреев, все особенное. У других на праздники больше разрешено, а у нас обязательно что-то запрещено. Причем, чем больше праздник, тем больше запрещено. На Праздник Освобождения Песах запрещено все, что вкусно, к примеру, пиво с сушками. На самый главный наш праздник Судный День вообще все запрещено – есть, пить, заниматься любовью, даже надевать кожаную обувь. Это, по замыслу, должно помочь отвлечься от зияющих высот мира победившего капитализма и с трепетом ожидать решения своей судьбы на будущий год.
Рассказывают, как идет однажды Рабинович грустный-грустный, а навстречу ему толпа — веселая-веселая.
— Рабинович! Почему такой грустный? Посмотри, какое красивое небо, какая красивая луна!
— Да,- сказал Рабинович, — это они умеют...
Получаю я разные рассылки по поводу иудейского религиозного права – Галахи. Как раз накануне Судного дня пришла статья по поводу чтения “Видуй”. Это коротенькая молитва-исповедь, которую принято читать в Судный день несколько раз. Ее текст: “Господи, я грешен, виноват и преступен перед тобой, и сотворил (здесь надо огласить свой список). Я сожалею о своих проступках, мне стыдно и никогда не буду их совершать снова“.
Интересно другое. Перед постом положена трапеза. Ученые наши раввины все продумали и требуют, чтобы исповедь первый раз произносилась перед этой трапезой. В этом правиле нет никаких глубинных мистических смыслов, хотя всегда найдутся каббалисты, которые во всем подозревают глубочайшие божественные тайны.
Я не буду приводить всю учёную дискуссию, приведу лишь вывод наших мудрецов, блаженна их память – исповедь следует произносить перед трапезой потому, что если еврей подавится во время трапезы и помрет, то предстанет перед Творцом без исповеди, а это не годится...
Михаэль Дорфман
|
| |
|
|
| papyura | Дата: Суббота, 11.10.2014, 11:17 | Сообщение # 239 |
|
неповторимый
Группа: Администраторы
Сообщений: 1743
Статус: Offline
| Эту правдивую историю рассказал мне один мой знакомый
В одной из русских львовских школ учился паренёк, коренной национальности. Звали его, допустим, Николай Петренко. Вследствие неоднородности национального состава в этой школе, любимой словами молодого пионера, а затем и комсомольца Коли Петренко, были: "Бей жидов и ... жиды убирайтесь в свой Израиль!"
Лица некоренной национальности иногда били Колю, но потом решили, что он прав и ... в конце бурных 80-х потихоньку двинули в указанном им Колей направлении.
Всё вышеизложенное, никого из вас не удивит. Я думаю у многих, если не у каждого, приличного семита был неподалёку свой, записной антисемит.
Прошло чуть меньше 20 лет и моего товарища, живущего в Иерусалиме, окликают на улице. Повернувшись, он видит перед собой религиозного еврея, одетого в чёрный лапсердак и шляпу, с пейсами - обычный религиозный еврей, каких много и в Иерусалиме и в Бней-Браке и в Бруклине.
И что оказалось?!. - перед моим другом стоял Николай Петренко...
По окончании школы, наверно из лютой ненависти к евреям, он женился-таки на еврейке.
И со временем, они переехали в землю Обетованную...
Здесь наш Коля Петренко ушел в религию. Он стал изучать Тору, прошёл ортодоксальный гиюр и получил новые имя и фамилию, еврейские, которые я опущу в своём рассказе.
В беседе он сказал, что Тора открыла ему глаза, он счастлив, он обрел себя и т.д.
Ну и что такого, в твоём рассказе, спросите Вы?..
Вы помните, как он попал в Израиль? Он женился на еврейке.
Так он с ней развёлся!!!
Вас интересует причина? Вы хорошо сидите?!
Коля Петренко не смог ей простить того, что она вышла замуж за гоя...
|
| |
|
|
| Пинхас | Дата: Среда, 15.10.2014, 09:51 | Сообщение # 240 |
|
Группа: Гости
| Русский ответ на еврейский вопрос
Попытка мемуаров
Впервые и самостоятельно моя мать, Трифонова Екатерина Андреевна, 1914 года рождения, приехала в Ленинград из дальней своей деревеньки на севере Вологодской области совсем еще ребенком в 1927 году по направлению тамошних врачей для лечения травмированного крестьянской работой глаза.
Остановилась она у своей родной тетки по отцу Серафимы Трифоновны Макаровой в одном из домов Столярного переулка, в большой коммунальной квартире, в результате уплотнения которой тетка вместе с пятью дочерьми и мужем-инвалидом занимала две крохотные комнатенки. Глаз кое-как подлечили, и тетка поспешила через месяц отправить племянницу обратно в деревню.
— Я тогда и город-то не разглядела как следует, — рассказывает моя мать, — И никак не думала, что скоро опять сюда вернусь и проживу целую жизнь со всеми ее ужасами и радостями...
2 марта 1930 года Катюшка снова ступила на деревянную платформу бывшего Николаевского вокзала.
В течение двух месяцев тетя Сима (так по-городскому звали теперь Серафиму Трифоновну), работавшая тогда в столовой при какой-то новой советской конторе, откармливала девочку. Однако “за малолетством” никакой работы для нее не находилось.
— Ежели, Катюша, к месту не определишься, надо тебе в деревню возвращаться. Мне шестерых-то тащить — сама понимаешь... Ладно, ищи места.
Катюша сильно приуныла и пошла искать места. Встала у входа в булочную, что и в наши дни находится на углу Гражданской и Вознесенского проспекта, как раз у самого канала Грибоедова. И стала спрашивать входивших: “Вам, тетенька, няня к ребенку не нужна?”
В один и в самом деле замечательный майский день из булочной вышла прилично одетая дама лет сорока. Увидев девочку, она заторопилась вложить в ее ручку слойку и пару бубликов, приняв за обыкновенную нищенку.
— Я, тетенька, сытая. Мне места надо. Вам няня к ребеночку не нужна? Я с робятами могу управляться. Возьмите меня.
— А сколько тебе лет, девочка? Десять скоро? Кошмар! А где ты живешь? — спрашивала “нищенку” дама.
— Я? Тута. В Столярном, в седьмом доме, у тети моей — у Серафимы Трифоновны, — уточнила девочка...
— Это меняет дело, — улыбнулась дама. — Мы живем в доме 11, квартира во втором этаже, вход с парадного. Приходи утром. Звонок дерни посильнее, а то я в дальних комнатах могу и не услышать. Я тебя буду ждать, девочка. Нам няня очень нужна. Непременно приходи.
— Я приду! — радостно вскричала Катешка и побежала докладывать тете Симе о найденном месте.
По такому случаю тетя Сима пошла в Гостиный двор купить племяннице новенькое платьице — “из ситчика с рюшечками, по белому полю все синие васильки”, “чтобы было в чем в люди выйти”. И на утро следующего дня Катюша уже дергала со всей силы звонок квартиры, на дубовых дверях которой висела медная табличка: “Инженер-химик Вениамин Захарьевич Мельтцер”.
Хозяйка большой и богато обставленной квартиры встретила Катюшу приветливо и сразу объяснила ей ее новые обязанности. В них входило быть неотлучно при годовалой Тамарочке, жить с ребенком в одной комнате, гулять с ней в Юсуповском саду, кормить ее уже приготовленной пищей, стирать ее детские вещи, а летом выезжать на дачу в Сиверскую.
— Зовут меня Александра Львовна. Мужа... Там на дверях написано. Читала?
— Я грамоте еще не умею, — призналась Катюша, потупившись.
— Ах, понимаю, Катенька, понимаю. Извини. А вот учиться тебе надо, раз ты в большой город приехала. С осени пойдешь в школу рабочей молодежи. А за лето я тебя читать-писать выучу — это просто. Ты чай-то пей, бери варенье, не стесняйся. И вообще, когда кушать захочешь, на кухне, между дверей, все стоит. Бери, не спрашиваясь...
По всему было видно, что Катенька Александре Львовне нравится все больше и больше. Поэтому она за чаем, который сама для девочки накрыла в столовой и разлила из сервизных заварных и иных чайников в восхитительные чашки старинного фарфора, а варенье клубничное подала в изящных розетках, заочно познакомила девочку с семьей:
— У нас с Вениамином Захарьевичем два сына — Натан и Кива, но ты можешь называть его Колей. Им по 19 лет, и они только что поступили в медицинский.
Моя средняя дочка — Фридочка, она учительница. А младшая Ася и ее муж Боря — как раз и являются родителями Тамарочки. Завтра воскресенье, и ты всех их увидишь в Сиверской. Жалованье тебе будет десять рублей в месяц. С питанием. А к праздникам — к Пасхе и к Новому году — прибавка, и ко дню твоего рождения. Так, Катюша, у нас положено. Всю необходимую одежду мы тебе сами купим. А сейчас отдыхай. Тете твоей я позвоню, не волнуйся.
— У Мельтцеров я прожила счастливо почти шесть лет, до конца 35-го года, — продолжает мать свой рассказ. — Тамарочка очень ко мне привязалась, да и вся семья. Общалась я преимущественно только с хозяйкой. Она, конечно, не работала, но давала уроки игры на фортепьяно деткам своих знакомых, и делала это, надо сказать, совершенно бесплатно, для собственного удовольствия.
У Александры Львовны научилась я еврейской кухне. И через год уже понимала их речь между собой, а вскоре и сама заговорила на их языке. Александра Львовна и Вениамин Захарьевич с сыновьями часто брали меня с собой в театры, на концерты. Первоначально я надевала туда Фридочкины платья, но к Новому году мне подарили платье из панбархата, глубокого лилового цвета, и модельные туфли, и шубку из серого кролика. Я ведь уже барышней стала. У Мельтцеров была большая домашняя библиотека. Уложив Тамарочку, я стала много читать. Через день ходила в вечернюю школу, и Фрида занималась со мной русским и математикой.
Еще помню, — добавляет мать, — что когда в Ленинград из Москвы приезжала знаменитая пианистка Мария Юдина, она всегда или останавливалась у Мельтцеров, или непременно их навещала. И тогда в нашу большую столовую набивались люди — послушать Юдину. И в ее честь устраивался ужин для узкого круга. Из знаменитых тогда писателей у нас бывали Зощенко, Маршак, профессора Эйхенбаум и Тынянов. Для них Юдина играла Шопена, еще кого-то. Для помощи на кухне Александрой Львовной всегда приглашалась моя тетя Сима. Она пекла к чаю замечательные пироги с капустой и сладкие — с яблоками вперемешку с брусникой. Александра Львовна умела печь только плюшки и печенье с корицей...
Читать и писать я выучилась за одно лето в Сиверской, — продолжает мать. — И там же начала читать моей Тамарочке журналы “Ёж” и “Чиж” и сказки, конечно. Эти детские журналы были очень забавные, с великолепными рисунками, и цветными, и черно-белыми. В них было много стихов. В Сиверской Мельтцеры снимали большую дачу, и часто к ним из города и из Луги приезжало много гостей. На дачу вывозился рояль Александры Львовны, она продолжала давать уроки детям дачников и сама играла для гостей. Играла она изумительно...
В город мы возвращались самыми последними, уже в начале сентября.
Жизнь представлялась мне прекрасной и счастливой. У меня даже получалось из скопленных денег посылать два раза в год родителям в деревню. Но в самом конце 34-го нагрянула первая в моей жизни беда.
Как известно, 1-го декабря в пятом часу пополудни убийца Кирова, некто Николаев, проник в Смольный...
В декабре 1934 года ЦК ВКП(б) рассылает по стране знаменательное Письмо, озаглавленное “Уроки событий, связанных со злодейским убийством тов. Кирова”. Содержание письма сводилось к призыву выявлять и арестовывать не только всех бывших оппозиционеров, но “и вообще всех”. Катюша оказалась в их числе.
И вот каким образом.
В.З.Мельтцер, являясь директором стекольного завода в Чудове, что под Ленинградом, в партии не состоял, но был ценим как большой специалист по усовершенствованию “лампочки Ильича”. Но то ли не везде и всюду лампочка эта достаточно ярко освещала будущее счастье человечества, то ли свет ее лился не на те предметы. И уже в декабре Вениамина Захарьевича стали “дергать” на Литейный, чуя в нем потенциального вредителя и перед самой войной Вениамина Мельтцера все же посадили.
На десять лет без права переписки. Случилось это в декабре 1939-го.
Впрочем, вернемся в год 34-й.
Именно тогда в больших городах Советского Союза стала вводится сплошная паспортизация населения. Беспаспортных надлежало “высылать на 101-й километр или по месту их происхождения”...
Узнав об этом Александра Львовна сообщила своим, не входя в подробности, что “Катенька поехала в деревню навестить родителей”. А сама соорудила ей на чердаке теплое спальное место, куда нанесла тулуп и шубу, книжки и тетрадки и где приладила пресловутую лампочку. О мерах по утайке Катюши знали только три персоны: Сара Соломоновна Шехтман из соседней с Мельтцерами квартиры, Фира Абрамовна Замуилсон из кв. № 3 да еще домработница Нюра. Нюре тайна была доверена “по техническим причинам”: она была с рождения глухонемой. Она и носила на чердак Катюше провиант, меняла ей простыни и наволочки, как у Мельтцеров было заведено, каждые пять дней.
О тогдашних чердаках Ленинграда надо говорить стихами. Чердаки закреплялись за каждой квартирой, имевшей от них свой ключ и свои замки. На этих чердаках сушилось белье, там хранились соленья и маринады, вышедшие из употребления вещи домашнего обихода, запасы картофеля, моркови, мешки с сахаром, бутыли с настойками.
Мне вспоминаются запахи, ароматы этих чердаков, по стенам которых висели гирлянды украинского лука, лавровые венки, ветки сушеной черемухи и облепихи... Ах, забыл! Были еще кульки с сушеной малиной.
Вся эта продукция охранялась жирными котами, поднимавшимися на чердаки по черным лестницам угоститься не тощими мышами. Ни о каком воровстве не могло быть и речи.
Зимой от кирпичных дымоходов по чердакам разливалось тепло, уходившее медленно-медленно по кирпичным трубам в черное ленинградское небо. Так что жить можно было и на чердаках. Современный бомж даже и мечтать не может о таком блаженстве.
— Я на своем чердаке только очень скучала по Тамарочке, — вспоминает мать. — Нюра исправно приносила мне туда горячий завтрак и обед. А ужинала я как когда. Был бы хлеб, остальное под рукой было...
Так продолжалось полгода. Потом все как-то рассосалось. Весной 1935-го родители Тамарочки почему-то уехали в Севастополь. Надобность в няне отпала. Услугами домработницы Александра Львовна почему-то не пользовалась, все делала сама, да и не хотелось ей преображенную “Ежом”, “Чижом”, Шопеном, балетом и оперой девушку “держать при кухне”.
Заводские дела Вениамина Захарьевича тоже начали складываться не в его пользу. Отсутствие прислуги, казалось Мельтцеру-старшему, как-нибудь сблизит его с пролетариатом и отведет внимание ОГПУ...
Тут-то и “подвернулась” Сара Соломоновна Шехтман — соседка Мельтцеров по лестничной площадке. Она попросила разрешения у Александры Львовны взять к себе девушку в качестве... “Позже мы с Катюшей определимся”, — сказала “мадам Шехтман”, и Катюша прожила в семье Шехтманов до конца 1941 года.
Я намеренно даю имя “Сарра” в транскрипции моей матери — с одним “р”. Моя мать считает, что всем нам необходимо сохранять верность Первоисточнику.
А там — между прочим — сказано: “И Сара была неплодна и бездетна” (Бытие, гл. 11, стих 30).
Ибо Сара Соломоновна и муж ее Семен Аркадьевич были бездетны и содержали двух сирот-племянников, привезенных ими в Ленинград в конце 20-х из маленького городка под Одессой, который почему-то — по воспоминаниям матери — назывался Бордо. Оба они — Самуил и Веня — погибли в первые дни войны на Невском пятачке. У моей матери хранится их общая фотография 36-го года. На ней — на фотографии — изображены два симпатичных молодых человека в строгих костюмах и в галстуках по моде тех замечательных лет. На фронт они ушли с народным ополчением восемнадцатилетними мальчиками “из приличной еврейской семьи” (Сара Соломоновна)...
Сара Соломоновна родилась 1 января 1900 года в мало кому известном Бордо, в 17-м — под музыку революции — вышла замуж.
Это и многое другое позволяло ей сказать в конце 80-х: “Весь XX век у меня как на ладони”.
Муж Сары Соломоновны был, как она выражалась, из интеллигентных. Он закончил политехнический и был лет на десять-пятнадцать старше своей супруги, жену свою любил до умопомрачения, в жизни своей знал и ценил только дом и работу, никогда ни во что не вмешивался и Сару Соломоновну — женщину крупную, низкоголосую и яркую во всех отношениях — называл всегда только “птичкой”, особенно в минуты, когда та на него “наезжала”. А “наезжала” Сара Соломоновна на всех, или почти на всех, потому что в ее высокой груди постоянно “клокотало чувство справедливости”.
Первоначально всю свою любовь и нежность она выплеснула на своих сирот-племянников — Веню и Самуила. В 1945 году на свет появился я и, кажется, стал единственным существом в ее мире, для которого не существовало слова “нет”.
Мне было можно все. Маленький, я катался на ней верхом, когда забирался к ней в постель; в моем детстве ее окружала детвора Мельтцеров, Замуилсонов, Сапотницких, но я чувствовал и знал ее слабость ко мне и всячески отгонял от нее “прочую мелюзгу”...
По профессии Сара Соломоновна была машинисткой. Овладев этим искусством, первоначально она обслуживала какие-то учреждения. Но в силу своего южного темперамента и таланта ставить людей, невзирая на чины и лица, на их истинное место, из всех учреждений была поочередно увольняема. Поэтому она перешла на надомный труд, и по протекции Александры Львовны Мельтцер долго числилась за Литфондом и Театром Комедии.
Это она, когда мне едва минуло пять или шесть лет, научила меня “печатать” на своем чугунном “Ундервуде” пару-тройку матерных слов. Кто-то из Мельтцеров, застав нас за этим занятием, пришел в ужас: “Сара, вы сошли у ума!”.
— Я? — возмутилась Сара Соломоновна. — Ничего подобного! Это они сошли с ума. “Мама мыла раму” — это же неприлично. Мальчик должен знать свой национальный язык. Он поможет ему во дни сомнений. — И, обернувшись ко мне: — Пиши “по-шли вы все на...”. Правильно. Только это слово пишется без мягкого знака. Желателен твердый.
Сара Соломоновна была моим первым университетом, потому что еще она познакомила меня с азами астрономии и географии одновременно: “Земля — это планета. В виде глобуса. А теперь найди мне... Одессу и Черное море. Нашел? Нет, деточка, это уже Африка. Ближе, ближе... Мазлдоф! Нет, это тоже не Одесса. Это Колыма”.
В 1942 году Семен Аркадьевич, будучи начальником цеха на каком-то оборонном предприятии, вместе с заводом и супругой эвакуировался на Урал. В Ленинград Сара Соломоновна вернулась только в 47-м уже вдовой. Их квартира на Столярном была разграблена и разорена, как, впрочем, и квартиры Мельтцеров, Замуилсонов и Сапотницких.
Нюра, тетя Сима, дворник Антип — все они померли в блокаду от голода...
Перед эвакуацией на известном чердаке, под руководством Сары Соломоновны, руками моей матери была надежно спрятана маленькая корзиночка с кое-какими камешками и золотыми украшениями: “Это все, что удалось мне вывезти из Бордо вместе с племянниками. Все эти штучки нажил мой папа, торгуя немецкой мебелью и русскими мехами для Константинополя еще до революции. В 18-м его расстреляли, но я была уже в Петрограде. Мою маму и брата постигла та же участь в 21-м. Вы, деточка, присматривайте за корзиночкой. Война, я думаю, скоро кончится. И мы с вами заживем прежней жизнью”.
Поскольку по молодости лет моя мать эвакуации не подлежала и все 900 блокадных дней, пока были силы, тушила зажигалки на крышах и выезжала на рытье окопов, а как силы кончились, провалялась во вшах, она эту корзиночку сберегла. И в 47-м вручила хозяйке.
Содержимое корзиночки помогло Саре Соломоновне вернуться к жизни.
И не только ей одной: “Брюлики” поставили на ноги и нас с матерью.
Перед самой войной мать с отличием закончила вечернюю школу и все свое свободное от обслуживания “мадам Шехтман” и ее мужа время посвятила занятиям спортом: целыми днями пропадала на стадионе “Динамо”, где упражнялась в преодолении всяческих препятствий и взятии посильных высот. Говоря короче, за успехи в школе и спортивные достижения, за молниеносную готовность к труду и обороне Комитет комсомола Октябрьского района выделил матери 6-метровую комнатку в доме на Большой Подъяческой в до того уже уплотненной коммуналке. В этих шести метрах мать пережила блокаду, в эти шесть метров принесла из роддома свою двойню — меня и моего братика Юрочку. В этих метрах прожили мы долго. Из этих шести метров я пошел в 1-й класс, а в 64-м ушел в армию, в них из армии и вернулся...
1947-й год в Ленинграде — это все еще год продовольственных карточек, когда буханка ржаного хлеба в коммерческих лавках у Троицкого собора стоила сто рублей, о прочем — страшно подумать. В один из дней того года уже грузная, с венозными ногами, Сара Соломоновна поднялась на наш третий этаж с двумя большими сумками:
— Соседи у вас, деточка, конечно, сволочи, — сделала открытие Сара Соломоновна. — У вас, деточка, ребенок кричит, вы могли и не услышать. А они — будто обыска ждут, попрятались, а теперь, пока мы шли по коридору, рожи высунули. Какие, бляди, любознательные, однако.
Отдышавшись, выпив каких-то капель и выкурив свою “Звездочку” (были тогда такие папиросы с мотоциклистом на пачке), Сара Соломоновна предъявила матери содержимое своих сумок:
— Вот вам кура, колбаса, маслице, сахар, крупы и сухое американское молоко. Сейчас я вас, деточка, научу, как его разводить.
— Сара Соломоновна, — изумилась моя мать, — откуда такие сокровища?!
— Из тумбочки, деточка. Вы, пожалуйста, не сильно волнуйтесь, ибо всюду уши. И вот тут еще детские принадлежности. Их мне для вашего мальчика передали Сапотницкие. — И взглянув на меня, уже двухгодовалого (Сара Соломоновна видела меня впервые), все еще сморщенного и красного, добавила:
— Мальчик получился хорошенький. Кого-то он мне напоминает... Ишь, какой глазастый и лобастый. О смерти его братика, деточка, я уже знаю от Инночки Сапотницкой. Умница, что этого сохранила. В этих шести метрах с окном на помойку жить никак нельзя. И кухня эта ваша коммунальная рядом — звуки, запахи... Может, ко мне переберетесь? Нам хватит одной моей комнаты, она ведь большая, в остальных живут Зильберы, вы их знаете. Их дом на Васильевском разбомбило, так они теперь у меня живут, всей семьей. И скажите, деточка, на что вы существуете?
— У меня по второй группе пенсия и получаю пособие на ребенка, пять рублей, как мать-одиночка.
— Сколько пенсия?
— Сто рублей. Но я еще в дворниках по ночам. Ребенок при мне в саночках под аркой, его в ясельки не берут по слабости здоровья.
О том, что мой отец (тайна которого мне открылась только в 90-х), капитан медицинской службы, погиб 9-го мая 1945 года в Берлине, от снайперской винтовки, Сара Соломоновна уже знала. Она вообще о многом знала, потому и страдала бессонницей. Переезжать к Саре Соломоновне дорожившая своими шестью метрами мать отказалась, хотя большую часть моего детства я все же провел на Столярном, где Сара Соломоновна взяла на себя обязанности моей гувернантки..
— Еще, деточка, мне надо подумать насчет вашей работы. Пожалуй, я вас пристрою в шляпную мастерскую к Абраше. Теперешние модницы в концерты в трофейных ночных рубашках шелковых ходят, так им без шляпок никак нельзя. Заработок мы вам придумаем. Всё. Я пошла. Дайте я вас поцелую. Зайду на неделе. С соседями-сволочами будьте осторожны, о шляпках никому ни слова...
На фоне оставленного нам тогда Сарой Соломоновной провианта и безмерной наивности тогдашней моей матери мне сейчас вспомнились слова нашего гениального антисемита В.В.Розанова: “И денег сунешь, и просишь, и все-таки русская свинья сделает тебе свинство” (1912).
И вот почему.
У наших соседей по квартире, мужа и жены Бойковых, был туберкулез в открытой форме. По душевной своей простоте моя мать угостила их “чем Бог послал” — отрезала полкурицы и отсыпала крупы. В ответ услышала их украинское “спасибочки”.
А утром следующего дня ее вызвали во 2-е отделение милиции — там натурально заинтересовались, “откуда у дворничихи-инвалидки”, как они выразились, “куры, шуры и муры”. Откуда?
Мать, будучи комсомолкой и спортсменкой, врать не умела, да, кажется, и теперь не научилась, и сказала им “все как есть”.
Слава Богу, на дворе стоял не 49-й с его обостренной борьбой с “безродными космополитами”, дело “врачей-отравителей” еще только вызревало в ночных кремлевских кабинетах, а только еще 47-й...
Власть еще не вошла во вкус, и звериный антисемитизм не стал еще государственной политикой. Сару Соломоновну не тронули и никуда не вызывали.
А моей матери милицейский чин — видимо, не из самых скверных — сказал:
— Вам, гражданочка, в людях пора бы разбираться и всякую гадину курями не кормить. Вам медаль “За оборону Ленинграда” не зря дадена была. Ясно? И “За доблестный труд”. Ясно?
В тот же день, прихватив меня, мать побежала на Столярный и все там рассказала. Настороженность Сары Соломоновны сменилась на ее бесподобный смех:
— Как, как вы им сказали — из тумбочки?! Гениально! Впрочем, с властями шутить не рекомендую...
Кстати, пока вы там шляпки обрабатываете, мальчик у меня вполне пастись может. Не мучьте дитя, мадонна! Отдайте его в хорошие еврейские руки. Худому я его не научу, слава Богу. Ступайте. Вас ждут шляпки и Абрам Моисеевич. Удачи!
После прогулок в Юсуповом саду Сара Соломоновна водила меня в шляпную мастерскую, на свиданье с моей матерью. Все были довольны.
По такому случаю Мельтцеры снабдили “мадам Шехтман” комплектами “Ежа” и “Чижа”, присоединив к ним и “Ниву” за весь 1906-й год. Сапотницкие нанесли игрушек. Замуилсоны — кроватку и коляску (я начал ходить только в три года). Старые жильцы Столярного переулка и Гражданской улицы, знавшие Сару Соломоновну еще по ее привязанности к погибшим племянникам, спрашивали ее:
— Вы что, мальчика усыновили?
— Нет, — гордо отвечала им Сара Соломоновна. — Я его уматерила. Вас такой варьянт устраивает? — И толкая перед собой коляску, продолжала движение в избранном направлении...
Много позже, когда у меня возникла необходимость выучить таблицу умножения, в пятом, кажется, классе, а таблица все никак не выучивалась и Сара Соломоновна уже совершенно выбилась со мной “из последних сил”, она — между прочим — заметила:
— Геня, мне говорили, что ты идиот. Но не до такой же степени! Если к вечеру мне не будет всей таблицы, утром я выброшу твоего котенка к чертовой матери. Выбирай.
И таблица сама собой выучивалась, потому что котенка мне было жалко: я только вчера приволок его со двора.
В школу я пошел в 1953 году — в год смерти Сталина. Но в марте я все еще обретался в шляпной мастерской — прыгал между шляпных столов и болванок на деревянном коне о четырех колесах.
Включили радио. Сообщение ТАСС. Все работницы рыдали. Вошел Абрам Моисеевич, директор этой мастерской, взял меня за руку и увел “от греха подальше” на Столярный. Помню, на углу проспекта Майорова (нынче вновь Вознесенской улицы) и у бани на канале Грибоедова возле громкоговорителя стояли люди — мужчины и женщины, детей я не заметил — и плакали навзрыд...
Шли мы довольно быстро, я за рослым дядей Абрашей едва поспевал, и он больно тянул меня за руку. Шли мы молча.
Через час-другой, вся в слезах, на Столярный прибежала моя мать. Сара Соломоновна и Инночка — ее родственница и подруга моей матери еще с их юности — фаршировали щуку.
Зильберы играли на кухне за большим столом в карты.
По радио транслировали похоронную музыку. Мою мать изумило отсутствие слез:
— Почему вы не плачете?! Все плачут! Вся страна! Такое горе! — Гробовое молчание. Я тоже не плакал. Я кушал гоголь-моголь.
Моя мать повторила свои вопросы уже на грани истерики.
— Потому что мы только что пописали, — нарушила всеобщее молчание Сара Соломоновна. — Рыбу ждать долго. Поешьте, деточка, творог со сметаной.
Я кидаюсь к плачущей матери и тоже обливаюсь слезами. Мне почему-то кажется, что мою мамочку только что кто-то обидел...
К началу 50-х моей матери удалось “перетащить” в Ленинград своих сестер — моих теток, которые первоначально жили по общежитиям завода “Красный Треугольник”, а вскоре — не без вмешательства Сары Соломоновны — были удачно выданы замуж за бравых курсантов военных училищ, с которыми и укатили в военные округа страны.
Дедушка с бабушкой остались одни в деревне и очень заскучали в одиночестве. Только летом 56-го они впервые приехали в Ленинград. В нашей шестиметровке разместить их не было никакой возможности — даже раскладушка, которой, кстати, у матери не было, не помещалась; я всегда спал на стульях. Как быть?
Обращаться к Саре Соломоновне по этому поводу матери не хотелось. Она как бы стеснялась показать им своих деревенских родителей. О приезде моих бабушки и дедушки Сара Соломоновна узнала, конечно, от меня. Она тотчас дала ценные указания все тому же Абраму Моисеевичу:
— Абрам, срочно поезжайте на Подъяческую и привезите сюда Катюшиных родителей. Выделите им свою комнату со всеми причиндалами. — Абрам Моисеевич молча слушал. — Свежее белье, махровые полотенца, туалетное мыло, зубной порошок...
— Сарочка, какой порошок! Старикам уже после 70-ти,— не выдержал Абрам Моисеевич. — И потом, где будет спать моя Софа? У нее печень.
— Жрать меньше надо... Далее. Продукты все с рынка. Только с рынка. И купите две “Столичных”.
— Зачем две? — поинтересовался Абрам Моисеевич.
— Я еще не умерла, между прочим. А вот икры не надо. Вместо икры купите... жирных селедок. Я их нарублю. Торт тоже не надо — испеку “наполеон”. Кстати, ваша Софа испечет печенье, к чаю.
— К какому чаю?! Какое печенье! Софе завтра на работу.
— А кто ей дал эту работу? Советская власть? Товарищ Каганович ей дал эту работу? Я вас спрашиваю, кто дал вашей Софе эту работу? — На слове “эту” Сара Соломоновна почему-то особенно настаивала. — Молчите. Вы почему-то всегда, когда вас спрашивают, молчите.
— Я не молчу, Сарочка.
— Я вас и не спрашиваю. Делайте что должно и будет что нужно.
— А что нужно? — спросил уже совершенно обалдевший Абрам Моисеевич.
— Нужен результат, Абраша, — уже в более спокойных выражениях продолжила Сара Соломоновна, из всего своего окружения любившая Абрама Моисеевича, после меня, кажется, сильнее всех на свете.
Его и в самом деле нельзя было не любить. Он был человеком неизъяснимой доброты, великодушия, покорности и, я бы сказал, чудаковатости.
В своей шляпной мастерской он был не только ее директором, но и ее уборщицей. Он туда приезжал самым первым, затем куда-то на весь день уезжал, возвращался в конце дня и, выпроводив работниц (он называл их барышнями), брался за швабру, тряпку и ведро с обжигающим руки кипятком — и начинал уборку двух маленьких цехов. Живя под крышей Сары Соломоновны со своей Софой — она занималась зубоврачебным делом, что для женщины в те годы было редкостью, — в доме он сибаритствовал. Софья Давидовна его почти не обслуживала. Всем этим занималась Сара Соломоновна.
Он “зарабатывал на хлеб”. Софа — на масло и на то, что можно на него положить за завтраком, обедом и ужином. Их дети жили в Москве: дочь играла в оркестре Большого театра, сын служил в ведомстве Кагановича. В Ленинграде они почти не бывали.
— Катюшины родители будут здесь целый месяц. Вы в это время будете жить у Сапотницких, или у Замуилсонов, или у Мельтцеров. Я уже обо всем договорилась. Или лучше живите на даче. Сейчас там как раз зацветает жасмин и сирень.
— Нет, мы уж лучше у Мельтцеров, — согласился Абрам Моисеевич и мигом выехал на Подъяческую.
Для моей матери его визит и приглашение старикам от Сары Соломоновны явилось полной неожиданностью. Она начала что-то невнятное говорить Абраму (с ним мать уже давно была на “ты”) о могущих возникнуть неудобствах для их семейств. Но Абрам Моисеевич был непреклонен: “Катюша, ты же знаешь Сару. Если она говорит, значит это кому-нибудь нужно”.
Начнем с того, что моих вологодских дедушку и бабушку я и сам видел впервые в жизни, и они мне сразу понравились. Дед — своей подслеповатостью, глухотой, крохотным росточком, сухопаростью, постоянным обращением к висевшим у нас образам и молитве перед едой. Бабушка — своей кротостью и сказками, которые она рассказывала мне, уже большому мальчику, так, словно я все еще “лежал в люльке и сосал дулю”.
В их деревенском облике более всего меня поражали их крайняя бедность и стеснительность, а в манерах — после вечной суеты и шума в доме Сары Соломоновны — удивительное спокойствие и достоинство.
Бабушке мать сразу же “справила” черную бархатную куртку, в каких ходила тогда вся женская половина России, и красивый шерстяной платок крупными алыми цветами, а деду — яловые сапоги и добротное зимнее пальто с мутоновым воротником (дед с себя это пальто не снимал и в июне). И новый картуз военного образца, защитного цвета. Увидев моего дедушку в этом картузе, Сара Соломоновна, за полвека до Аллы Пугачевой, произнесла ныне знаменитую фразу: “Настоящий полковник!”.
В “победах” мой дед с бабкой никогда прежде не катались, привыкнув к лошадям и телегам, а зимой к саням, в которых дедушка ездил в лес по дрова. “Столичной” они тоже никогда не пили, рубленой селедкой не закусывали, столового серебра в руках не держали. В Ленинград дедушка привез — в подарок дочкам — своего производства деревянные ложки и поварешки, и очень красивых им же изготовленных воздушных журавлей (они и теперь летают, подвешенные к потолкам комнат в моей новой квартире).
Помотавшись в годы эвакуации по стране: Пермь, Златоуст, Нижний Тагил, Челябинск, — Сара Соломоновна получила все необходимые ей представления о жизни России, об укладе русской жизни, о русском характере и, если угодно, о “русской национальной идее”. Впоследствии точность ее характеристик, наблюдений и умозаключений поразили меня полным совпадением с тем, что прочитал я по этому поводу в книгах Н.Я.Мандельштам.
“Кто я такая, видно невооруженным глазом, — говорила мне Сара Соломоновна, — но ни разу никто в эвакуации не отшатнулся ни от меня, ни от моего мужа, никто ничем не оскорбил из русских людей. И эта полнота русской жизни в самой ее глубине, русского простодушия и лукавства и русской помощи, когда муж заболел в Нижнем Тагиле, — все это заставило меня посмотреть на жизнь совсем другими глазам, хотя и до того я кое-что в жизни понимала”.
Для принятия гостей стол был накрыт “по-простому”. Вся посуда была повседневной, и сервизы на стол не вытаскивались. Столовые приборы исключали ножи и были навалены на поднос. Исключением была белоснежная скатерть, положенная поверх клеенки, и немыслимая прозрачность хрусталя. Стол был накрыт, конечно, в столовой — громадный раздвижной стол, за которым в добрые времена помещалось более двадцати персон. Помню, помогавшим Инночке и Софе Сара Соломоновна говорила: “Гости не должны испытывать неловкостей. И снимите с себя все побрякушки! Наденьте простые платья. И этот ваш вульгарный маникюр! В таком виде надо торговать рыбой на Привозе. Что о вас подумают люди?!!”.
Надо сказать, что сама Сара Соломоновна обожала яркость. Она всегда красила губы “морковной помадой”, к чему приучила и мою мать. Никогда не снимала с левой руки толстое обручальное кольцо, а с правой — въевшуюся в мякоть пальцев бриллиантовую маркизу с крупным сапфиром. Только в ушах она никогда ничего не носила: “Уши женщины созданы для восприятия шума времени. Серьги им мешают”...
Дедушка за столом сразу “опрокинул” два стакана (не русских граненых, а немецких хрустальных) “Столичной” и трижды крякнул: “Хороша, мать ее дери”. Бабушка пила водку “рюмочками”. Закусывать они или стеснялись, или у них принято не было — я уж не знаю. Помню только, что к “помидорчикам” они не притронулись, поскольку впервые в жизни их видели и, кажется, боялись брать в рот.
— Пожалуйста, кушайте, — просила Сара Соломоновна. Но дед был глуховат, поэтому тихонечко спросил: “Чайво?”. И потянулся к следующему стаканчику. Водку ему — и себе — подливал Абрам Моисеевич, любивший всякую выпивку. Вторую бутылку “Столичной” Сара Соломоновна благоразумно придерживала возле себя и пила наравне с моим дедушкой. “Девушки” — Инночка и Софа, и все Мельтцеры — пили “ситро”, а мне наливался клюквенный морс. Мать моя пила водку вместе с бабушкой — рюмочками.
Сара Соломоновна курила свою “Звездочку”. А дед потянулся скрутить свою “козью ножку” со своим самосадом. Абрам Моисеевич предотвратил эту катастрофу и предложил деду “Казбека”. Новые для него папиросы дедушке “очень пондравились”.
Еще дедушке “очень пондравилась” рубленая селедочка, придвинутая к нему “вся” Софой. Кажется, им же были съедены все “огурчики”, вся “капустка”, все... Помню, бабушка моя, наступивши под столом деду на ногу, что-то ему на ухо тихонечко пролепетала, что можно было бы перевести на язык высокой литературы следующим образом: “Ну-ка, дурень, перестань есть хозяйскую герань”. Приближалась подача вареной курицы с рисом (гостям подали курицу с вареным картофелем, украшенным зеленым луком и укропом).
Дедушка как-то очень быстро протрезвел, но Саре Соломоновне делиться с ним “Столичной” совсем не хотелось, поэтому она сделала некий знак Абраму Моисеевичу, и тот достал из резного буфета бутылку отборного коньяка. Полагая, что мой дедушка станет пить коньяк из коньячных рюмок, Инночка достала из буфета и их. Но дедушке приглянулись стаканчики. Коньяка он никак не оценил, а “выпимши”, обратился к Саре Соломоновне и ко всем присутствующим:
— А за девку мою вам, барыня, спасибо. И за внучонка. Век помнить будем и молиться о здравии. Завтра свечи поставлю в церкви-то ко всем святым угодникам.
— И к Николаю Чудотворцу, — добавила моя бабушка. — Храни вас Господь, и дом ваш, и чашу вашу. Дай вам Бог здоровьица и ныне, и присно, и во веки веков.
Выпили и за это.
Мать моя сияла. Еще я заметил, как сияли в ее ушах сережки с бриллиантиками, а на шее такой же кулон на золотой цепочке. Не из той ли заветной корзиночки были они?.. Больше вроде неоткуда им было взяться.
Они и теперь украшают ее маленький и просветленный лик.
Погостить в Ленинграде старикам все же не удалось, потому что городская жизнь со всеми ее необычными для них делами и оборотами им очень скоро наскучила и надоела. Они затосковали по своей деревне — по родине, как сказал дедушка. И через пару недель отправлены были в свою вологодскую глушь.
Первоначально Сара Соломоновна намеревалась накупить им подарков, но раздумала и “ограничилась” тем, что насовала им сотенных купюр во все карманы. Дед ошалел от таких милостей: “Пошто так много-то, барыня. Мне только избу починить да корове поправить сараюшку. Вот, может, еще и “Столичную” куплю”.
За прощальным столом вдруг все запели: “Выходила на берег Катюша, на высокий берег, на крутой”. Сара Соломоновна утерла большим мужским носовым платком “скупую слезу” (прежде я ее плачущей никогда не видел) и вышла к “победе” проводить гостей.
Абрам Моисеевич уже на вокзале вручил деду пять пачек “Казбека” и бутылку “Столичной”, а бабушке “в дорогу” лимонад. Мать провожала своих родителей до Бабаева, где благополучно посадила в уже ходивший в те годы автобус и погрузила их нехитрый багаж. Меня они с собой не взяли — так и не удалось мне, всю жизнь поездив по свету, по Европам да Америкам, побывать на родине моих предков.
В 1958 году дедушка с бабушкой умерли с разницей в один месяц. Мать и тетки мои ездили на похороны. И опять меня не взяли. Я высказал мою обиду Саре Соломоновне. Она мне тогда сказала:
— Похороны, дружок, не самое веселое предприятие. Всю жизнь я кого-нибудь хоронила. Только вот Самуила с Венечкой не довелось. Когда умру я, ты тоже, пожалуй, не приходи. А пока дай я тебя поцелую!
Сара Соломоновна дожила до весьма внушительных лет и умерла осенью 1990 года в Хайфе...
|
| |
|
|
|
