Город в северной Молдове

Вторник, 24.10.2017, 06:59Hello Гость | RSS
Главная | Поговорим за жизнь... - Страница 8 - ВСТРЕЧАЕМСЯ ЗДЕСЬ... | Регистрация | Вход
Форма входа
Меню сайта
Поиск
Мини-чат
[ Новые сообщения · Участники · Правила форума · Поиск · RSS ]
Страница 8 из 24«126789102324»
ВСТРЕЧАЕМСЯ ЗДЕСЬ... » Наш город » ЗЕМЛЯКИ - БЕЛЬЧАНЕ, ИХ ЖИЗНЬ И ТВОРЧЕСТВО » Поговорим за жизнь... (истории, притчи, басни и стихи , найденные на просторах сети)
Поговорим за жизнь...
МарципанчикДата: Воскресенье, 15.07.2012, 07:37 | Сообщение # 106
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 370
Статус: Offline
понравилось! Ох как греет ваш, Инна, стих-откровение!..

Сообщение отредактировал Марципанчик - Воскресенье, 15.07.2012, 07:39
 
sINNAДата: Воскресенье, 15.07.2012, 07:59 | Сообщение # 107
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 432
Статус: Offline
Спасибо большое за Ваш отзыв,Марципанчик.
 
sINNAДата: Пятница, 20.07.2012, 08:31 | Сообщение # 108
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 432
Статус: Offline
***

Искренность лишней бывает всегда.
Глупая искренность...Это беда.
Кажется, только бы душу излить -
Вдруг замечаешь - прервана нить…

Ищешь концы, и скрепляешь… а тут -
Узел-то вроде и прочен, да груб!
Нет уже лёгкости и прямоты -
Лишь на узлы натыкаешься ты…

А из узлов – это что же за нить…
Слово - не то. А уж душу излить…
Но интересна ль чужая душа?
Это cебе-то она хороша.

Это тебе она ноет, саднит
От незаслуженных ран и обид.
Только лишь ты - испытаешь всю боль,
Ведь для других она - попросту ноль.

Так и живёшь с нею, словно с сестрой...
Крыльями машут, летя над тобой
Стаи обид, облачённых в года…
Искренность лишней бывает всегда.


Сообщение отредактировал sINNA - Пятница, 20.07.2012, 08:32
 
МарципанчикДата: Пятница, 20.07.2012, 10:51 | Сообщение # 109
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 370
Статус: Offline
трудно спорить, однако не всё так однозначно...а стих получился очень даже "сочным" и душевным и очень искренним.
Спасибо вам, Инна!
 
sINNAДата: Воскресенье, 22.07.2012, 20:34 | Сообщение # 110
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 432
Статус: Offline
Уважаемый, Марципанчик, я очень признательна Вам за добрые слова о моём стихотворении.
Извините, что не сразу ответила.
Конечно, Вы правы - не всё так одназначно...
Поэтому - вслед предыдущему стихотворению я написала ещё одно, может быть хоть отчасти объясняющее мои настроения..
Я помещу их оба - одно за другим. В другой рубрике: "Разговор в стихах"

Спасибо Вам ещё раз за внимание к моим стихам.
 
дядяБоряДата: Суббота, 28.07.2012, 15:06 | Сообщение # 111
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 431
Статус: Offline

«Футбол» моей юности



В один из воскресных дней побывав на городском рынке, я вспомнил, что здесь работает мой сосед Шмил. Многие завидовали ему, потому что работал Шмил на разделке мяса, привозимого на рынок крестьянами из ближайших сел.

Невысокого роста, полный, медлительный, смотрящий на окружающих свысока, он здоровался, будто делал одолжение: нехотя протягивал руку и покровительственно похлопывал по плечу, всем своим видом показывая превосходство над окружающими…

Мне захотелось увидеть, где и как работает Шмил. Приоткрыв дверь, над которой красовалась вывеска “Цех разделки мяса“, я стал невольным свидетелем поразившей меня игры.

Довольно большой цех, где работали шесть мясников в белых халатах. Посреди помещения находилось рабочее место Шмила. Он так увлеченно и сосредоточенно взмахивал топором, что я не решился отвлечь его. Огромные колоды, на которых разделывалось мясо, напоминали мне наковальни, а сами мясники были похоже на искусных кузнецов. Шла работа – и какая работа!

Не спуская подозрительного взгляда с работающих мясников, у стола с бумагами сидел хозяин разделываемого мяса. Вдруг один из мясников, повернувшись к хозяину, окликнул его, привлекая к себе внимание. Этого мгновения оказалось достаточно, чтобы отрубленный Шмилом увесистый кусок мяса упал на пол, и он, как заправский центрфорвард, молниеносно, без размаха ударом прострелил упавший кусок мяса к дверям, где стоял не менее расторопный мальчишка, лет двенадцати с большой сумкой. Я даже не успел заметить, как летящий с огромной скоростью кусок мяса оказался в раскрытой сумке. На несколько минут пацан исчез и вновь как ни в чем не бывало появился у дверей со скучающим видом.

Невероятная по зрелищности “игра” продолжалась, и явно не в пользу интуитивно чувствующего что-то неладное хозяина мяса. Те, что находились подальше от дверей, мгновенно отдавали пас своему центровому, и Шмил без единого промаха продолжал забивать ”голы”. Только вместо мяча были куски мяса, а вместо ворот - раскрытая сумка мальчишки.

Они как бы играли в футбол, не обращая на меня никакого внимания. А я, как заядлый болельщик, ждал нового гола, восхищаясь красотой и точностью паса.

Неожиданно игра прекратилась. Но я не уходил, чувствуя, что впереди - второй тайм. Через несколько минут в цех вошла высокая молодая девушка в коротком белоснежном халате, держа толстую папку. Не дойдя до стола несколько шагов, она выронила ее, рассыпав листы бумаги на полу. Взмахнув руками, девушка наклонилась, принявшись собирать листы, показывая свои красивые ноги.

В ту же секунду начался второй тайм. Хозяин мяса, забыв о бдительности, бросился помогать девушке. Ошалев от открывшейся ему картины и не видя ничего, кроме ее белых длинных ног, он собирал вместе с ней накладные и просто чистые листы.

А Шмил, этот толстый, малоподвижный увалень, при разговоре с которым частенько клонило ко сну, вдруг предстал совершенно другим человеком. Движение производящей удар ноги было продолжением рубящей мясо руки. Он бил и слева, и справа настолько точно, что я не верил своим глазам. При этом он успевал принимать передачи от партнеров по команде. Голы посыпались, как из рога изобилия. Многие тренеры мира, доводись им увидеть столь ошеломляющую игру, по достоинству оценили бы красоту и высокую культуру паса этих профессионалов. Да, это была команда!

Полностью захваченный происходящим, я даже не сообразил, что являюсь невольным свидетелем воровства.

Мендель Вейцман, Беэр-Шева
 
ПинечкаДата: Воскресенье, 29.07.2012, 09:01 | Сообщение # 112
мон ами
Группа: Администраторы
Сообщений: 1105
Статус: Offline
да уж, "футбол" прошлого...
 
МарципанчикДата: Воскресенье, 12.08.2012, 13:10 | Сообщение # 113
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 370
Статус: Offline
Розалия Бланк-Бердичевер, бельчанка из Нетании, которую в Молдове помнят как поэта и первого руководителя благотворительного центра «Хэсэд Яаков», – финалистка Международного поэтического фестиваля «Эмигрантская лира».

Мы никогда не узнаем, чем заинтересовала капризную Музу дюймовочка в школьной форме, чьи руки всегда были испачканы чернилами.
Но факт остается фактом – с тех пор желанная гостья художников и сочинителей не покидает Розу Бланк.
Первый сборник ее стихов «Из сердца и души» вышел в 1993 году в Бельцах, вторая книга «Городской романс» – спустя четыре года...
В Израиле, где поэтесса живет с 2006 года, она вошла в местное литобъединение «Полет» (руководитель Генриетта Солтанова из Бендер).
Сборник Розы «С моей руки браслет», изданный в России, объединил ее творчество «израильского периода».
– Я отправила стихи на фестиваль «Эмигрантская лира», о котором узнала случайно, в последний конкурсный день, – говорит Роза, – в этом году в поэтическом турнире приняли участие 74 соискателя из 24 стран... И я, к своему изумлению, прошла в финал по двум номинациям: «поэт» и «поэт-переводчик».
Четвертый конкурс «Эмигрантская лира» пройдет в бельгийском городе Льеже с 23 по 24 августа.
После финала, по сложившейся традиции, призеры конкурса прочтут свои стихи на выездном вечере.
«Творческий десант» (в прошлом году поэты-эмигранты собирались в Москве, в Доме русского зарубежья им. А. Солженицына) познакомит публику с современной русскоязычной поэзией наших соотечественников, живущих в разных странах.
26 августа «Эмигрантская лира» зазвучит в Париже.
В поэтическом вечере примет участие и наша Роза.
Кстати, главным организатором международного поэтического конкурса, призванного консолидировать разбросанных по миру пиитов-эмигрантов любой национальности на основе сходства судьбы и общих культурных ценностей, является наш земляк из Григоровки Александр Мельник.
Выпускник Московского института геодезии и картографии, он с 2000 года живет в Бельгии. Александр – доктор наук, профессор в Брюссельском институте радиоэлектроники и кинематографии. Публикуется в сборниках и журналах разных стран.
Впрочем, и у Розы Бердичевер на подходе новая книга «Три окна на юг» с рисунками автора.

В Льеж Розалия повезет и диск с песнями на свои стихи, а также художественные опыты в технике акватипия, которой она увлекается много лет.
Вкладыш к диску разработал дизайнер из Бендер Моисей Мильгром.
Организаторы «Эмигрантской лиры» тоже не останутся в долгу. Каждый участник фестиваля получит в подарок сборник, куда войдут стихи организаторов и финалистов конкурса.
Прикрепления: 2681349.jpg(16Kb) · 3172512.jpg(28Kb)
 
papyuraДата: Понедельник, 13.08.2012, 08:59 | Сообщение # 114
мон ами
Группа: Администраторы
Сообщений: 1043
Статус: Offline
подождём итогов фестиваля...
 
МарципанчикДата: Вторник, 21.08.2012, 13:39 | Сообщение # 115
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 370
Статус: Offline
Капрешты
(из цикла «Мир еврейских местечек»)

Как я уже рассказывал, в 1836-1853-м годах в Северной Бесcарабии было образовано 17 еврейских сельскохозяйственных колоний. Среди них – колония Капрешты (Кэпрешть), основанная в 1851-м году. Молдавские учёные связывают это название со словом «капра» (коза), еврейские – со словом «киппур» (искупление).
Как бы там ни было, колония Капрешты была основана евреями, прибывшими с Украины, которые согласились взять эти земли в аренду у помещика Ивана Дёми.
Первыми арендаторами в Капрештах были Сруль Верзуб и Липа Гайсинер.
В том же 1851-м году в Капрештах проживало уже 211 евреев (100% всего населения). К 1858-му году в колонии насчитывалось 33 хозяйства, 200 мужчин, 157 женщин, там построили еврейскую молельную школу (синагогу с «талмуд-торой» и «хэдэром»). Интересно отметить, что колония Капрешты, как и другие колонии Северной Бессарабии, была освобождена от уплаты налогов на 10 лет, а также от обязанностей по обеспечению квартирами войск. Обе эти обязанности тяжким бременем лежали на многих городах и сёлах Молдавии. По переписи 1897-го года в Капрештах проживало 1002 жителя, из которых 866 (86,4%) были евреи. По данным «Еко» («Еврейского колонизационного общества»), в 1899-м году тут насчитывалось 36 еврейских семейств, состоявших из 211 душ и арендовавших 118 десятин земли. Всего же к началу ХХ века в Капрештах проживало 135 семейств. Имелись две синагоги. С 1892-го года раввином в Капрештах был Иона Каплеватский (1862-?). Обращаю внимание читателей: не каждый раввин вошёл в историю еврейских местечек Бессарабии (да и не только Бессарабии!) – люди сохранили память только о самых выдающихся из них!
К тому времени большинство евреев Капрешт отошли от занятий сельским хозяйством и занялись коммерцией. Развивая коммерческую деятельность, еврейские колонисты Капрешт нуждались в связях с окружающим миром.
Связь была установлена в 1906-м году: одним из первых в Бессарабии это местечко соединили телефонной линией с уездным городом Сороки, через центральную улицу его проложили мощёную дорогу, ведущую из Сорок в Кишинёв. Два года спустя тут появилась аптека, которая также принадлежала еврею, а в 1912-м в Капрештах уже работали общественный пункт междугородных переговоров и ссудо-сберегательное товарищество («еврейский банк»).
Степное местечко Капрешты постепенно превращалось в крупный торговый центр. Вот что писал в одном из путевых очерков писатель Михаил Садовяну, посетивший местечко летом 1919-го года (цитирую по книге)

..."В одно из жарких воскресений июля, подъезжая со стороны Теленешт, въехали мы в муравейник ярмарочного дня Капрешт. Это поселение в степи, на южной границе Сорокского цинута (уезда – Д.Х.), недалеко от Реута (правого притока Днестра длиной 286 километров; кстати, в иврите слово «реут» означает «дружба»!)…
Для молдаван из окрестностей открыты все купеческие лавки, многие из лавок построены из орхейского (оргеевского) камня (желтоватого известняка, напоминающего по качеству знаменитый иерусалимский царский камень! – Д.Х.).
Старые вывески с русскими словами везде заменены на латинские надписи…В одном уголке базара встречаем еврея средних лет, высокого, с рыжей бородой. Его кафтан распахнут, он держит руки в карманах брюк, философски наблюдает за разношёрстным муравейником.
На его русской шапке, впрочем, как и на всех купцах, замечаю кусочек трёхцветной ленточки…"
На вопрос писателя, зачем еврей носит этот знак, тот отвечает: «Это три цвета, три цветка. С тех пор, как пришло войско из-за Прута (в 1918-м году в Бессарабию вошли румыны – Д.Х.), мы обязаны носить этот знак».
После того, как Бессарабия объединилась с Румынией, в сельхозколонии Капрешты наблюдалась следующая картина (привожу данные, опубликованные в 1924-м году – Д.Х.): там проживало 2 997 человек, проводился еженедельный базар, располагались сельское товарищество, каменный карьер, паровая мельница, водяная мельница, бойня, несколько маслобоек, начальная школа, три синагоги, пост жандармерии, санитарный агент, почта, телеграф, телефон, участок налоговой службы, примэрия.
Примаром в то время был Симха Портной, нотариусом–Думитру Лэкэтуш, председателем сбербанка – Лейб Хаис, аптекарем – Мордехай Таубман.
Через год-два отмечалось уже наличие еврейской средней школы, кредитно-коммерческого товарищества, коммунальной бани, двух лекарственных магазинов и аптеки, нескольких парикмахерских, галантерейных лавок, гостиниц, ресторана. Владельцами всех этих «бизнесов», разумеется, были евреи.
В колонии был свой каменный карьер, что давало возможность строить дома из местного материала, работали два врача, акушерка. Насчитывалось уже 18 бакалейных лавок, 8 лавок металлоизделий, 4 овощных лавки, 4 обувных, 32 мануфактурных, 5 пекарен, 18 корчем.
Здесь, в Капрештах, проживало множество евреев, которых принято относить к «трудовому люду: ямщиков, меховщиков, сапожников, портных, бондарей, кузнецов, стекольщиков, слесарей, мясников, механиков, столяров, колесников, шорников, маляров.
С середины 1920-х годов и до конца 1930-х местечко непрерывно развивалось, действовали школа «Тарбут», отделения различных еврейских партий и организаций, «талмуд-тора», различные общества помощи нуждающимся. В 1927-м году появились фабрика газированной воды Иосифа Хусида и Герша Вольмана, народный банк, сюда прибыли инженер Арон Герович, врач Пела Левинзон, акушерка Эстер Клейман.
По переписи 1930-го года в местечке проживало 1998 человек, из них – 1815 евреев, 94 молдаванина, 78 русских, 2 украинца, 4 поляка, 5 цыган. Все евреи (и неевреи!) владели языком идиш, хорошо знали румынский (молдавский).
Евреи исповедовали иудаизм, но в колонии пребывало также 180 православных граждан и два баптиста.
В 1940-м году в Капрештах проживало около 1500 евреев.
Художественную картинку довоенных Капрешт мы находим в рассказе незабвенного Ихила Шрайбмана «Кантор и певчие»:
«Местечко Кэпрешть – верстах в тридцати-сорока от Рашкова в сторону Бельц. Славилось оно большими ярмарками, которые устраивались там раз в неделю – по четвергам. За каждым кэпрэштским домом росла кукуруза. Главная улица была широкой, прямой. В общем, Кэпрешты выглядели полугородом-полудеревней. Лавочники с приличными магазинчиками и хлебопашцы с клочком поля под боком, десяток-другой ремесленников, династия балагул, несколько драчунов, кучка студентов, местный сумасшедший, глашатай, девушки-швейки, приказчики – короче, бессарабское местечко в степи…
В этих-то Кэпрештах жил тогда кантор реб Довид. То есть, звали его не просто реб Довид, а реб Довид Зильберман.
Во-первых, потому, что был он не простой кантор, не простой молельщик реб Довид.
Во-вторых, кроме канторства, был у него ещё бакалейный магазин, где верховодила его жена Феня.
А кроме магазина, он ещё вписывал в большой гроссбух на одной стороне только что родившихся, а на другой – только что скончавшихся и по этой книге выписывал потом метрики и свидетельства о смерти, то есть, делал то, что положено было делать казённому раввину, какового местечко Кэпрешть в то время, как видно, не имело...»
Этот реб Довид, наверное, выписал все метрики на пятерых детей, родившихся в семье Вайнштейн: Тубу, Хону, Берла, Маню и Эльку. Вторая из сестёр, Хона, приехала летом 1940-го года в Сороки и поступила в культпросветучилище. До этого она вместе с сёстрами училась в родном местечке на портниху. В Сороках она встретила Берла (Бориса) Хахама, родного брата моего отца, за которого после войны вышла замуж…
2-я мировая война уничтожила это густонаселённое еврейское местечко. Евреи были истреблены разными способами. Некоторых убили, другие умерли от голода, холода, болезней...
Большинство же погибло при депортации в Транснистрию. После войны в местечко возвратилось всего несколько семей, которые постепенно выбирались в более крупные населённые пункты: Флорешты, Сороки, Бельцы, Оргеев, Кишинёв.
Моя тётя Хона уехала с мужем в Станислав (Ивано-Франковск). К 1991-му году в Капрештах не осталось ни одного местного еврея. А мне, например, запомнились ещё Капрешты тем, что у дорожного трактира продавались лучшие в Молдавии семечки и вкусная газированная вода…
В еврейской сельхозколонии Капрешты родились известные люди – писатели, деятели культуры, видные экономисты, врачи, педагоги, инженеры...
Назову из множества только троих поэтов и прозаиков на языке идиш.
Это Герц Ривкин (Гайсинер, 1908-1951). Он печатался в периодических изданиях Бухареста и Варшавы. В 1938-м году вышла его единственная книга «Песни из соседнего села». В 1948-м был обвинён в троцкизме, сослан в Казахстан, страшный Песчанлаг, где и умер.
Это поэт Цви Цельман (1913-?), опубликовавший в 1937-м году сборник стихов и прозы «Хоровод масок», а в 1940-м – книгу «Цыганские мотивы». Умер в Башкирии.
Это прозаик Ариэль Капров (1913-?). Он прекрасно владел русским, румынским, идишем, ивритом. Был участником 2-й мировой войны. Окончил МГУ.
В 1973-м году уехал из Молдавии в Израиль, затем, в 1984-м, перебрался в Канаду. За двадцать лет выпустил четыре книги: «Книга-память. Капрешты»» (1980), «Между двумя войнами» (1991), «Нравственность, мужество и вера» (1993). «Мир еврейских шуток» (1995).
В 1964-м году два села: Капрешты и Проданешты – были объединены в одно единое под названием Проданешты. Казалось бы – еврейское местечко Капрешты исчезло навсегда. Но произошло невероятное событие: спустя 23 года во главе колхоза «Дружба» объединённого села Проданешты встал еврей Александр Сиянов. Он родился в 1946-м в Узбекистане, детские годы провёл в Глодянах. После окончания Кишинёвского сельхозинститута работал в Оргееве, затем много лет – во Флорештах. С 1987-го года по сей день возглавляет агрофирму в Проданештах. Сегодня это одно из самых процветающих сельхозпредприятий Молдовы. Путь от еврейского сельхозпоселения, созданного в середине ХIХ века, до агрофирмы начала ХХI века, возглавляемого евреем, – вот особый путь, которым волею Всевышнего прошло маленькое бессарабское местечко Капрешты!..

Давид Хахам
 
ПинечкаДата: Вторник, 21.08.2012, 14:05 | Сообщение # 116
мон ами
Группа: Администраторы
Сообщений: 1105
Статус: Offline
а мы, бельчане, можем добавить к трём поэтам и прозаикам, о коих упоминает Давид Хахам и нашего земляка Сашу Сойфера...
 
sINNAДата: Среда, 22.08.2012, 05:35 | Сообщение # 117
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 432
Статус: Offline
Вы совершенно правы, Юра!
То трепетное отношение к родному городку и та любовь, с которой Саша Сойфер описывал свои Капрешты - дают право поставить его имя рядом с именами известных людей, перечисленных в этом воспоминании...
Спасибо.
С уважением, Инна.


Сообщение отредактировал sINNA - Среда, 22.08.2012, 05:40
 
ПинечкаДата: Четверг, 06.09.2012, 13:34 | Сообщение # 118
мон ами
Группа: Администраторы
Сообщений: 1105
Статус: Offline
Старый колодец под старым орехом
Борис Сандлер, Нью-Йорк

Мороженое ... Еще прежде чем его лизнешь, мгновенно ощутив на кончике языка сладостный ожог, само это слово начинает разваливаться, расплываться по нёбу, так что, как говорится, слюнки текут. Какое вкусное, обалденное, пломбиро-шоколадное слово: «мо-ро-же-ное»! Оно так и тает во рту, так и обдает душу ветерком.

Но хотя это сладкое слово, сколько я помню, не сходило с моих губ, оно, как нарочно, было крепко повязано с другим словом - «ангина», которое отдавало приторным одеколоном согревательных компрессов, горечью таблеток, металлическим привкусом марганцовки - и тоже не сходило с губ, но только не у меня, а у моей мамы.
- Хочу мороженого...
- А ангину не хочешь? Забыл?!

Да, эти два непримиримых слова паровались между собой, как заклятые друзья, как два новых моих сандалика: правый сидит как влитой - бегай, скачи, прыгай!- а левый так давит, что и шагу не ступишь, приходится все время поджимать пальцы.

Однажды, в самый разгар лета, лежу я в своей кроватке - шея обвязана маминым шерстяным платком, который обладает двумя невыразимыми достоинствами: от него пышет жаром, как от раскаленной печки, и он кусается, как целый полк муравьев, - и мама подносит мне на блюдечке вафельный стаканчик, разумеется не пустой. Сердце у меня так и екнуло: сами знаете, точно в таких стаканчиках продают у нас в городе мороженое. Толстая краснощекая тетка в белом крахмальном переднике, торгующая в фанерном, похожем на скворечник теремке, ловко выдергивает крошащийся вафельный стаканчик из пирамидки, лезет алюминиевой, с молочным налетом, ложкой в бидон, облитый засахарившимся ободком, и набивает стаканчик мороженым; ставит его на тарелку весов, бросает быстрый, искоса, взгляд на танцующую стрелку и той же ложкой начинает отклевывать от порции по щипку, а я, стоя по ту сторону прямоугольного окошка, еле сдерживаюсь: хватит! сколько же можно? так ведь и мне ничего не останется!..

Поднятый с подушек волной восторга, отравленного капелькой недоверия, я во все глаза смотрю на маму.
- Что это?
- Угадай. То, что ты так любишь.
Я уже готов закричать: «Ура! Мороженое!» - но моя ангина сразу дает о себе знать - колет иголочками в распухшее горло.
- Это прописал доктор Сойбель, - серьезно говорит мама. - Мороженое для тебя сейчас - лучшее лекарство.

Седенький, невысокого роста, по-детски ясноглазый - эти глаза никогда не обманывают и сами верят всем на слово, - он был нашим «домашним» врачом. Почти каждый день его можно было встретить на улице в полинявшем, некогда темно-синем плаще и неуклюжих галошах, натянутых на черные войлочные ботинки с кнопочками. Из-под мышки у него, прижатый локтем, выглядывал уголок потертой кожаной папки, и все знали, что в одном кармашке этой папки лежит пачка чистых рецептов, а из другого торчит деревянная трубочка стетоскопа.

Мои частые ангины сделали доктора Сойбеля своим человеком у нас в доме. Я узнавал его не только по глуховатому, с напевными интонациями голосу, но и по крякающему скрипу его стариковских ботинок. Вначале этот скрип возникал в коридоре, когда доктор, покряхтывая, снимал галоши и вешал на крючок плащ; потом скрип сопровождал его на кухню, к латунному, со скользкой пипкой, рукомойнику, где доктор надолго задерживался, тщательно моя руки и вытирая их «своим», специально для него приготовленным полотенцем; наконец, когда он направлялся в мою комнату, мне начинало казаться, что скрипят не его ботинки, а что-то противно поскрипывает внутри меня.

Нет, я не то чтобы боялся доктора Сойбеля, но всякий раз сердце мое сжималось. Я наперед знал, что сейчас он подойдет к моей кроватке, осторожно присядет на краешек стула и скажет: «Я вижу, детка, горлышко у нас снова капризничает», - как будто не один я, а оба мы не вылезаем из этих проклятых ангин. Он пощупает мои вздувшиеся желёзки своими мягкими и всегда прохладными пальцами, потом возьмет у мамы серебряную чайную ложечку, которую заблаговременно достали из буфета, а я, как больной со стажем, назубок выучивший весь ритуал, широко разину рот, высуну подальше язык и, давясь отвращением, хрипло запою: «а-аааа!»

Вся эта церемония повторяется и сегодня. Но на сей раз доктор до того больно придавливает мой язык, что «а-а-а» я кричу не только потому, что так надо, а и потому, что всерьез опасаюсь остаться безъязыким.
- Да-а-а, - в рифму тянет доктор, извлекая ложечку из моего огнедышащего рта. - С такими миндалинами мы далеко пойдем...
Oн ерошит мне волосы и встает.
- Ничего, детка, я сейчас, пропишу такое лекарство, которое тебя живо поставит на ноги. И снова раздается крякающий скрип его ботинок, но он уже мало меня волнует. Куда. интереснее узнать, о чем они сейчас шепчутся в другой комнате, доктор Сойбель и моя мама.
Д о к т о р (тихо, но внушительно). Гланды - источник инфекции. Дальше тянуть нельзя.
М а м а (растерянно). А может...
Д о к т о р. Никаких «может»! Как только он немного оправится, начнем готовить его к операции.

...Это было около часа назад, а теперь мама подает мне на блюдце вафельный стаканчик с чудесным лекарством доктора Сойбеля.
- Ты уже большой, - говорит она, - и должен понимать, что холодное мороженое для тебя опасно. Так что не удивляйся, я его немного подогрела.
Подогрела? Мороженое? Первый раз слышу такое ... Я беру у мамы блюдце и осторожно пробую нeслыханное лекарство. Некоторое время сижу, закатив глаза и облизывая губы, и думаю: все как будто сходится. Вот это точно такое же белое и сладкое, как холодное мороженое, но на вкус почему-то напоминает манную кашу, а я ее терпеть не могу. С другой стороны, откуда бы манной каше взяться в вафельном стаканчике? И еще: мороженое, допустим, можно подогреть, но кашу не заморозишь.
Сытый и довольный, я возвращаю маме пустое блюдце с крошками от стаканчика. - Спасибо. А вечером дашь мне опять это манное мороженое?
- Конечно, глупыш! - и мама вдруг смеется. - Манное-обманное.
Чувствуя, что пришла та самая минута, когда мама выполнит любое мое желание, я прошу: - Расскажи о своем Местечке.
- Уже столько рассказывала ...
И все-таки мама поправляет платок у меня на шее и садится рядом. Рассказывая, она держит мою ладошку в своей руке, и мне чудится, что те годы, которые она прожила в родном Местечке, те далекие годы, когда меня еще не было на свете, перетекают из ее руки в мою.
При всем том сегодня я слушаю маму не так жадно, как обычно. Что-то мешает мне, точит изнутри. Да, это новое лекарство меня таки живо поставит на ноги. Но как быть с «операцией»? И как это к ней «готовят»?
Я представляю себе, как меня везут на дребезжащем трамвае в больницу и я остаюсь один, без мамы, без папы! И начнутся уколы, анализы, всякие горькие полоскания, а может, и еще какая-нибудь гадость. И ни одна душа меня не пожалеет...
Я вдруг вспоминаю о маленьком Гришке: прошлым летом он, страшно сказать, умер. «Ой, Гершеле, ой, майн кинд! - слышались из окон душераздирающие вопли тети Брайны. - Может быть, если бы тебе не сделали операцию, ты бы еще жил и жил!»
Меня бросает в жар, каждая жилочка начинает дрожать. В висках стучится кровь, будто кто-то колотит в запертую дверь и кричит: «Операция, операция!». А если я тоже умру, как маленький Гришка? Нет, я уже большой, и надо что-то делать. Чего я жду?.. Бежать! Да, бежать сейчас же! Срываю с горла ненавистный платок, соскакиваю с кроватки. Вылетаю на кухню. Потом в коридор. В прихожую. Толкаю дверь... я на улице. Я свободен.

Какой знойный день! Солнце стоит прямо над головой. Я пустился в путь давно, уже сам не помню когда, а оно все не покидает зенита. По моему лицу льется пот. Раскаленная пыль обжигает босые ступни. Дорога ведет в гору. Я никогда не был в этих местах, отчего же они мне кажутся знакомыми? Отчего я уверен, что за гребнем холма дорога свернет налево и там, вдали, в долине, покажется зеленая, красивая, словно игрушечная роща, а за ней, за этой рощей, как за волшебной стеной, прячется маленькое Местечко?..
Ну конечно же, это те самые края, где родилась моя мама. И, стало быть, я иду в гости к маминому Местечку. Я пройду по узким кривым улочкам, похожим друг на друга, - у них даже нет имен. В любое время года они грязны и замусорены. Потому что если какой-нибудь местечковой чистюле вздумается вылить помои, ей для этого не придется ходить в яр. Она выплеснет ведро прямо у дверей, но, понятно, не своих, а тех, что напротив. И тут же выбежит из них соседка с ужасными проклятиями на устах. Она раскричится на все Местечко: «Грязнуха! Тебе негде вылить свое паскудство? Только на мой порог?!» Тогда та, с пустым ведром в руках, подбоченится и ответит: «Вы послушайте, женщины! Ей можно вываливать свой мусор у меня под окном, а мне вылить каплю чистой, как детские слезы, воды ... так она открывает рот!» - «Чтоб тебе всю жизнь это лили на голову! - перебьет пострадавшая. - Чтоб у тебя уже булькало в животе!..».

У Портняжной синагоги навстречу мне выскочит Янкель Квочка. Так зовут в Местечке маленького горбуна лет тридцати с желтой реденькой бородкой и навечно прилипшей к плеши засаленной ермолкой. Люди говорят, он свихнулся потому, что его папаша обязательно хотел сделать из него резника, хахама, но бедный Янкель совершенно не переносил крови. Стоит ему кого-нибудь завидеть, он сразу начинает кудахтать: «Ко-о-ко-ко! Дай ко-о-пеечку, я снесу тебе яичко-о!» При этом его тонкая шея вытягивается, хилые плечи становятся еще уже, глаза затягиваются матовой пленкой - настоящая квочка -голошейка! И так кудахчет до тех пор, пока ему не дадут то, чего он просит. А получив копеечку, он радостно подпрыгивает и кричит: «Ловко я тебя обмишмарил? Я не курица, а даже совсем петух, ха-ха!» И, размахивая тощими руками, Янкель привстает на носочки и горланит по-петушиному: «Ку-ка-ре-ку!».

По пути я немного задержусь у цирюльника Берла Каца. Большие, кривобокие, собственноручно выписанные им буквы на помятой жестяной вывеске местами облупились, и от всего слова «Парикмахерская» осталось, как назло, только «...махер...»).
Местным острякам много не надо: притачав к оставшимся буквам фамилию мастера, они получили «Кацмахер», то есть «кошкодел»... Еще бы! В Местечке – да без прозвища!.. Так вот, с этим самым Кацмахером случилась однажды история, наделавшая в Местечке много шума. Эту поразительную повесть можно было слышать в каждом доме, на каждой улочке, в каждой лавчонке, в бане, на базаре, во всех пяти синагогах, которыми так славилось маленькое Местечко, и даже на кладбище. Она, эта история, так долго передавалась из уст в уста, что от частого употребления стерлась и очевидцы случившегося уже с трудом узнавали ее. А началось с того, что в один прекрасный день Берл Кацмахер разругался со своим напарником Велвлом Лапшой. Велвл же, несмотря на свою фамилию, вешать себе лапшу на уши не позволял. «Запомни, Берл! - рявкнул он, уже стоя на пороге цирюльни.- Кошкодел ты и есть, и сниться тебе будут черные котята». Провозгласив это мрачное пророчество, он яростно хлопнул дверью. Спустя буквально пару дней, под вечер, в парикмахерскую вдруг заявились три странных типа, облаченных в длинные белые одеяния, точно три мертвеца в погребальных саванах. Их вымазанные сажей лица блестели, как не блестят даже голенища у генералов. Кроме хозяина, в парикмахерской находились два клиента: один, Мотл Веревочник, ждал, пока освободится кресло, другой, Срол-шамес, сидел в этом самом кресле. Закинув голову назад, он, меж тем как его брили, дремал. Одну щеку Берл ему уже оголил, другая же была густо удобрена мыльной пеной. Незваные гости долго не задержались. Один выхватил у обомлевшего хозяина бритву из рук, второй железной хваткой обхватил его сзади, как обруч бочку, а третий без лишних слов вывалял помазок в корытце с пеной и мигом намылил голову парикмахера. Большой шевелюрой Берл похвастать не мог, но его поредевшие черные волосы всегда были аккуратно расчесаны на пробор и обильно умащены брильянтином. Не успел бедняга и пикнуть, как призрак с бритвой вмиг обсмыкал его от бровей до затылка, да так чисто, что его голова засияла, как керосиновая лампа. В эту самую минуту, когда работенка уже подходила к концу, встрепенулся недодремавший шамес. Некоторое время он сидел неподвижно, тараща в зеркало заспанные гляделки и не понимая толком, спит ли он еще или уже проснулся. Наконец он сорвался с кресла и как был, с салфеткой, обвязанной вокруг шеи, вылетел вон.

Недобритый шамес бежал по темным улочкам и вопил не своим голосом: «Мертвые встали! Мертвые встали!» Другой клиент, Мотл Веревочник, который до той минуты ни жив ни мертв тулился в уголке и не знал, куда деться от страха, тоже, как говорится, взял ноги в руки ...
На следующее утро Местечко кипело. Каждый имел о происшествии свое мнение, каждый толковал его на свой лад. После долгих дебатов местные мудрецы пришли к единому заключению: все три субъекта, несомненно, не кто иные, как три ангела, сошедшие на землю, чтобы через Берла Кацмахера, а точнее - через обритие его бедовой головы, оповестить народ о том, что скоро грядет мессия и что пора собираться в дорогу. Да, кажется, все стало ясно, и только одного никак не могли уразуметь: зачем понадобилось ангелам чернить себе лица? Но на то они и ангелы, чтобы додумываться до таких вещей, которые простым смертным нипочем не объяснить, будь они даже самыми умными мудрецами в Местечке. Кто знает, как далеко зашла бы вся эта история, если бы Велвл Лапша, находясь, по своему обыкновению, в подпитии, не сболтнул однажды, что именно с его легкой руки голова Берла Кацмахера превратилась в сплошной пробор. ...
А солнце не движется, висит над моей головой, словно его приколотили к небу гвоздями. Когда же наконец покажется эта зеленая рощица? Я иду, иду, а дороге, похоже, не будет конца. Меня мучает жажда, в горле пылает огонь, и жар расходится по всему моему телу. Как хочется пить!

Там, впереди, недалеко от парикмахерской Берла Кацмахера, в самом центре Местечка, под ветвистым раскидистым орехом ждет меня старый колодец. Я не раз слышал от мамы, что такой чистой, такой целебной, такой студеной воды, как в этом колодце, она нигде больше не пила.
Собственно говоря, с него и началась жизнь в Местечке. Сколько оно себя помнит, оно помнит и колодец под орехом. Как будто орех всегда был старым и колодец тоже всегда был старым. В ночи, когда над Местечком всплывал в небо новорожденный месяц, к колодцу украдкой пробирались девушки и, перегнув стан через замшелый сруб, боязливо заглядывали в черную глубину: может быть, то, что говорят об этом колодце, правда, и они увидят лицо суженого. Ни один человек в Местечке не вспомнит, не скажет вам, кто этот колодец выкопал, даже ветхая повитуха баба Лея, которая до того стара, что правнуки выносят ее по утрам из дома, как черную куклу, сажают на завалинку, и она сидит так целый день, тихо покачиваясь из стороны в сторону, словно сама себя убаюкивает перед вечным сном. Старенькая, вся сморщенная и скрюченная, она больше всего напоминает собственный черный узелок, с которым столько лет ходила принимать роды. Баба Лея кажется такой же старой, как орех, колодец и само Местечко. Сколько младенцев она встретила в этом мире, омыла колодезной водой и благословила на счастливую жизнь до ста двадцати лет! А сколько сказок она знает! Как пестрые пташки, они разлетелись по домам и свили себе гнезда в сердцах ребятишек. Есть у нее и сказка о старом колодце. Мама тысячу раз мне ее пересказывала... Когда в Местечке умирает благочестивый, праведный еврей, душа его ныряет в бездонные глубины колодца, и оттуда начинается ее путь на седьмое небо. Но прежде чем душа заберется так высоко, она искупается в сотне хрустальных ключей и вод и, очистившись от всей земной скверны, выплывет на небо и засияет там наравне с другими звездами, как светлая невеста под свадебным балдахином.

Я должен, мне надо идти дальше. Я хочу увидеть мамино Местечко своими глазами, выслушать все до одной сказки бабы Леи, глотнуть исцеляющей воды из колодца под старым орехом, и мне сразу станет легче, я буду здоров и никакая операция мне не понадобится.

Из последних сил я выхожу, наконец, на гребень холма. Вот она, эта прохладная чудесная роща! Так близко, что кажется: протяни руку - и проведешь кончиками пальцев по зеленым кудрявым верхушкам деревьев. Я слышу их шепот, я чувствую на своем лице их свежее дыхание. Я пришел. Я здесь, недалеко от желанного уголка, где началась жизнь моей мамы. Самого Местечка я пока не вижу - рощица заслоняет его. Но вот и легкий прозрачный дымок, втрое скрученной нитью соединяющий Местечко с небом, - словно первый привет от моего дедушки. Он, дедушка, печник... Почти во всех здешних домах стоят печи, сложенные его руками. Я никогда не видел моих дедушку и бабушку, а они меня и подавно. Но я все равно их сразу узнаю: мама так много рассказывала о них, что они как, живые стоят у меня перед глазами. Правда, может случиться так, что мои дедушка и бабушка не догадаются, что я - это я. Нет, этого быть не может! Родного внука?! К тому же, говорят, мама на меня страшно похожа, и они во мне узнают ее. Я так и вижу, как они мне обрадуются! Бабушка, конечно, напечет кнышей с кабаком, и мы все трое сядем за стол: бабушка и дедушка с одной стороны, а я - с другой, напротив. Я буду уплетать бабушкины кныши, а они - смотреть на меня и переглядываться: какой гость! какое счастье! какой праздник посреди недели!..

Но что это? Из Местечка слышатся крики. Что там стряслось? Неужто все женщины разом поссорились между собой? А может быть, Местечко посетили новые ангелы? Дымок, восходящий в небо от бабушкиной летней плиты, разрастается и превращается в столп жирного черного дыма. Он быстро заволакивает небо, пожирая лазурный свет дня. Солнце, кажется, слепнет. Окутанный неожиданной тьмой, я не в силах ступить и шагу. Крики все ближе и ближе, все громче и громче. Они уже доносятся из рощи, что минуту назад так мирно шелестела зелеными кронами, и сливаются в ужасный вопль, словно тысячеликая тетя Брайна оплакивает своего ненаглядного, единственного Гершеле. Потом быстрый треск выстрелов, и чем он гуще, тем реже и беспомощней становится крик. Наконец наступает минута, когда в черной осиротевшей тишине плачут только деревья. Как трагический занавес кукольного райка, раздвигается тьма на две стороны, и на подмостках поляны показывается человеческая фигура. Качаясь, держась за голову обеими руками, она бежит на меня и пронзительно вскрикивает: «Их всех порезали! Всех петушков, курей и цыплят!» Янкель Квочка резко полосует ребром ладони по своему тонкому оголенному горлу, застывает на мгновение и падает в траву. Я бросаюсь к нему. Он лежит навзничь, с открытыми ясными глазами, словно и не был никогда безумен. Его горб высовывается из-за правого плеча, словно черный камень, о который он споткнулся на бегу. Рыжая бороденка задрана в небо, и кажется, что весь небосклон держится на ее кончике.

Ноги у меня подкашиваются. Я падаю на колени рядом с мертвым Янкелем. Что же ты молчишь, Квочка? Почему не кудахчешь? Посмотри, я принес тебе копеечку. Я нашел ее под буфетом в кухне и приберег - хотел купить стакан газировки. На, возьми ее себе, только не молчи. Скажи хоть слово, Янкель ...
Я тихо подвываю, как щенок, заблудившийся в пустом переулке. Я чувствую себя жестоко обманутым, как будто мне наверное обещали что-то показать и после всего - надули. И больше того: еще меня же обворовали, отняли единственное, что у меня было, - мечту увидеть Местечко. Мамино Местечко. Поздно.

Жестом тысяч моих предков и, наверное, стольких же потомков я простираю руки к небу, и моя щенячья сиротская тоска, мои скулящие подвывания выстраиваются, ширятся, перерастают в звериный, грозный, торжественный рык, в напев, полный величия и скорби, чистый, как бесчисленные звезды, прошедшие посмертный путь со дна колодца под старым орехом до высей седьмого неба. Оно, это страстное песнопение, принадлежит не мне, а им. А я - только сердце, грудь, горло, трубящее в опустевшем мире. Все невзгоды и испытания, выпавшие на долю позапрошлого поколения, поколения моих бабок и дедов, находят выход в моем горестном молении. Но на самой вершине его, когда моя душа и плоть уже сливаются с окрестной, обнимающей меня природой, вдруг странные, чуждые песне звуки врываются в мой слух и подрезают крылья мелодии. Несколько мгновений музыка еще висит в пустоте между землей и небом и - рассыпается, как рассыпаются бусы, когда рвется связывающая их нить.

Я роняю руки, опускаю голову и вижу на том самом месте, где только что лежал Янкель Квочка, здоровенного косматого козла. Его морда измазана пеплом, бородка обгорела, и обожженные бока выглядят так, словно кто-то наставил черные заплатки на белый саван. - Ме-е-е! - блеет козел, выставляя острые закрученные рога. На одном из них болтается засаленная Янкелева ермолка.

Я бросаюсь обратно в гору, а разыгравшийся козел пускается за мной: вот догонит, вот боднет! Я даже чувствую, как томительно ноет то место у меня на спине, куда он сейчас ткнет своими острыми рогами. Наверху, на самом гребне, он поддевает меня и почти без усилия подбрасывает в воздух.

Я падаю и качусь по склону все быстрее и быстрее, не зная, где небо и где земля: они слились в сине-зеленый ковер. Надо что-то делать. Еще мгновение, и я погибну. Чего я жду? Мама, мама ... спаси меня! Где ты, мама?!
- Я здесь, сынок. Рядом с тобой. Как всегда. Голова кружится, ноги гудят, как после долгой дороги. Больные видения потихоньку отступают, удаляются от меня, возвращаются в непроглядную ночь. Контуры настоящего, сегодняшнего все четче проступают в синеве пришедшего утра.

Мама, усталая, измученная, с синевой под глазами, сидит рядом со мной и, как прежде, держит мою ладошку в своей руке, точно мы ни на миг не расставались. Солнечные лучи, пробившись сквозь листву деревьев за окном, запутываются в ее черных волосах, разбрасывая по ним золотые блики.

Она нагибается ко мне, прикасается теплыми губами к моему влажному лбу и чуть севшим голосом говорит: - Слава богу, слава богу ... температура прошла. Потом распрямляется и сосредоточенно смотрит мне в лицо, как будто подводит черту под моими ночными страхами.
- Ничего, маленький, все будет хорошо.
И от целительного прикосновения ее губ, от ее мирного дыхания на моей щеке и всепонимающего взгляда мне сразу становится легко и спокойно, точно я испил глоток воды из старого колодца под старым орехом.

Перевел с идиша Александр Бродский
 
papyuraДата: Воскресенье, 09.09.2012, 08:44 | Сообщение # 119
мон ами
Группа: Администраторы
Сообщений: 1043
Статус: Offline
небольшой репортаж о нашей землячке:

http://www.youtube.com/watch?v....re=plcp

http://www.youtube.com/watch?v....re=plcp
 
papyuraДата: Воскресенье, 16.09.2012, 07:56 | Сообщение # 120
мон ами
Группа: Администраторы
Сообщений: 1043
Статус: Offline
«Бэлц, майн штэтэлэ Бэлц...»

Михаэль Фельзенбаум, Рамле

"Ой, Бессарабия моя,
бессарабская земля!
Страна вина, страна печали...
Помню все холмы и долы,
плачу по тебе, тоскую..."


Ицик Мангер, "Песнь о Бессарабии"

Есть ли в мире страна беднее Бессарабии? И вообще, кто, кроме бессарабских евреев, называет этот край его настоящим именем - Бессарабия, а не Республика Молдова или просто Молдавия? И где еще, кроме как в Эрец-Исраэль, вы отыщете организацию "Бейт-Бесарабия" - "Дом бессарабских евреев"? Что можно сказать по этому поводу? Бессарабия имеет "еврейское счастье". Как времена года, менялись ее властители – турки, русские, румыны...
Но все-таки эта этническая мешанина и языковое многоцветье придали бессарабскому еврейству особую самобытность, сформировали великолепный, удивительно сочный диалект, на котором говорили на огромной территории от Аккермана до Хотина.

Собственно, это совсем не странно, ибо евреи здесь жили среди румын, хохлов, кацапов, поляков, липован, немцев. гагаузов, русских, болгар и цыган. Следует заметить: множество цыган и ни одной хасидской общины, так исторически сложилось, и это уже другой вопрос.
Где еще, кроме Бессарабии, соседствуя на святом месте, друг возле друга, покоятся Абрамович, Берестечко, Гановер, Дереджи, Колпакчи, Бердичевер, Варзарь, Сараджа, Машкауцан и Перлов? К слову, все они - благочестивые евреи.
Где еще, кроме Бессарабии, картошку хранят в "башкэ" (так здесь называют погреб), корове дают жевать "чеклеж" (жвачку), дома и прочие строения возводят из "лампача" (небольших самодельных блоков из глины, смешанной с соломой и навозом), а начавшийся приличный разговор двух персон может завершиться нецензурными словами?
И где еще хохмили на таком интересном лингвистическом выверте: "Хэй, иди на мине, на мине е работа - в шпиц бойдэм е лох, треба шмиргити" ("Эй, иди ко мне, у меня есть работа - прохудилась крыша, надо починить").

Или такой перл: "Пан мировой, ди мансэ фун дерфун из азой, - я маю шохн, шохн мае козу, ди козэ лежит аф майн дах, я ему кажу, так эр еще лахт" ("Господин мировой судья, дело вот в чем: у меня есть сосед, он имеет козу, его коза лежит на моей крыше, я об этом говорю соседу, так он еще смеется")...
Заглянув в еврейские энциклопедии, вы увидите, что большинство бессарабских евреев было занято в сельском хозяйстве и ремесленных артелях. Больше, чем в Бессарабии, еврейские крестьяне наличествовали только в Палестине. Солидных, огромных издательств и типографий в Бессарабии просто не было. Да и зачем они были нужны, если на расстоянии "кошачьего прыжка" находились Одесса, Яссы, Черновицы и даже Бухарест и Лемберг (Львов).
И нечего удивляться тому, что знаменитый "липканский литературный Олимп" - Элиэзер Штейнбарг, Янкев Штернберг, Мойше Альтман, Михоэл Кауфман потихоньку перебрались в Бухарест, Черновицы и Яссы.

Такой высокий культурный и национальный взлет подобно бессарабскому еврейству, не переживала ни одна европейская страна, - почти в каждом местечке действовали несколько культурных кружков, любительских театров и, как минимум, выпускались две еврейские газеты.
Но не поэтому я сообщаю вам известные факты, цель у меня несколько иная. Для сценических постановок еврейской театральной студии "Менора", которой я руководил в Бельцах в не столь далекие 80-е годы, я разыскивал подходящий музыкальный материал. Оказалось, что далеко ходить за ним не надо, искомые сокровища в то время еще лежали на поверхности, причем в избытке.
Но меня интересовали не просто единичные песни, а цельная программа, репертуар того или иного исполнителя. Прежде всего, я заинтересовался Хильдой Букштейн, моей дальней родственницей, светлого ей рая. Уроженка бессарабского городка Хотин, она в Бухаресте училась медицине и, чтобы иметь пару леев в кармане, тайком (близкими это не поощрялось) пела в еврейском ресторане.
Во время войны Хильда состояла офицером на медицинской службе в Красной армии, домой вернулась не одна, а с мужем - майором Давидом и кучей боевых наград. От ее дома, родных и близких, в Хотине не осталось и следа...
И тогда молодая пара осела в бывшем местечке Маркулешты, затем через несколько лет перебралась в Бельцы. От нее-то я и услышал и записал два десятка песен - те самые, которые Хильда привезла из Хотина в Бухарест, исполняя их на сцене в 1929-1934 годах. Среди них - редкий вариант популярнейшей в наших краях "Майн штэтэлэ Бэлц". Любопытно, что ее зачин (дань моде 30-х годов ) взят из другой песни. В самом же стихотворном тексте этой песни, исполняемой Хильдой Букштейн, сохранены бессарабское произношение певицы и, конечно же, припев:

"...Бэлц, майн штэтэлэ Бэлц,
майн hэймэлэ, ву их hоб ди киндерше йорн фарбрахт..."
(...Бэлц, мое местечко Бэлц,
мой домик, в котором я детские годы провел...)

Перевёл с идиша Зиси Вейцман, Беэр-Шева
 
ВСТРЕЧАЕМСЯ ЗДЕСЬ... » Наш город » ЗЕМЛЯКИ - БЕЛЬЧАНЕ, ИХ ЖИЗНЬ И ТВОРЧЕСТВО » Поговорим за жизнь... (истории, притчи, басни и стихи , найденные на просторах сети)
Страница 8 из 24«126789102324»
Поиск:

Copyright MyCorp © 2017
Сделать бесплатный сайт с uCoz