Город в северной Молдове

Воскресенье, 26.07.2026, 08:43Hello Гость | RSS
Главная | Поговорим за жизнь... - Страница 29 - ВСТРЕЧАЕМСЯ ЗДЕСЬ... | Регистрация | Вход
Форма входа
Меню сайта
Поиск
Мини-чат
[ Новые сообщения · Участники · Правила форума · Поиск · RSS ]
  • Страница 29 из 29
  • «
  • 1
  • 2
  • …
  • 27
  • 28
  • 29
ВСТРЕЧАЕМСЯ ЗДЕСЬ... » Наш город » земляки - БЕЛЬЧАНЕ и просто земляки... ИХ ЖИЗНЬ И ТВОРЧЕСТВО » Поговорим за жизнь... (истории, притчи, басни и стихи , найденные на просторах сети)
Поговорим за жизнь...
ПинечкаДата: Четверг, 23.05.2024, 12:32 | Сообщение # 421
неповторимый
Группа: Администраторы
Сообщений: 1577
Статус: Online
живём мы тыщи лет
от сотворенья
копаясь в правдах,
истину поправ
скрипим пером,
творя произведенья
себя
ЕГО произведеньем
не признав...


Стэф Садовников
 
KBКДата: Пятница, 24.05.2024, 10:29 | Сообщение # 422
добрый друг
Группа: Пользователи
Сообщений: 146
Статус: Offline
а ведь верно подмечено - многие ли признают себя "сотворёнными по образу и подобию"?!
думается многие всё ещё "упираются" в дарвиновскую теорию о происхождении...
тогда вопрос: ежели мы все произошли от обезьян, почему же нынешние жители зоопарков или живущие в природе виды не "облагораживаются"в человека? (наверное боятся, что работать заставят! ха-ха!)

***

спасибо автору за "сестру" - имею ввиду краткость стиха
 
БродяжкаДата: Вторник, 16.07.2024, 12:35 | Сообщение # 423
настоящий друг
Группа: Друзья
Сообщений: 749
Статус: Offline
замечательное интервью с честным человеком

Стояногло: Если это и есть евроинтеграция, то Берия - главный евроинтегратор»

Александр Стояногло – креатура олигархов и рука Москвы, считает высшее руководство страны. Этой теме посвятили полтора десятка спецвыпусков ток-шоу, ускорили замороженные уголовные процессы, оперативное решение об увольнении генпрокурора принял Конституционный суд...

Что думает о ситуации сам Стояногло? Об этом он рассказал порталу Трибуна.

Необъяснимое желание власти раскалывать народ

«По моему мнению, людей, которые правят страной, объединяет несколько вещей», - сказал в интервью Александр Стояногло.
«Первое – полное презрение к верховенству права, презумпции невиновности, гражданским правам и конституционному строю.
Обещали реформу юстиции – получился хаос, обещали свободы - а правят страной в режиме чрезвычайщины, декретов, санкций, внесудебных расправ и диктатуры спецслужб. Граждане под прицелом унизительных подозрений, никто ни в чём не уверен.
Второе – это дремучая некомпетентность…
Они не догадываются, что право – это не право начальника объявлять врагами народа, а соблюдение твёрдых конституционных гарантий для всех. Когда люди не умеют водить автомобиль, они не водят. Тут всё наоборот. Автомобиль несётся в пропасть…
Третье – необъяснимое желание раскалывать народ, делить на хороших, продвинутых и никчемных…
Я считаю, что роль главы государства в том, чтобы находить и поддерживать общую, конструктивную повестку для всех… Господа, если вы не можете найти такую конструктивную повестку, то зачем тогда пришли во власть?...
… Если это и есть их европейская интеграция, то Лаврентий Берия, возможно, главный евроинтегратор».

По новому кодексу регистрация кандидата возможна только в случае полной личной лояльности Санду и её партии

Почему Стояногло выдвинули Додон и социалисты, почему он не стал независимым, внепартийным кандидатом?
Бывший генпрокурор утверждает, что не страдает манией величия, понимает все риски и меру ответственности за участие в избирательной кампании: «Инициатива принадлежит не мне. Но когда… стали появляться заявления отдельных политиков обо мне как о компромиссной фигуре, пришлось отнестись к этой затее серьёзнее».
Стояногло предлагали выдвигаться от инициативной группы, «авторитетных персон, которые в последние годы открыто выражали мне свою солидарность и человеческое участие».
Но новый Избирательный кодекс лишь в теории позволяет пойти по этому пути: «Преодоление каждого формального этапа – регистрация инициативной группы, регистрация фонда содействия сбору подписей в пользу кандидата, прочие процедуры – возможны только в случае полной личной лояльности Майе Санду и её партии. Нет сомнений в том, что такое выдвижение застопорилось бы уже на первом этапе. Они бы меня остановили моментально».

«Додон проявил несвойственное молдавской политике бескорыстие»

Также Стояногло рассказал, что на «огромном количестве личных встреч» с лидерами партий его заверяли, что те, кто уже выдвинулся кандидатами в президенты, считают это не окончательным решением, готовы к переговорам, советуют начинать выдвижение «с крупнейшей и авторитетной в смысле рейтинга ПСРМ». Также его заверяли, что Додон на то не пойдёт, - и оказались неправы: «Игорь Додон совершил смелый, удивительный и не свойственный для молдавской политики бескорыстный поступок».
Стояногло уверяет, что общение с политическими лидерами продолжается.
Кто давил на Додона: Кремль, Плахотнюк, Шор, Платон?
Стояногло заверил, что встреч с «кем-то из высокопоставленных чиновников России» и переговоров у него не было: «Но я считаю, что диалог с Россией нужно восстанавливать. Нам нужны и энергетические ресурсы, и рынок для нашего АПК. К чему двусмысленность и лицемерие, когда мы покупаем тот же российский газ, но через третьи руки? Когда получаем электроэнергию с Молдавской ГРЭС? Кого мы хотим обмануть?».
Бывший генпрокурор напомнил, что именно он открыл уголовное дело на Плахотнюка и «прижал Шора томами доказанных улик по краже миллиарда»: «Кто его выпустил? Почему ему дали сбежать? Вопрос не ко мне. Но отношение ко мне того же Шора хорошо известно. В последнюю неделю его активисты и кандидаты ни на шаг не отставали от Санду в информационной кампании против меня».
Платон оказался на свободе по инициативе Майи Санду
«История с Платоном – это история моего рукопожатия с гражданином РМ во время допроса, - сказал Стояногло. - Так я поступал, за редким исключением, с большинством граждан, которых допрашивал. А на свободе Платон оказался вне всякой связи с действиями или бездействиями генпрокурора. Именно специальная комиссия, созданная по инициативе Майи Санду, признала незаконным осуждение Платона. И все об этом хорошо знают. Всё остальное – клевета и сознательная фальсификация. Кроме рукопожатия, им нечего мне предъявить. Ну уж извините, такое у меня воспитание. Я здороваюсь с людьми».
Насколько тесно Стояногло связан с социалистами
«Нет жёсткой зависимости… Мы договорились, что наша цель - сплотить людей разных взглядов вокруг главных задач – гарантированного мира в Молдове, укрепления нейтралитета страны, преодоления рисков распада страны, банкротства экономики и исхода населения.
Всё это, конечно, не входит в президентские полномочия, но президент способен стоять на страже самой возможности делать такую Молдову всем вместе, сообща. И социалисты согласились с этим. И наши отличия во мнениях по некоторым вопросам компенсируются нашим общим отношением к будущему».
Чей Крым? Чей Донбасс?
«Моё отношение к войне в Украине, как и у абсолютного большинства граждан Молдовы, – резко отрицательное. Война не может быть решением проблем. Жертвами войны всегда являются те, кто к ней не имеет никакого отношения. Это гражданское население – дети, старики…
Крым и Донбасс в соответствии с международным правом являются частью Украины. И пока нет иных международно-признанных решений, для меня как для юриста тут нет почвы для дискуссий. Равно как и о том, что Приднестровье – это неотъемлемая часть РМ...
Повторяю, у этой проблемы, кажется, нет военного решения. И потому необходимо с большим вниманием относиться ко всем тем мирным инициативам, которые в последнее время возникают в офисах некоторых глав государств. Это внушает оптимизм.
… Напомню, что, спустя 32 года после того, как вспыхнул и был потушен приднестровский конфликт, чуть ли не основным документом остается соглашение от 21 июля 1992 года.
Фактически это всего лишь соглашение о прекращении огня. Но, оказывается, это совсем немало. Сколько жизней спасено! Да и сам конфликт решается теперь исключительно дипломатическими, мирными средствами».
Язык румынский или молдавский?
«Я этнический гагауз, и было бы не совсем корректно мне тут выступать с категоричными оценками. Тем не менее, филологически никто не спорит, что это один язык. Все с этим согласны. И это было бы глупо отрицать.
Что же касается наименования, то это не филологический вопрос.
Есть немало случаев, когда идентичные языки в разных странах именуются по-разному. В этом случае право на окончательное мнение всегда принадлежит большинству народа. Народ, а не академики, в этом случае всегда прав. Если считает большинство населения нашей страны свой язык молдавским, если смогло закрепить это в законодательстве, значит так тому и быть. Посчитает на каком-то этапе большинство, что язык должен называться румынским, значит и эту позицию следует уважать, а не оскорблять друг друга.
Мне кажется, что точно также этот принцип работает и в отношении названия народа – молдаване или румыны. Я считаю, что это искусственный вопрос, который раз за разом вбрасывают в общество, пытаясь его разозлить и расколоть, отвести внимание.
Я и мои родители учили в школе язык, который назывался молдавским. Мои дети в школе учат румынский язык. Если спросить их мнения на сей счёт, то кто из них окажется прав? Наверное, и мои родители, и мои дети».
В 1949 году в вагонах вывозили людей...
«Это трагедия. И это чудовищный акт беззакония даже с точки зрения советского законодательства того времени. Я не понимаю тех, кто прячет голову в песок и пытается оправдать эти страницы нашей истории. Но жертвами этих событий были все национальности Молдовы. Это тоже нужно помнить.
Я не понимаю и тех, кто пытается замолчать холокост в Молдове, физическое уничтожение сотен тысяч евреев в период Второй Мировой войны. Кто видит всего лишь одну трагедию и ничего не хочет слышать о других жертвах. Так не пойдёт. Правду, как горькое лекарство, нужно принимать всем. Это залог нашего общего выздоровления».
... Но те же вагоны Советская власть использовала, чтобы ввозить станки и оборудование
«А ещё нужно помнить, что наше прошлое состояло не только из депортаций.
Время депортаций было осуждено ещё при Советской власти. И железной дорогой, и товарными вагонами тут пользовались все последующие десятилетия для того, чтобы ввозить станки, оборудование, технику.
Промышленность, университеты, больницы и школы, здания, в которых сейчас располагаются парламент и администрация президента – тоже часть советского наследия. И об этом говорить тоже нужно честно и открыто. И помнить. В том числе с благодарностью».
Нужно ли укреплять нейтралитет
Нейтралитет во Вторую мировую войну не стал гарантией безопасности для таких стран, как Бельгия, Голландия и Дания. Спасёт ли он Молдову – или это ненужный советский стереотип?
«Я не историк, но припоминаю, что и членство некоторых стран в военных союзах не уберегло их от вторжения. Польша, Чехославакия, Франция… Разве не так?
А теперь о стереотипах и штампах. Такие нейтральные страны, как Австрия, Ирландия, Кипр, Мальта, Швейцария тоже находятся под гипнозом советских стереотипов? Большинство из них – члены ЕС, но это не мешает им проводить свою собственную политику безопасности».
В Молдове подавляющее большинство за нейтралитет, и даже те, кто критически относится к России. После начала войны на Украине число сторонников нейтралитета значительно возросло: «И сейчас нет более авторитетной идеи для сплочения наших граждан, чем созидание мира и неучастие в войнах и военных блоках… Этот консенсус – в первую очередь следствие той трагедии, которую пережила Молдова в 1992 году. Из приднестровского конфликта наши граждане по обоим берегам Днестра вынесли простую истину: лучше и не начинать воевать, лучше бороться за мир всеми доступными средствами. Это удивительный внутренний компромисс».
Администрация военной риторики и истерии: от визга Майи Санду все устали
«Такой гражданской зрелостью следует гордиться, а не стыдиться такого народа, - заявил Стоногло. - И я не вижу ничего плохого в том, что в этот негласный общественный договор о ненасилии вовлечены граждане самых разных взглядов и ценностей.
Все те, кто верит в способность нашей страны находить общий язык со всеми нашими соседями – будь то Румыния, Украина или Россия - уже признали: администрация Майи Санду – это администрация военной риторики и истерии. Отнимите у власти тему войны в Украине - и им нечего сказать людям.
От этого визга и этой истерии все устали. В то же время Молдова может стать куда более безопасным местом, если просто будет следовать воле и мудрости большинства народа. Если на одну зажжённую спичку в Европе будет меньше, то и мир наступит куда быстрее, чем кажется».

Каково отношение бывшего генпрокурора к референдуму по вопросу изменения Конституции?
«К европейской интеграции этот референдум не имеет никакого отношения. Это референдум Майи Санду.
В её стиле – разделять людей, натравливать одну часть общества на других. Объявлять самих себя хорошими людьми, а остальных выносить за скобки.
В нынешних условиях референдум – это инструмент принудительной дискриминации граждан по политическому принципу. Это способ расколоть общество на лучшую и низшую касты. Об этих намерениях открыто заявляют руководители СИБа, уже объявившие противников евроинтеграции врагами государственности. Об этом публично заявляют сами лидеры правящей партии. Мол, те, кто выскажется за ЕС, те – истинные граждане, а те, кто против – в лучшем случае население. Это – цитата, а не мои домыслы...
Градус полемики следует понизить. Никаких практических следствий исход этого референдума не несёт. Мы не окажемся на второй день в Евросоюзе, если большинство скажет «да» европейской интеграции. И вряд ли с европейским путём Молдовы что-то критическое произойдёт, если большинство ответит на этот вопрос отрицательно. И в целом не нужно связывать цепью вступление в ЕС с Майей Санду. PAS и европейские ценности – это не одно и то же, а даже совсем полярные понятия по духу.
Моя позиция: нам всё равно как проголосует большинство граждан по вопросу референдума. Для нас важно, какого президента выберут граждане: гаранта противостояния или того, кто стремится стать гарантом созидания. Того, кто ищет и находит друзей, а не повод для конфликта».
«Очень важно, что ЕС говорит с Молдовой не как с территорией будущей Румынии, а как с независимым государством»
Нужно ли продолжать переговоры с ЕС?
«Очень важно, что ЕС говорит с Молдовой не как с территорией будущей Румынии, а как с независимым государством, создавая для всех искренних государственников, компетентных политиков и граждан новый уникальный шанс для модернизации экономики, социальной и культурной жизни. И потому переговоры следует продолжать, но с открытыми глазами, понимая, на каких условиях ЕС будет готов нас в итоге принять, информируя об этом общество, отчитываясь перед ним.
Объяснять и бизнесу, и гражданскому обществу, и этническим сообществам, какого рода задачи перед нами ставятся Брюсселем, какого рода предложения мы внесли, отстаивая те или иные свои суверенные позиции.
А они есть.
К примеру, в ЕС мы можем войти только как нейтральная страна. В ЕС мы должны войти только вместе с Приднестровьем и решенным приднестровским вопросом. В ЕС можем войти, не поступаясь ценностями и традиционным наследием нашего народа, всех его этнических сообществ.
И вот уже после всего этого, когда будут ясны итоги этих переговоров, конечно же, следует выносить этот вопрос на референдум. Народ должен вынести свой окончательный вердикт.
Главное преимущество интеграции в ЕС состоит в том, что пока это самый сильный инструмент поддержки молдавской независимости. И мы обязаны его использовать сполна».
Но партия власти даже в этих условиях продолжает политику целенаправленного государственного банкротства, политического поражения Молдовы: «Уникальный европейский шанс используется как повод для «холодной гражданской войны» и «охоты на ведьм».
Власть суверенной страны или колониальная администрация?
«Под европейскими лозунгами в Молдове вершится беззастенчивая и беспрецедентная антиевропейская практика. Нет закона об иноагентах, зато появились поправки в закон об измене Родине, в соответствии с которыми за решётку может угодить всё взрослое население страны. Посмотрите, они ведь не ведут настоящих переговоров с ЕС, не объясняют своих интересов. Всё, что они делают, - пытаются лишь угадать желания брюссельской администрации.
Чего стоят чудовищные заявления власти о необходимости двигаться в Европу без Приднестровья? Вместо того пакета конструктивных инициатив в отношении наших граждан в Приднестровье – «закон о сепаратизме».
Вместо вовлечения общественности обоих берегов Днестра в осмысление будущей нейтральной европейской Молдовы – язык ненависти и противостояния.
И – да – я согласен с теми, кто утверждает, что нынешняя власть ведёт себя, как колониальная администрация.
Извините, но на таком холуйстве мы в Европу никогда не придём!
Главное: тему евроинтеграции нельзя превращать в догму, а её противников – в еретиков. Если мы хотим действительно модернизировать страну, сделать её современной, безопасной и справедливой, то мы должны подняться на более высокий уровень общественного обсуждения этих задач. Без ярлыков и политической брани. Это и есть стиль подлинно европейской политики, недостижимый для партии власти».

Подготовила Марина ТИМОТИНА, Молдавские Ведомости, 15.07.2024
 
ЗлаталинаДата: Среда, 17.07.2024, 11:04 | Сообщение # 424
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 359
Статус: Offline
ах как чётко бывший генпрокурор разъяснил нам суть "политики" этой стерляди ( в данном конкретном случае речь не о рыбе - это сложносочинённое слово типа "главукрцукор" или РСФСР), управляемой из Америки...
как СРОЧНО она продала стадион, просто страшно становится, что она может замахнуться и ... на КРИКОВСКИЕ ПОДВАЛЫ, с неё станется, она ведь думает не о Молдове или гражданах страны, а о том как бы выслужиться перед теми, кто её на это место пристроил...
 
papyuraДата: Пятница, 09.08.2024, 09:39 | Сообщение # 425
неповторимый
Группа: Администраторы
Сообщений: 1741
Статус: Offline
Были времена не до танцев     

Сорок лет прожитой жизни при советском режиме, когда самым большим проклятьем у евреев было: «чтоб вы жили на одну зарплату», относилось и к семье Мендельсон.
А ровно после Хупы «Через девять месяцев спустя на свет родилось  дитя». – появилась красавица Нона: рыженькая, круглолицая с продолговатым прорезом карих глаз, курносым носиком, румяными щёчками и губками  – бантиком.

В то время нелегко было устроиться на работу. Мендельсона по большему блату определили в ремонтные мастерские, в красильный участок. Ему обещали со временем перевести в токарный цех. Его резцы, лерки, метчики и свёрла, ржавели в маленьком чемоданчике, который не смогла удержать Люба.

…………………………………

Всю ночь плакал грудной ребёнок. На второй день после прихода из родильного дома Хова, потрогав девочку и взволнованно сказала:
– У неё высокая температура! Она вся горит!..
– Я побегу за врачом, – сказал Додик и скрылся в темноте. Он бежал по центральной улице Ленина и встретил Бориса Петухова:
– Муха, куда ты так летишь?! – спросил его старший тренер по боксу.
– Мне не до шуток, Борис Петрович, у Ноны высокая температура.
– Надо срочно в больницу! – сказал Борис, открывая дверь в первый попавшийся магазин
– Мне необходимо вызвать срочно скорую помощь, – сказал он заведующему.  Набрав номер, он тихо в трубку сказал,  –  Лёва пришли, как можно быстрее «спасительницу». Мы ждём её у обувного магазина «Космос». Обнимаю. Боря.
Не прошло и пяти минут, как мы неслись с рёвом сирены по улице «28 июня».
Люба с плачущим ребёнком, грустная стояла у порога и не знала что  делать.…Увидев нас, она тоже заплакала.
– Срочно в больницу! У больной высокая температура. Заражение крови. – Сказал доктор, проверив у ребёнка пупок.
В больнице врачей не оказалось. Было воскресенье – нерабочий день. Но напротив детской клиники на третьем этаже жил знаменитый в городе педиатр Шор-младший, сын профессора невропатолога Шора. Мендельсон помчался к нему.
– Доктор умоляю вас, спасите грудного ребёнка!!! Доктор Шор знал с виду Додика. Он часто встречал его вместе с Борисом, и они все друг другу кланялись...

– Добро, сейчас пойдём, посмотрим, –  надевая пиджак, сказал доктор, и они спустились вниз. Кошмарная тьма повисла над городом. В небольшом сквере расцветала сирень, насыщая воздух запахами аромата. Только вчера весь мир отпраздновал день Победы.
Додик вспомнил, как Люба тяжело рожала, корчилась от болей, но всё-таки победила…
«Всё будет хорошо». – Подумал он, поверив в чудесного доктора. У кроватки, рядом с Любой стоял в ожидании Борис Петухов:
–  А вы, что здесь делаете? – подавая руку, спросил главврач детской больницы.
–  Я их на скорой помощи привёз. Лев Абрамович, это мой друг Мендельсон… Классный боксёр из Вильнюса приехал, как Вы думаете, можно спасти ребёнка?
– Сделаю всё возможное, – прослушивая девочку, сказал педиатр и сам лично поставил ей укол пенициллина.  –  Если она не бросит грудь, выздоровление наступит на следующий день, добавил Лев Абрамович и записал свои указания старшей медсестре.
Этот замечательный день настал. Нона не бросила любимую грудь своей матери и на следующий день температура снизилась от 40 до 37 градусов. На третий день их  выписали с больницы.

Судьба не случайно играет с человеком. Ноне суждено было выжить и в пятнадцатилетнем возрасте прилететь в Израиль с матерью, отцом и младшей, любимой сестрёнкой Рухале.
Как всё это случилось, узнаете в следующих   главах. (Примечание автора).

Пятнадцать лет прожитых в Бельцах до принятия решения Мендельсона, переселиться на историческую родину в Израиль, превратили его мечту в явь, лишь, в 1972-м.
В то время он работал инженером по металлу на СЕЛЬМАШЕ.
Кем он только не работал: красильщиком, токарем, инструктором по спорту, учителем труда, тренером по боксу, фотокорреспондентом, снова вернулся к токарному станку в инструментальный цех Сельмаша.
– «Крутился, как белка в колесе». Закончив, факультет журналистики в группе В.В. Клобуцкого, печатался в местных и центральных газетах Молдавии.
С каждым годом жизнь усложнялась, жить на одной зарплате было действительно настоящим проклятьем. После обмена денег Додик зарабатывал сто рублей в  месяц. Зарплата Любы была ещё меньше:
– Что ты стоишь такая грустная у батареи, тебе холодно?!  – Однажды,  придя с работы, спросил  жену Мендельсон.
– Да нет, я грею тебе ужин… – не задумываясь, приняв артистическую позу с актуальным юмором, скривив в улыбке ротик, ответила Люба.
Она была всю жизнь юмористкой, а теперь ещё больше.
Своих двух детей выкормила грудным молоком, несмотря на то, что жили впроголодь, Люба ещё и  продавала полтора литра молока в детскую консультацию. Додик сдавал по три бутылки каждый день перед работой. Грудное молоко дорого стоило. Люба получала по 300 рублей в месяц. За эти деньги приобрели телевизор, холодильник, стиральную машину и много других вещей. Но, увы!.. Люба заболела. Её организм истощился. Она много пила газированной воды, но мало ела:
–  Хорошо, что всё кончилось хорошо! – сказал доктор Тененбойм, выписывая рецепты с разными витаминами. А тут ещё вызвали по повестке в ОБХСС Мендельсона Давида Семеновича.
– Где  Вы Давид Семенович, берёте столько грудного молока? – подозрительно спросил Мендельсона следователь восьмого кабинета.
– Моя жена выдаивает из своих грудей
– По три бутылки в сутки, почти, три года подряд?! – повышая голос, строго спросил служащий – что она у вас дойная корова?! – грубым голосом добавил он.
– Господин следователь, прошу более корректно относиться к моей супруге – матери двух  детей. Она ещё сегодня продолжает кормить грудью младшую дочку. Вместо ваших подозрений и обид, нанесённых нам, лучше было бы сделать анализы прежде и убедиться.
– Вы нас не поучайте, – понизив голос, сказал следователь – можете идти, промолвил он, поднимаясь со стула.  – До свиданья.
– Только без до свиданья, –  ответил  Мендельсон и скрылся за дверью. С тех пор его больше не вызывали.

Доктор Тененбойм невропатолог постоянный сосед Мендельсона сказал ему, что необходимо отлучить  ребёнка от груди
Рухале было два года и десять месяцев: полненькая, чёрненькая с большими карими глазами с правильными чертами лица она походила больше на маму. Люба прозвала её алте коп – старая голова. Во второй раз отлучения от груди, девочка додумалась подолом платья матери вытереть соски помазанные горчицей. Но бабушкины советы помогли.
………………………………

Накануне Шестидневной войны, на Ближнем Востоке были сосредоточены огромные силы Советской армии. Призвали даже резервистов. Среди них был рядовой солдат Давид Мендельсон и сотни тысяч других евреев.
В первые дни войны в Советской печати и радио  сообщалось, что Израильская армия несёт огромные потери в Иерусалиме, с Иорданией на Севере, с Сирией и на юге, с Египтом...
Потом весь мир узнал правду:  за шесть дней войны были ликвидированы все военные флотилии противников. Освобождение Голанских высот, возвращение старого Иерусалима со стеной Плача имело для Израиля первейшее значение. Десять лет Синайский полуостров находился под властью Израиля. Военные академии Союза изучали и продолжают изучать военную тактику Шестидневной войны. Можно сказать прямо: главным фактором  репатриации евреев в семидесятых годах явилась великая победа Израильской армии.
Ещё тогда, находясь в рядах противников, не по своей воле призванный, Давид Мендельсон
спорил с одним офицером, который небрежно при всех сказал:
– С отсталыми арабами воевать, ахти, они – герои!
– Это вам не в «Ташкенте с кривым ружьем»… – подметил Додик.  – Потом все узнали, что героев Советского союза у еврейской национальности призовое место! – Что вы на это скажете товарищ майор?! – не унимался рядовой Мендельсон, и он своё получил  – его снова послали в наряд.
В начале семидесятых годов в Бельцах начали подавать документы на выезд в  государство Израиль. Многим отказывали, многие боялись решиться на такой шаг, но первые счастливые ласточки улетели.

………………………………………………………………………………………………………………………

В  1972 году Борис Петрович Петухов вернулся из Мюнхена, где проводились Олимпийские игры. Это было вершиной его спортивной карьеры. Он представлял на этом  всемирном форуме Россию.
Пятого Сентября он стал свидетелем убийства палестинскими террористами израильских спортсменов. Борис привёз  немецкую газету с фотографиями убитых и израильскую монету, лиру, и передал Мендельсону.
Сорок лет Додик сохраняет олимпийский сувенир: боксёрские перчатки, подаренные Петуховым. Они висят под зеркалом в машине, напоминая  о жуткой трагедии в Мюнхене…

На другой день, придя с работы, Мендельсон, твёрдо решил поговорить с женой, но как всё это преподнести?  Я скажу:  «надо поспешить, Ноночке скоро пятнадцать лет, через год прибавится ещё триста рублей к уплате за выезд, где взять такие деньги?» – думал Додик, заходя в спальню:
– Любонька, милая моя, мне не обходимо,  –  начал он, –  поговорить с тобой об очень важном деле: понимаю, нелёгком, но очень необходимом для будущего наших детей.
–  Не понимаю тебя, Додинька, почему ты говоришь намёками?  – положив на стул бархатную тряпку, которой вытирала бережно недавно купленную мебель. – Говори, какое дело ты снова затеял?  –  с любопытством спросила  Люба.
– Это не затея, а моё, за много лет созревшее решение: репатриироваться в Израиль на постоянное место жительство со всей  семьёй.
– Ты же знаешь, на какие средства мы можем рассчитывать?! Если за душой ни гроша?!..
–  Финансовые вопросы  –  дело будущего, нам надо начать подготовку сегодня. У нас всего один год времени, а Ноночке скоро 15 лет и надо будет платить ещё за одну визу. Главное желание.
Ты хочешь ехать? – Посмотрев Любе, в изумлённые глаза  спросил Додик.
–   Конечно, хочу, но как? Мама больная и старенькая всё время говорит: «ин Палестин, ин Палестин мир дафен фурен». – « В Палестину, в Палестину нам надо ехать».
–   Любонька, дорогая моя, всё будет хорошо, и маму возьмём с собой – говорил он ей с жаром, целуя губы, глаза, прижимая её к своей  груди от невыразимого восторга.
В тот же вечер Мендельсон пошёл в универмаг и купил самый большей, коричневый чемодан. Все родственники смотрели на него и посмеивались: «смотрите, мол, какой копцин – бедняк едет  в Израиль»…
Когда самые близкие родные убедились в истинных побуждениях Любы и Додика, они не остались в стороне.
После всех переживаний, притеснений, увольнений собраний наконец-то Мендельсона вызвали в ОВИР. Разрешение на выезд было подписано в день смерти матери. Какая ирония судьбы! Бедная старушка! Молилась, просила Бога и не дожила до этого счастливого дня.

Любалэ очень тяжело приняла смерть матери. Додик еле оторвал её от свежей могилы и провёл к Мойше домой, где вечером, после молитвы, они  сидели «шивэ». Люба не могла вернуться в свою квартиру и семья Мендельсон до самого отъезда находилась в доме её брата.
Только через месяц после получения виз в Москве, они отправили свой багаж.
Семья Мендельсон ехала поездом с Северного вокзала до пограничной стации Унгены, где находилась таможня. Их было четверо и столько же провожающих: Мойше, самый дорогой и близкий  человек семьи Мендельсон, Борис – до гроба преданный друг, Изя, мальчик  – влюбленный в Нону, и Сойфер, Додика детдомовский собрат.
В то время провожать «предателей» осмеливались только мужественные люди и настоящие друзья.
Последним труднейшим этапом переезда была таможня. До последней минуты, уезжающие, не знали, куда их повезут: на «Дальний или на Ближний восток»!…

Давид Озурас
 
papyuraДата: Пятница, 09.08.2024, 11:24 | Сообщение # 426
неповторимый
Группа: Администраторы
Сообщений: 1741
Статус: Offline
Давид Озурас

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Тост за свободу

Поезд тронулся. Сердце у Додика застучало – под ритмичный перестук колёс, с каждой секундой усиливалось его биение:
–  Мы едем, едем  на Запад! – пересекли границу с Румынией, воскликнул с радостью Мендельсон.
–  Возьми рюмки, выпьем за пограничный переезд, – предложил  сосед  Володя Резник, передав Додику два гранёных стаканчика.
– За свободу лехаим! Мазал тов! – слышались возгласы во всём вагоне. Люди поднимали тосты за новую заманчивую неизвестную жизнь.
За тёмными окнами вагона, едва  просматривались силуэты одноэтажных домиков румынских деревень. Мелькали огни полустанков. Надвигалась первая ночь новой надежды.
Уставшие дети спали, склонив  головки на плечи своей матери. Любалэ тоже задремала, обняв своих дочек обеими руками, мечтая об их будущей жизни…
Мендельсон сидел  и любовался своей маленькой семьёй: Рухале своими полными губками  производила свои привычные движения. Правой  ручкой, двумя пальчиками, она теребила шов на подоле платья мамаши. Нонночка, опустив длинные ресницы, сползла на грудь своей матери и, откинув в сторону кучерявую, рыжую голову, спала сладким сном.
Обе они не уступали красотой друг другу. Нонна была старше Раи на шесть лет и выглядела зрелой девушкой, но была наивной до слёз – она в свои пятнадцать лет верила, что её нашли «в капусте». Впоследствии они обе вышли замуж в семнадцать лет. Теперь они обвиняют отца, что он не давал им  свободно гулять…
На следующий день на рассвете эшелон с эмигрантами прибыл в Бухарест. Служащие СОХНУТА всех кто хотел ехать в Израиль развезли по гостиницам, а те, кто пожелал в другие страны, остались на вокзале.
Люба даже слушать не хотела о других странах:
– Мы едем только в еврейское государство, – сказала она сохнутовскому работнику – мы достаточно намучились в галуте – её ответ был  решающим.
Оставив чемоданы в гостинице, семья Мендельсон решила, полюбоваться столицей Румынии. Огромный, многомиллионный Бухарест красовался среди зелёных парков, старинных храмов и дворцов. Его обойти не хватило бы и двух недель, а тут всего несколько дней проживания в старом городе.
– Мы лучше походим  по магазинам, – сказала Любалэ и завела всех в первый попавший магазин. Люба здесь чувствовала себя как дома. Она свободно говорила на румынском языке. С детства  обладала способностями к торговле.  Десять лет, после вязального цеха, она отработала в бельцком  ГОРПРОМТОРГЕ.
Ей без всякого труда удалось продать некоторые молдавские безделушки и на вырученные деньги –  леи купить две пары часов – «Кукушки».
После трёх дней пребывания в  гостиницах, двадцать пятого сентября 1973 года всех, так называемых "Олим", привезли в Бухарестский аэропорт. Около 400 человек вместилось в огромный Боинг. Израильский лайнер поднялся в воздушное пространство и полетел в направление Тель-Авива.
– Какое блаженство! – сказала Люба, обращаясь к своему супругу – у меня такое чувство, будто мы находимся в своей маленькой стране, – добавила она.
– До неё уже рукой подать, через пару часов приземлимся.
– Папочка, а кто нас будет встречать? – спросила Нонна.
– Что ты такие глупые вопросы задаёшь! – вмешалась Рая – ты ведь  знаешь, папа всем говорил, что у него в Израиле  сёстры и братья живут, и мы к ним-то и едем, так они и встречать нас будут… – доказывала «Алте коп»*.
– К сожалению, доченька, у нас там своих никого нет. Папа просто говорил, чтобы нас быстрее выпустили, – сказала Люба.
– Мы первые птицы летим в эту сказочную страну, о которой ваш покойный дедушка Шимон мне  в детстве  рассказывал.  –  Её тогда называли Палестиной. Скоро, совсем скоро мы её увидим, – с чувством великой гордости, говорил Додик. Только теперь в эту минуту он понял, что осуществил желание своего отца.
Поступила команда: пристегнуть ремни и самолёт пошёл на посадку...
Под крылом Боинга виднелись улицы Тель-Авива.
Бескрайнее  Средиземное море сверкало зелёно-голубым цветом. Счастливые пассажиры с нетерпением ждали соприкосновения колёс с землёй.
Это чудное мгновение наступило. Боинг  приземлился на Святую землю. Пассажиры в один голос запели знаменитую песню: «Хава Нагила».
Когда  семья Мендельсон спускалась по трапу в ярко освещённый аэропорт, кругом стояли полуголые люди: в маечках и шортах. Разноцветная толпа гудела пчелиным роем – это были встречающие.
– Видите детки, как здорово нас встречают сёстры и братья?! – неся два чемодана, улыбнувшись, сказал глава семейства.
– Слава Богу, что мы уже приехали, – глубоко вздохнув, сказала  Люба. – Что будет дальше, поживём - увидим.
 
papyuraДата: Четверг, 22.05.2025, 12:25 | Сообщение # 427
неповторимый
Группа: Администраторы
Сообщений: 1741
Статус: Offline
ВСЕХ бельчан с праздником - ДНЁМ нашего города !
 
KiwaДата: Суббота, 30.08.2025, 08:42 | Сообщение # 428
настоящий друг
Группа: Пользователи
Сообщений: 697
Статус: Offline
Мафусаил и Нехама

А созвездия вечны, неколебимы и не поддаются никаким изменениям с тех пор, как были они расставлены в небе. Действие их ощутимо во всех тварях Б‑жьих, а больше всего — в человеке, ибо под какой звездой родился человек, такова его натура и такова его судьба.
Ш.‑Й. Агнон, «Идо и Эйнам»

В иерусалимском доме престарелых со звучным названием «Золотой возраст» он был старожилом. Все, кто жил или работал там даже много лет, уже застали его, когда пришли. Звали его Мафусаил, но это было не имя, данное при обрезании, а прозвище. Впрочем, что значит звали? Чтобы к нему обратиться, надо было сперва привлечь его внимание, коснуться рукой: старик был глух как стенка.
Как и у других обитателей дома престарелых, у Мафусаила была своя комнатка. Находилась она в левом крыле двухэтажного здания, еще в 1920‑х годах построенного специально под богадельню на самой окраине, — самом подходящем месте для тех, кто уже одной ногой в могиле.
Прозвище рисовало маленького, хиленького старичкa, божий одуванчик, а действительность являла крепкую, прямую, несмотря на возраст, спинy, широкие, привычные к тяжелой работе плечи, мощную шею. Рябое, загорелое лицо, опаленное песком хамсинов, нос картошкой, лохматые брови, черные глаза и особенно растрепанная, выгоревшая на солнце борода делали его похожим на русского субботника, или на гера , или даже на толстовца, которого судьба из холодной России забросила в знойную пустыню далекой Палестины.

Свой путь в Израиль Мафусаил начал в бессарабском местечке, еврейской колонии Маркулешты. Свою гахшару  он прошел ещё безусым пареньком, задолго до того как узнал смысл этого словa. Едва ветерок приносил в местечко запах отары, босые ноги сами несли его в долину, где в тесной кошаре на склоне холма, будто прижавшись к широкой зеленой груди, толкались и тёрлись шерстяными боками овцы. Почуяв гостя, овчарки, весело виляя хвостами, бросались ему навстречу. Но не припадали к его ногам, а резко останавливались, сильными лапами упирались в землю, царапали её когтями и хрипло поскуливали, выгнув спины. Парень падал на траву, хватал то одного, то другого пса за густую, гладкую шерсть, и они включались в игру, резвились, пока пастух не подзывал их пронзительным свистом, а гость бежал за собаками следом. В кошаре вместе с пастухами он оставался до утра. У них всегда находилось для него немного холодной мамалыги, ломтик круто посоленной брынзы, луковица. Уже тогда пастухи звали его не по имени, а просто высвистывали ему: «Хей, чобанэ жидан!»
Перед Пейсахом в чисто вымытые небеса над долинами поднимался душераздирающий плач, будто тысячу младенцев одновременно оторвали от материнской груди. Вопли эти резали слух острыми, длинными ножами, которыми молдавские пастухи и еврейские резники закалывали невинных ягнят. Каракуль приносил торговцам немалый доход, а замаринованные и поджаренные тушки украшали праздничный пасхальный стол.
В насытившемся весеннем воздухе замолкал последний всхлип, и первая звезда всходила над орошённой кровью долиной. Пастухи, словно псы, отгоняющие чужака от стада, щерились на зарёванного еврейского паренька: «А всё ж ты больше жидан, чем чобан!..»
Мафусаил постарался всё забыть. Kак сор, вымести из головы веником, связанным прожитыми днями и ночами. Древним плугом пропахал в памяти глубокую борозду и переворачивал пласт за пластом, пока не скрылась под ними тучная целина воспоминаний об его изгнании близкими, нo теперь далёкими душами… Его злость на них была сильнее разума.
В столовой он сидел напротив лысого старика в большой чёрной ермолке. Раньше, в молодости, тот служил в «Пальмахе». Старика звали Зиги. Его когда‑то пухлые щёки давно сдулись и пустыми мешочкaми свисали по углам рта. Зиги пережевывал пищу беззубыми деснами, и щеки болтались, как колокольчики без языков. Он отщипывал кусочек питы, макал в тарелку с куриным супом и торопливо заталкивал в рот. Двигая челюстями, таращился на Мафусаила и что‑то бормотал себе под нос. Мафусаил, делая вид, что слушает, кивал. Вероятно, это означало: «Не так вкусно, как у бабушки, да, Зиги?» A Зиги пожимал узкими плечами и отщипывал от питы новый кусочек.
После ужина, как здесь было заведено, Мафусаил смотрел новости. Именно смотрел, потому что ничего не слышал. Хотя в Мафусаиловы годы слушать израильские новости вообще необязательно, и так известно, что там всего три главные темы: извечный балаган в кнессете, войнa, которой неизбежно заканчивается любое перемирие с арабами, и ортодоксы, у которых всё не как у людей. К концу новостей почти все зрители уже дремали. А потом начиналась развлекательная программа Дуду Топаза.
Мафусаил тяжело поднялся со стула и подошёл к столику c огромным латунным самоварoм, чашкaми и прикрытой бумажной салфеткой жестяной коробкой с бисквитом и чайными пакетиками.
Много лет назад один их жильцов указал в завещании, чтобы на оставшуюся после его смерти небольшую сумму денег в память о нём купили русский самовар. Он стоит у Мафусаила перед глазами — худой старик, постоянно с песенкой на устах. Все называли его Авремеле Гдудник, потому что в молодости он был членом «Гдуд а‑авода» . А теперь самовар так и называют — Авремеле Гдудник.
Вода в Авремеле Гдуднике была чуть теплой, класть в чашку пакетик не было никакого смысла. Сделав пару глотков, Мафусаил вышел на крыльцо.
Ночь в Иерусалиме наступает стремительно, особенно на окраине города. Густая прохладная темнота мгновенно окутала Мафусаила, укрыла, оберегая от дневной суеты. Наверно, так же чувствует себя религиозный еврей, когда с головой укутывается талесом и будто остается один на один с Всевышним, отделившись от полного забот и опасностей внешнего мира. Мафусаил не ходил в синагогу, еврейских обычаев не придерживался.
Всё, что в нём было еврейского, он оставил в изгнании, в старом доме с маминым вечерним благословением субботних свечей и отцовским утренним «Мойде ани»...
Поменял еврейскую веру на молдавскую девушку.
Хороший сын так не поступил бы! Семья справила по нему траур. От него даже имени не осталось. Не должен изменник носить еврейское имя, по которому его прадеда, царство ему небесное, вызывали к чтению Торы. Пришлось им с той молдаванкой бежать куда подальше, в маленькую деревушку на Днестре. Там никому не было дела, кто они и откуда: на уборке винограда каждая пара рук в цене.
Мафусаил вглядывался в луну. Чувствовал, как разглаживается его задубелая кожа, лицо становится гладким, словно кукурузная мука мелкого помола. Свет понемногу проникает в плоть, бежит по венам. Мафусаил где‑то слышал, что от лунного света и судьба становится светлей…
Покинув родной дом, куда их больше и на порог не пустят, парень с девушкой ночевали в колыбе — стоявшем посреди виноградника шалаше из тонких жердей, крытых сухими кукурузными стеблями. Серебристые чешуйки лунного света сыпались через щели, разбавляя ночную духоту освежающей прохладой.
Они лежали на мешке, набитом соломой, и лакомились сотовым мёдом, который им приносил пасечник в круглой глиняной миске. Девушка, причмокивая, жевала восковой кубик, разминала его языком, и мед сочился из уголков рта, стекал по полным губам, округлому подбородку, сливался с каплями пота на шее и собирался в ямке между выпирающими ключицами.
Сладкая слюна застывала у парня в горле. Он приподнимался и следил глазами за медовой дорожкой от языка его возлюбленной до дразнящей ямки, в которой сверкали крошечные лунные блестки. Одурманенный густым медовым ароматом, в котором смешались нектар полевых цветов и запах девичьего тела, он припадал губами к влажной ямке между её ключиц и будто проваливался в бездонный колодец.
Она смеялась: «Я щекотки боюсь…» Липкими от мёда ладонями хватала его за голову, легонько отталкивала. Он понимал это по‑своему. Накопившаяся за день усталость утекала, и вместо неё, как в опорожнённый сосуд, вливалось свежее, неутолимое желание. Лунные блестки рассыпались по её обнаженному телу, как крошечные рыбки, и дразнили, сверкая, и он, прикрыв глаза, ловил их губами на её небольшой, упругой груди, спускался ниже, к сетке волос под её животом. Язык скользил по её текущим сотам, и рот снова наполнялся горьковато‑сладким мёдом…
Мафусаил приподнял отяжелевшие веки. Он по‑прежнему в одиночестве стоял на крыльце, подставив лицо лучам луны. Завтра вечером, даст Б‑г, как всегда с момента создания, свежая и обновлённая после новолуния, она выкатится из своей пещеры на звёздный небесный простор.

Теперь Мафусаил почти крался по слабо освещённому коридору. Немного не дойдя до своей комнаты, остановился перед дверью, осторожно потянул за ручку. Дверь поддалась с тихим скрипом. ОН замер возле кровати, на которой под тонким клетчатым одеялом лежала женщина. Седые локоны рассыпались по подушке, подчёркивая благородные черты лица — утонченного, без единой морщинки, прикрытого шёлковым туманом, льющимся с лунного неба через высокое окно.

Мафусаил приблизился к изголовью кровати, склонился над спящей, коснулся губами еЁ чуть теплого лба и тихо выдохнул: «Спокойной ночи…»
…Уже несколько часов Мафусаил лежал в постели, закрыв глаза, и искал в глубокой, беспокойной бессоннице хоть какую‑то опору, чтобы остановиться и перевести дух. Блуждал взглядом среди размытых видений и не мог отчетливо рассмотреть мерцающие картины — мгновения своей долгой, опасно долгой жизни…
Именно в той деревушке, где нашла себе убежище отверженная парочка, группа еврейских парней и девушек создала гахшару, прежде чем отправиться в дальний путь, чтобы осуществить свою мечту. Они быстро подружились. Узнав, как несправедливо поступили с молодой парой, будущие первопроходцы излили на местечковую дикость весь свой сионистский гнев, осудили поведение их отсталых родителей и решили приложить все силы, чтобы вырвать несчастные влюбленные сердца из изгнания, где им никогда не дадут дышать, и привести их в свободную Землю Израиля.
Тогда же на собрании группы приняли решение дать молдаванке еврейское имя Нехама. Даже спор возник: одни считали, что для такой храброй девушки, ради любви покинувшей родной дом, в самый раз будет имя пророчицы — Двора. Но парню больше приглянулось нежное имя Нехама, ведь оно значит «утешение».
В мае 1926‑го они из Черновцов через вcю Румынию добрались до Констанцы, а оттуда на пароходе до Хайфы. РождЁнный и выросший в поселении бессарабских колонистов, Мафусаил помнит, как он летом ходил в ночное со старшими друзьями. Сидя у костра — языки пламени стреляют искрами в темноту, лошади бродят вокруг, отбрасывая огромные, страшные тени, и всхрапывают, пробуждая ночную нечисть, и кто‑нибудь, чтобы не заснуть, начинает: «Мой отец говорит, вся Земля Израиля — бескрайнее пастбище, и гуляют по нему овцы да козы, только святой город Иерусалим стоит на горе посреди зеленой равнины. Собрались в нём со всего света величайшие мудрецы, знатоки Торы и Талмуда, и распространяют свою мудрость на весь еврейский народ…»

Приехав в Палестину, Мафусаил несколько лет работал на стройке в Тель‑Авиве. Ставил леса, надрываясь, таскал мешки с цементом и мешал бетон, обливаясь потом в горячем, влажном воздухе. Изредка, когда Мафусаилу и Нехамe с прямых, широких улиц, уставленных каменными клетками для людей, удавалось вырваться куда‑нибудь в поля, его сердце одновременно и ликовало, и печалилось: что нам эти прекрасные каменные здания, если здесь нет ни одной еврейской деревни? Где они, зелёные долины с еврейскими овцами и телятами, как в далекой Бессарабии? Он видел, как вчерашние первопоселенцы покидают колонию, посёлок, кибуц и цветущие сады и едут в Тель‑Авив строить дома из железа и бетона для польских, румынских, немецких и американских коммерсантов, потому что на стройке платят фунт в день.
Самому Мафусаилу пришлось поступить так же, ведь ему нyжнo было содержать Нехаму. Вскоре по приезде в Израиль она выкинула, потом снова потеряла ребенка…
Она совсем зачахла, точь‑в‑точь травинка на ветру. И всё время твердила, как в бреду, что родные прокляли её, порчу навели, поэтому у них с Мафусаилом не будет детей, никогда не будет… Она любила мужа, она поехала с ним в чужую страну, но своего бога не предала и никогда не предаст, хотя крестика давно не носит. Она хочет съездить в Иерусалим, сходить в церковь, помолиться, излить душу…
Конечно, Мафусаил съездил бы с ней, свозил бы её в Иерусалим, город и его Б‑га тоже, чтобы она исповедалась, избавилась от суеверий и успокоилась. Но случилось нечто, перевернувшее всю его жизнь.
В тот день Мафусаил вернулся с работы пораньше. У них в бригаде собрание намечалось, но в последний момент eгo отменили. Они тогда жили в маленькой съёмной квартире вместе с другой семейной парой из Бессарабии. У каждой семьи своя спальня, а кухня общая. Когда он пришел, Нехама сидела в их комнате, сложив на столе руки и уронив на них голову. У него аж сердце защемило: бедная, совсем умаялась… Он тихо подошёл к жене, осторожно убрал прядь волос с её щеки, и уже хотел наклониться, поцеловать, но помедлил и осторожно прикоснулся загрубелыми пальцами к её бледному лицу. Она не почувствовала, только веки, кажется, ещё плотнее сжались, врезавшись в тёмные круги под глазами.
«Нехама…» И хрипловатый, дрогнувший от предчувствия голос сорвался на сдавленный крик, полный растерянности и страха.
Мафусаил вздрогнул, будто этот отчаянный крик, сквозь годы прорезав его глухоту, ворвался в пустую онемевшую ночь. Воспоминания, как бы он ни гнал их прочь, не щадили, вылезали из заплесневелой памяти, как мыши из нор. Его тело тоже давно могло заплесневеть и рассыпаться в пыль.
Не одно поколение его соседей по дому престарелых нашло себе более почетное соседство на Масличной горе, среди могил мудрецов и праведников, великих людей и прочих достойных евреев, которыми гордился Иерусалим. А Мафусаилу не судьба, потому как «недуги человеческие тоже зависят от созвездий, ибо Г‑сподь Б‑г дал созвездиям силу влиять на низшие миры, к добру и ко злу».
Мафусаил слышал эти слова от некоего профессора Маймона, как его здесь называли. Он прожил в доме престарелых немало лет. Тогда слух Мафусаилy ещё не совсем отказал, и они с профессором не один час провели под старым оливковым деревом в садике позади дома престарелых.
Профессор говорил красиво и туманно. И что же, снова и снова спрашивал себя Мафусаил, Маймон хочет сказать, что Нехама заболела, потому что так решили звёзды на небе?
В больнице, где она пролежала несколько месяцев, не приходя в сознание, Мафусаилу в конце концов объяснили, что у неё очень редкая болезнь, которая называется Encephalitis lethargica. Эта болезнь повредила ей мозг. Она не умерла, но пребывает в какой‑то другой реальности. Живёт где‑то своей жизнью, а вернётся ли к нам, вопрос, на который современная медицина ответить не в состоянии.
Потом Мафусаилу дали понять, что дальше держать её в больнице нет смысла. Её переведут в Иерусалим, в дом престарелых, ей там будет хорошо. Уход прекрасный, можно не сомневаться. Так что настоящий старожил «Золотогo возрастa» не Мафусаил, а именно она, Нехама, попавшая сюда в двадцать с небольшим лет…

А профессор Маймон, увлекшись собственным рассказом, будто читал лекцию не единственному глухому слушателю, а группе молодых студентов в университете, продолжал: «А созвездия подобны ангелам: одна половина их мужского пола, другая — женского. И этим небесные сферы подобны роду земному, ибо числовое значение букв, составляющих слово “небо” на иврите, равно числовому значению букв, составляющих слова “мужчина и женщина”. И если они уж так устроены, то они тоскуют друг по другу наверху точно так же, как люди внизу, ибо таково уж свойство мужчины и женщины, что они тянутся друг к другу, каждый под своей звездой…»

Мафусаил вздыхал, слова профессора сеяли ещё больше сомнений: выходит, любовь завела их не на ту дорогу, которую звёзды указывали. А может, права была Нехама, что проклятия, как камни, придавили ей сердце, разбили их семью, а самое тяжёлое проклятие попало ей в голову. И, выходит, тёмные силы могут разрушить самое светлое человеческое чувство только потому, что смешанный брак еврея с христианкой — нечистый брак «наверху точно так же, как внизу».

Мафусаил не поддавался, не позволял себе свернуть с дороги, которую они выбрали вместе, он и Нехама. Он не мог остаться стоять между двумя безднами — потерей памяти и смертным приговором. Oн должен был сделать всё возможное, чтобы её вернуть…
Когда Нехама лежала в больнице, соседка по квартире нашептывала Мафусаилу, чтобы он обязательно пошёл к Галилейскому чудотворцу. Современные доктора лечат болезнь, а не человека, твердила соседка, но она уже не раз слышала от женщин на Кармельском рынке, что этому чудотворцу дарована небесами великая сила и он ставит на ноги смертельно больных, на которых врачи, так сказать, уже махнули рукой. Мафусаил не перебивал, слушал, но всерьёз её слов не принимал.
Вспомнил про них, когда врачи вынесли суровый приговор. Его мать говорила: натерпишься горя — узнаешь, как жить. Ох, как же она была права! Но старая пословица — слабое утешение. У него есть другое утешение — его Нехама. Неужели и правда сбылось проклятие?.. Нет, он в это не поверит!

Он дал надежде себя уговорить. Если нет прямой дороги, пойдешь окольными тропками. Соседка сказала: если собираешься к чудотворцу, надо захватить какую‑нибудь вещицу того, за кого будешь просить. Тут и думать нечего, любимая вещь Нехамы — платочек, красный, тонкий, и на нём вытканы жёлтые, синие, фиолетовые цветы, переплетенные остроконечными зелеными листьями. Единственное, что досталось ей от родителей, последняя память о доме. Платок очень ей шёл. Нехама носила его на деревенский манер, обвязав вокруг головы, так что на затылке висели два кончика, длинный и короткий. Парни в деревне шутили, что, если потянуть за длинный, свалится платок с головы, а если за короткий, то передник с бедер.
Чудотворец устроил себе жилище в пещере на горе Арбель. Найти нужное место оказалось нетрудно — к пещере вела каменистая тропинка, протоптанная теми, кто приходил за снадобьем, заговором, оберегом. Солнце не успело подняться высоко, но уже припекало. Мафусаил разглядел издали две фигуры — мужскую и женскую. Оставив внизу осла, они взбирались по тропинке. Видно, арабы. Чего они хотят от еврейского чудотворца?

Вспомнилось детство в Маркулештах. К отцу Мафусаила, резнику Лейзеру, нередко обращались деревенские бабы. Бывало, одна придёт, бывало, две, молодая и старая. Вечером приходили, чтобы не попасться кому‑нибудь на глаза. Украдкой.
Зачем? А затем, что в деревне верили: если поп не помог, надо к еврейскому праведнику идти. Вот и шли к его отцу. Его в деревне знали, по весне он приезжал туда резать ягнят к Пейсаху. Мать прятала улыбку: «Одни приходят порчу снять, другие — навести». Что бы она сейчас сказала, если бы увидела, как её первенец пришёл просить за свою молдаванку? Вспоминает ли она его, прибавляет ли после его имени «мир праху его»? Ведь для родных он умер.
Он уже подошёл к пещере, когда оттуда вышла арабская семейная пара. Мужчина кивнул ему, женщина в чёрном хиджабе отвернулась.
Войдя в пещеру, Мафусаил на пару секунд застыл на месте. После яркого солнца надо было привыкнуть к темноте. И вот из неё возник старик в длинной холщoвой рубахе с широкими рукавaми, подпоясанной простой верёвкой. На голове у старца возвышалась красная феска — единственное живое пятно в мрачной пещере. Эта яркая шапочка напомнила Мафусаилу о пуримшпиле.
Старик кивнул. Видимо, это означало: «Что привело тебя сюда?» Мафусаил вздрогнул. Он заранее приготовил платок и сейчас держал его в руке. Протянул его чудотворцу. Тот жестом остановил Мафусаила, поднял обе руки, сложил домиком бледные, сухие ладони и склонился над красным платком Нехамы…

Пятница, вечер. Мама уже благословила свечи. Сейчас из синагоги придёт отец, и семья сядет за стол. Отец, едва переступив порог, вытягивает руки над кудрявой головкой своего первенца. «Папа, благослови меня!» — Мальчик чувствует, как от отца исходит особенное, субботнее тепло, оно проникает в него, разливается по всему телу от макушки до пят…
Чудотворец открыл глаза, и Мафусаил услышал только два слова: «В новолуние».

Всю дорогу до Тель‑Авива Мафусаил ломал голову, что это означает, какое отношение имеет к Нехаме, её болезни и лечению. Он же про неё старику ни слова не сказал… Он злился на себя. Зачем повелся на бабью болтовню? И одновременно чувствовал полную беспомощность и растерянность: а дальше что?! Вдруг клубок переплетённых мыслей и чувств начал стремительно распутываться, увлекая Мафусаила за собой. Он напрягся, стараясь понять, куда его тянет, вверх или вниз. Вдруг опять послышался голос старца, но уже как слабое, постепенно затихающее эхо: «Новолу‑у‑у…» Резко заболело сердце, и он очнулся.
Дорога усыпила его. Последний звук утонул в шуме автобусного двигателя. Так запущенный с берега плоский камешек несколько раз прыгает по водной глади и идёт на дно. И всё‑таки по ночам, когда лунный диск собирался выкатиться на чёрный небесный простор, у Мафусаила кровь начинала стучать в висках.
Ночи напролёт он просиживал у постели любимой, не сводя глаз с её прекрасного, молодого лица, которое будто застыло во времени и в пространстве, совершенно не старилось, разве только волосы, когда‑то чёрные, как у цыганки, всё плотнее укрывались матовым туманом, как налёт покрываeт сливы в осеннем саду.
А на улице жизнь безжалостно кипела, не давала ни пощады, ни покоя, не позволяла убежать и спрятаться в нору летаргии или амнезии. Вчерашние слёзы радости — всё‑таки получили свою страну! — назавтра превратились в слёзы кровавой войны. Мафусаил ушёл биться с врагом, вскоре был ранен. Не одну неделю в больнице провалялся, а когда выписался, переехал из Тель‑Авива в Иерусалим. Чтобы всегда быть возле Нехамы, уговорил директора дома престарелых взять его на работу. Что делать будет? Да что угодно, где надо руки приложить. Садовником может быть, например. За самую нищенскую плату работать согласен, лишь бы комнатушку дали, угол рядом с женой. И вот потянулись дни и недели во дворе за каменным забором. Со двора Мафусаил выходил очень редко, разве только надо было что‑нибудь купить для работы или для себя: пару сандалий, кое‑что из одежды. Покидая дом престарелых, он не забывал заглянуть на рынок Махане‑Иеуда. Запах свежих овощей и фруктов пьянил, волной наполняя лёгкие, от ярких красок рябило в глазах. Была в этом буйстве цветов и ароматов своя прелесть. Но не только ради неё ноги несли его на рынок.
Мафусаил обязательно покупал подарок для Нехамы — несколько гроздей винограда. Он клал их на столик возле её кровати: пусть подышит запахом родного дома, далёкого бессарабского виноградника, где они когда‑то были счастливы. Кто знает, вдруг это поможет ей вырваться из мрачных сновидений…

Профессор Маймон рассказывал Мафусаилу, что настоящий Мафусаил, из Торы, к концу жизни, в 969 лет, жаловался, что не так уж хорошо дотянуть до такого возраста. Вздыхал, что из его поколения ни одной живой души не осталось, с кем можно было бы словом перекинуться, молодость вспомнить. Он хотел бы уйти в мир иной, как его отец Енох, царство ему небесное. Тот шёл по вспаханному полю и вдруг исчез. Всевышний забрал его к себе, Мафусаил это своими глазами видел. Да, за такую долгую жизнь Мафусаил повидал немало и добра, и зла, сотворённого потомками Адама. Человек грешит втихомолку, а результат всегда на виду. Дочери Евы втихаря согрешили с ангелами, но от этой нечистой связи родились великаны…
На этой фразе профессор поднял глаза, будто пытаясь зацепиться взглядом за высокую ветку оливы.
— Сто двадцать лет Всевышний предупреждал поколение потопа, чтобы они раскаялись, — подвел он итог своей импровизированной лекции. — Конец вам известен!
— А что с Мафусаилом? — спросил его визави. — Его Б‑г тоже взял к себе, как его отца Еноха?
— О нет, мой дорогой друг! — пояснил профессор, довольный, что единственный слушатель заинтересовался его лекцией. — Его останки были скрыты водами потопа, чтобы даже его праведный внук Ной не смог сделать ему протекцию перед Всевышним…
Мафусаил не оценил шутку профессора. Сидел, погружённый в свои мысли.
— Вижу, вы ещё что‑то спросить хотите. Не стесняйтесь, спрашивайте, дорогой, спрашивайте.
— Я думаю… — Голос Мафусаила задрожал. — Я думаю, вот я, еврей, — чужак, мои предки пришли в Бессарабию из далёких краев, а моя Нехама — коренная, её предки жили там десятки или сотни поколений. Может, поэтому наш брак тоже нечист?.. Тоже большой грех… вот и случилось с нами несчастье?!
Профессор Маймон слегка растерялся.
— Что вы, дорогой мой! Ваш брак заключён под самой счастливой звездой… Только наш великий писатель и мой друг Шмуэль Йосеф Агнон мог бы описать вашу историю…
Он схватил Мафусаила за руки, будто тот хотел вскочить и убежать, и добавил: «Дай вам Б‑г…»

Мафусаил без сна лежал в своей тесной комнате. Лунный свет что‑то сделал с воздухом, изменил его. Голос профессора нашёптывал в ухо: «У каждого человека своя звезда, она светит ему и управляет им. Но человек может носить в себе свет, который и его тёмную судьбу делает светлее…»
Теперь Маймон, наверно, тоже лежит где‑то среди уважаемых граждан на Масличной горе. Может, даже рядом со своим другом, великим писателем. И он, местный Мафусаил, конечно, тоже мог бы уже обрести вечный покой, но человек умирает, не когда хочет, а когда готов умереть. Мафусаил не хочет и не готов…
Он должен дожить, чтобы увидеть, как его Нехама проснётся от колдовского сна… Года четыре назад у него случился сердечный приступ. Врачи уже думали — всё, не выкарабкается… Но он полежал в больнице и с Б‑жьей помощью вернулся к своей Нехаме.
Его мысли нарушил скрип двери в коридоре. Мафусаил приподнялся на локтях, прислушался. Ничего, кроме напряжённой тишины. Вдруг спохватился: странно, как это он, с его почти закупоренными ушами, которые еле слышат даже гром во время грозы, уловил скрип двери за стеной… Ответ не заставил себя ждать: перед ним, будто сотканная из лунного света, стояла Нехама. Локти разогнулись, и Мафусаил упал на спину.
Через секунду Нехама уже сидела около мужа на краю кровати, положив руку ему на грудь, как успокаивают больного или ребёнка, когда он не засыпает. Её голос ткался вокруг него, будто она так делала много лет без перерыва, чтобы на ткани не осталось ни одного узелка:
— Не думай, любимый, что я пропустила хотя бы минуту. Все эти годы я была возле тебя и с тобой. Днём — в тени твоей широкой спины, холодными иерусалимскими ночами меня грело твое дыхание. Я стояла за тобой в пещере у чудотворца и держала тебя за руку всю ночь, когда ты, раненый, лежал без сознания на камнях… Ты будешь смеяться, но я не придумала ничего лучше, чeм всю ночь до рассвета, пока за тобой не пришли твои товарищи, петь тебе колыбельную, которую мама пела моему маленькому братику Костикэ:
Пуишорул мамей мик,
Де те‑ай фаче ун войник
Фрумушел ши мэричел,
Мындру ка ун стежэрел…

Я сидела с тобой на скамейке под старой оливой и подслушивала умные речи старенького профессора… Думаю, ты меня простишь… А когда твоё бедное сердце не выдержало, я не пропустила ни одного дежурства в больнице, не отошла от тебя ни на миг… Я просила твоего Б‑га и моего Бога забыть взаимные обиды и вырвать тебя из когтей ангела смерти. Как видишь, мои молитвы помогли…
Мафусаил попытался подняться, что‑то сказать, но Нехама прижала пальцы к его губам. Её голос ткал дальше:
— Лежи… Лежи тихо, любимый, дай мне высказать хоть каплю того, что накопилось у меня в сердце за годы молчания… Ты и представить себе не можешь, какую радость доставили мне розы, те, что ты посадил у меня под окном, не говоря уж о свежих гроздьях винограда. Их аромат пьянил меня, поднимал и нёс над виноградниками нашей деревни…
Вдруг Нехама задержала дыхание, будто прервалась нить, из которой она так искусно и нежно ткала свою исповедь.
— Я должна рассказать тебе ещё кое‑что, чего ты не знаешь, но должен знать… — И тут её голос дрогнул от слез. — Однажды ночью, тоже в полнолуние, как сегодня, я вдруг почувствовала дикий, леденящий страх, и он сопровождался нарастающим воем… Ты помнишь, как по весне вой раздавался над долиной, когда в кошарах резали невинных ягнят. Я напрягла все силы, чтобы избавиться от этого чувства. Не помогло…
Внезапно что‑то толкнуло и погнало меня в длинный, узкий коридор. Не знаю, сколько это продолжалось, одно мгновение или целую вечность, пока поток не вынес меня наружу. Я оказалась возле каменоломни, где крестьяне дробили камень, чтобы построить церковь, а евреи — новую синагогу. Я не сразу поняла, что происходит. Там толпились женщины и дети, обнажённые, их крик рвался в небеса, где висела огромная голова холодной луны. Она смотрела с высоты, не двигаясь, будто окаменела от ужаса… И тут среди десятков заплаканных, страдающих лиц я увидела лица твоей мамы, трёх твоих сестёр и их детей. Они как нарочно вырвались из общей массы, чтобы посмотреть мне в глаза. Твоя мама выкрикивалa одно‑единственное слово… Но я не могла его разобрать…
И вдруг я услышала: «Беги!» — и её крик прервался оглушительным треском. Я видела только, как твои родные упали в яму, где когда‑то дробили камень, а за ними — остальные женщины и дети… Когда на краю разверстой могилы не осталось ни одного человека, появились те, с оружием, которые проделали эту работу. Они сыпали над ямой руганью и проклятиями, сопровождая их одиночными выстрелами… И опять, будто дьявол показал мне острый красный язык, я вдруг увидела лицо моего младшего брата Костикэ. Он был среди убийц…
Нехама нежно вытерла слёзы со щёк мужа, но два горячих, тонких ручейка, берущих начало в родниках его глаз, уже не могли иссякнуть.

Они вдвоем лежали на соломе в колыбе — вечно юные, только что воссоединившиеся, и через дыры в кровле из веток смотрели на обновлённую, беременную луну. Теперь никакая сила не сможет изгнать их из их маленького рая и разлучить.

Борис Сандлер
Перевод с идиша Исроэла Некрасова 12 марта 2023
 
papyuraДата: Пятница, 12.12.2025, 17:21 | Сообщение # 429
неповторимый
Группа: Администраторы
Сообщений: 1741
Статус: Offline
28 ноября исполнилось 196 лет со дня рождения Антона Григорьевича Рубинштейна, сына купца средней руки, одного из величайших композиторов и исполнителей своей эпохи. Рубинштейн стоял у истоков российской профессиональной музыкальной школы, основал первую русскую консерваторию и учил самого Чайковского.

На долю отца будущего композитора, Григория Романовича Рубинштейна, выпал самый тяжёлый период в жизни российских евреев. Подолье, в котором испокон веков жили Рубинштейны, в результате раздела Речи Посполитой в конце XVIII века отошло к Российской империи и Рубинштейны из зажиточных польских купцов превратились в обитателей зоны за чертой оседлости, которым не разрешалось ни жить в деревнях, ни иметь своё дело, ни покидать место проживания.
И тогда дед будущего композитора, Рувен Рубинштейн, принял болезненное решение: 25 июля 1831 года в одну из церквей города Бердичева прибыло семейство Рубинштейнов в полном составе, около тридцати пяти человек...
Все крестились и получили новые имена.
Причин для такого шага было несколько. Во-первых, крещёным евреям дозволялось покидать черту оседлости. Во-вторых, сыновья Рубинштейна избегали участи кантонистов — еврейских мальчиков, которых в 12 лет забривали в солдаты и наконец, Рубинштейны теперь могли просто жить и заниматься своими некрупными, но приносящими стабильный доход делами.
Антон Григорьевич родился ещё там, за чертой оседлости, в селе Выхватинцы близ местечка Рыбница (сегодняшнее Приднестровье), 28 ноября 1829 года. 
Когда ему было пять лет, его отец и дядя Абрам смогли-таки перебраться в Москву и записались в московское купечество. Григорий Романович с женой Кларой Христофоровной (в девичестве Левинштейн), сыновьями Яковом и Антоном и дочерью Людой поселились в Замоскворечье. На нижнем этаже дома располагалась фабрика булавочного и карандашного производства, на втором — жилые помещения.
В этом доме и появился на свет младший брат Николай, который станет не менее знаменит в музыкальных кругах, чем Антон.
Вырваться из купеческого сословия и оказаться на самой вершине артистического Олимпа дети Рубинштейнов смогли благодаря матери. Происходила она из прусского города Бреслау, бывшего в те времена одним из центров европейской культуры и образования, доступного даже для евреев, которым в России путь в учебные заведения был заказан.
Родители Клары, судя по всему, были людьми зажиточными, дети получили блистательное образование. Мать Рубинштейна знала несколько языков, прекрасно разбиралась в музыке. Именно она стала первым учителем маленького Антона.
Довольно быстро стало понятно, что мальчик удивительно одарённый и знаний Клары Христофоровны для его обучения уже не хватает. Она просит позаниматься с сыном знаменитого педагога Александра Виллуана — потомка эммигрантов, бежавших в Россию во время Французской революции...
Клара с удовольствием отправила бы мальчика в музыкальную школу, но в те времена их просто не существовало: музыке можно было учиться только у частных педагогов.
Именно этот пробел в российской образовательной системе и предстояло восполнить братьям Рубинштейн.
Виллуан вскоре тоже понял, что его ученик изрядно перерос учителя: уже в девять лет Антон впервые вышел на сцену в Москве, а в одиннадцать отправился в Европу вместе со своим педагогом. Александр Виллуан и Рубинштейн с триумфом выступают в крупнейших городах Европы. Уникального юного исполнителя с восторгом принимают в Англии, Швеции, Нидерландах, Германии, сам Ференц Лист называет его наследником своей игры.
Антон продолжает много и настойчиво учиться. Его педагоги — лучшие преподаватели музыки в Берлине. А уже в конце 1830-х  представляет первое собственное произведение — фортепианную пьесу «Ундина».
Вскоре в Берлине к нему присоединяются мать, брат Николай и сестра Софья. Клара Христофоровна всё делает для того, чтобы её дети получили профессиональное музыкальное образование. Но из Москвы приходит горькая весть: скончался Григорий Романович.
Вместе с младшими детьми Клара Христофоровна возвращается домой и Антон снова остаётся один. Он учится, пытается зарабатывать концертами: у матери нет возможности помогать старшему сыну. Прекрасное образование не даёт ей пропасть — она устраивается преподавателем музыки и европейских языков в одну из гимназий.
В 1848 году Антон Рубинштейн вынужден вернуться в Россию. Европу охватывает революция, оставаться там становится небезопасно...
Возвращение Антона Григорьевича на родину оказалось крайне своевременным: в России настоящий расцвет музыкальной культуры. Рубинштейн в 1850-м пишет свою первую оперу и уже спустя два года ему предстоит самое волнительное мероприятие последних лет — премьера написанной им оперы в Большом театре.
Зрители с восторгом встречают нового композитора. Ещё через год он пишет симфонию «Океан», которую Чайковский назвал позднее произведением «кипучего, молодого, но вполне сложившегося таланта». Рубинштейн вообще теперь предпочитает играть произведения только собственного сочинения. По приглашению великой княгини Елены Павловны аккомпанирует певцам на её музыкальных вечерах.
Прославившегося в Европе молодого музыканта буквально носит на руках российская аристократия, покровительство августейшей особы открывает перед ним многие двери.
В 1859 году в Петербурге открывается Российское музыкальное общество — организация, призванная создать в столице систему музыкального образования и просвещения. Рубинштейн — один из директоров и основателей...
Он играет и дирижирует на всех концертах, преподаёт в музыкальных классах, которые наконец-то появляются в столице. Но он убеждён, что Петербургу не хватает настоящей музыкальной школы.
И вот знаменательный 1867 год. Антон Рубинштейн, прославленный пианист и дирижёр при покровительстве своих влиятельных поклонников открывает первую в России настоящую консерваторию.
Впервые в России музыке начинают учить основательно, профессионально, по-настоящему и музицирование из развлечения кисейных барышень превращается в профессию. Антон Григорьевич всего себя отдаёт своему детищу: он ведёт классы фортепиано и ансамбля, руководит оркестром и хором...
Педагогом Рубинштейн был строгим, учеников не щадил, требовал от них выкладываться по полной. И не стеснялся в выражении своих эмоций.
Рубинштейн по-прежнему гастролирует по Европе. На Западе его принимают с неизменным восторгом. Говорят, герцог Карл-Александр предлагал российскому пианисту остаться при дворе в Веймаре. Но Рубинштейн устал играть популярные мелодии, слава просто пианиста, который блистательно исполняет чужие классические произведения, его тяготит. Он мечтает создать что-то по-настоящему значительное, что-то большее, чем истории о земной любви или страдании. И он пишет оперу «Вавилонское столпотворение», которая впоследствии с несказанным успехом идёт в театрах Вены, Дюссельдорфа и Кенинсберга.
В 1872-м Рубинштейн отправляется с гастролями в Америку, где за восемь месяцев выступает с 215 концертами и пишет новую оперу — «Демон» по поэме Михаила Лермонтова, общепризнанную вершину его творчества.
Произведение, которое по своему масштабу и величию сравнивают с «Фаустом» Гуно и «Вертером» Массне. Опера производит эффект разорвавшейся бомбы, впервые в истории музыки появляется произведение с таким глубоким уровнем психологизма. «Демона» представляют в Лейпциге и Лондоне, крупнейшие российские оперные театры ставят его на своих сценах.
Он написал 12 опер и более сотни других произведений, создав в России систему музыкального образования, о которой до него и не помышляли.
Консерватории Петербурга и Москвы появились лишь благодаря стараниям Антона Григорьевича Рубинштейна, сына еврейского купца из крошечного села за чертой оседлости, неподалёку от Рыбницы...
Пока Антон Григорьевич руководил основанной им петербургской консерваторией, его брат Николай организовал другую музыкальную школу, уже в Москве. Братья серьёзно расходились во взглядах и не работали вместе, хотя у них было общее дело: оба создавали с нуля в России систему музыкального образования, существующую до сих пор.
Николай, сразу после смерти отца вернувшийся с матерью в Москву, был славянофилом, в отличие от воспитанного Европой брата. И хотя они были близки до последних дней жизни, музыкальные критики, изучающие судьбы братьев Рубинштейнов, утверждают, что в творчестве Антон и Николай оказались антиподами.
Да и по характеру они были совершенно разными. Пока Антон увлечённо концертировал и писал музыку, Николай с удовольствием развлекался на балах. Женился на дворянке, вскоре развёлся и только тогда решил полностью посвятить себя музыке. Так в Москве, довольно провинциальной по сравнению с Петербургом, тоже появляется консерватория, которая буквально за десять лет полностью изменила культурный фон города.
Очевидцы тех событий вспоминали, как буквально на глазах зарождалась культура посещения музыкальных концертов. Как появлялась мода приходить в зал Манежа (самый большой зал в Москве, где можно было усадить до 12 тысяч человек) в бальных платьях и фраках. Как Николай Григорьевич запретил пускать зрителей в зал после начала концерта. Как сердился, если кто-то из зрителей бесцеремонно беседовал. Рубинштейн-младший не просто создал в Москве музыкальную школу — он посеял здесь новую культуру, новую традицию.
И всё-таки это были пока лишь музыкальные классы. Николай Григорьевич мечтал открыть настоящую консерваторию по образу и подобию учебного заведения, основанного его старшим братом в Петербурге.
В феврале 1866 года на углу Воздвиженки и Борисоглебского переулка двери Первой Московской консерватории открылись для учеников. Одним из преподавателей стал 26-летний Пётр Ильич Чайковский, выпускник Петербургской консерватории и  ученик Антона Григорьевича Рубинштейна. Он жил в одной квартире с Николаем и активно участвовал во всех делах школы.
Николай продолжал выступать, даже когда тяжёлая болезнь отняла почти все силы.
Врачи отправили его на лечение в Ниццу, но до французской здравницы Николай Григорьевич не доехал — слёг в Париже. У его постели были Иван Тургенев и Полина Виардо. Антон Григорьевич сам отправился за телом брата в Париж. На его похороны собралась почти вся Москва. Руководил церемонией 18-летний Станиславский.
Антон Григорьевич всего на шесть лет пережил брата. Он умер 20 ноября 1894 года на своей даче в Старом Петергофе, не дожив всего нескольких дней до своего 65-летия. Хоронили и его с великими почестями.

Алина Ребель
 
papyuraДата: Пятница, 26.12.2025, 05:51 | Сообщение # 430
неповторимый
Группа: Администраторы
Сообщений: 1741
Статус: Offline
размышлизмы Олега Мичника над произведением нашего земляка:

Когда художник, Стефан Садовников, поздно вечером прислал мне фото своей новой картины, он ничего не сказал о названии. Только прозрачно и деликатно намекнул на нечто, связанное со сном и, пожелав «спокойной ночи» элегантно растворился в эфире, оставив меня наедине со своим творением. Я взглянул на картину и мне стало совсем не до сна...



«Спасибо, друг, удружил!!!» Может быть намёк Стефана был о бессоннице, которая меня ожидала? Но я нисколько не пожалел тех часов, которые изучал картину, поскольку мои фантазии разгорались со всё больше силой, а что может быть вкуснее собственных фантазий?
На картине явно был сон. Поскольку обнажённая девушка с яблоком в руке в левой части полотна – это скорее всего Ева, то значит это сон Адама, который в правой части полотна напряжённо смотрит на неё.
Но почему, тогда он одет?
В Ветхом Завете, Бытие 2:21 написано, что Бог «навёл на Адама крепкий сон», когда создавал Еву. Но, «крепкий сон» и сновидение?
Я вообще не знаю видели ли Адам и Ева до грехопадения сны, и спали ли они вообще? И было ли в Эдемском Саду «время» в нашем понимании его.
С другой стороны, если Бог наслал сон на Адама, то возможно в этом сне было некое Откровение о предстоящем грехопадении. Похоже на то.
На картине Ева уже с яблоком, но ещё зелёным. «Грех ещё не созрел».
Адам, в правой части картины, в будущем (время течёт слева направо?), уже одет, значит уже грехопадение произошло и, более того, на уровне зелёного яблока в левой части картины, в правой её части, мы видим «созревший плод греха» - нечто, очень похожее на планету – нашу земную юдоль.
Возникает резонный вопрос : «После такого Откровения, видения во сне, как Адам позволил себя обмануть, как он повёлся на то, чтобы ослушаться Бога, когда уже знал всё заранее?». Тогда может быть это вовсе не тот сон?
Может быть это наваждение, и оно внушено было Адаму самим Змием?
Попросту, «дьявольское наваждение»! Тогда всё сходится!
Змий, понимая, что божий человек – Адам не согласится ослушаться Бога, решил не рисковать, ведь другого шанса уже не будет и, перед тем как предложить Еве яблоко, наслал наваждение Адаму, чтобы тот, в момент принятия решения, вспомнил свой «сон» и посчитал его «откровением»!
Тогда картина может содержать в названии «Наваждение» или «Первое наваждение». И вся напряжённость в правой части полотна тогда вполне объяснима. Но это же только мои догадки, нет, лучше «предположения», без этого корня «доГад». Ответ на вопрос знает Стефан, а он спокойно спит.
Утро ещё не скоро, я стал рассматривать детализацию на обеих половинах картины и сделал ещё одно потрясающее открытие!
На ветвях деревьев Эдемского сада вместо листьев и плодов ноты!

Поначалу я их принял за буквы иврита! То есть эти знаки одновременно являются и буквами, и нотами! Я никогда нигде не видел такой образ и сам не замечал насколько похожи знаки священного языка и нотные знаки!
Значит Библию можно представить себе, как «Божественный Клавир» и даже попытаться разгадать и исполнить эти мелодии, музыку Бытия!
«Вот это меня занесло», - подумал я. Всё-таки эта картина - «наваждение»!
Нет, поначалу мысль мне показалась красивой, но какой-то уж очень странной и почти «богохульной».
Хотя в чём здесь «богохульство»? В попытке увидеть, и даже услышать красоту в самом священном?
Возможно это мои глупости, но образ «Ноты-Буквы» шикарен и прекрасен!
Это факт! И тут я вспомнил, что сам художник, Стефан Садовников, как то писал: «У меня давнее такое ощущение, что в первооснове моего формирования как художника и поэта лежала некая мелодия. Видимо не случайно в моих картинах часто возникал образ скрипки в виде сакрального символа, порой мне самому не понятного, но почему-то легко вписывающегося в сюжетно-живописное пространство холста. Та же внутренняя мелодия таинственным образом извлекала и извлекает из меня стихотворные мысли о вечном»
Всё ясно! Стефан что-то знает, какую-то Тайну. Не зря все эти полунамёки про сон и потом «Адью, спокойной ночи»! Мучайся приятель, а я пока посплю. Но как же красиво и интересно! Давно не было у меня такой ночи.
В начале я хотел в отместку похулиганить и написал сообщение:
«Доброе утро, Стефан! Не мог бы ты выслать партитуру 10-ти заповедей?
На Картине только часть… Где остальное???»
Вот отправлю и лягу спать, теперь художник пусть помучается!
Но потом вспомнил свои любимую фразочку: «Вечером нельзя себя считать правым. Иначе утром будет стыдно».
И я стёр послание. А потом ещё раз написал. И ещё раз стёр.
И вместо короткого послания написал всё вот это, всё равно не заснуть.
Вот такая ночь, такая картина - сон или наваждение?
И это я ещё по фотографии её изучал. А если как и положено – увидеть вживую? Тогда может быть, даже совершенно определённо, я почувствую, разгадаю тайну этой ночи!..
Когда же проснётся Художник?..

18.12.2025
Питер, полночь
Прикрепления: 2586404.jpg (112.7 Kb)
 
ПинечкаДата: Четверг, 25.06.2026, 09:08 | Сообщение # 431
неповторимый
Группа: Администраторы
Сообщений: 1577
Статус: Online
Ян Каганов, жил когда-то в Кишинёве, бывший КВН-щик, а ныне врач и офицер запаса в Израиле...

Где-то в берег бьёт Енисей,
Где-то Чёрного моря пляжи.
Что ж ты, пращур мой Моисей,
Нас доставил в такую лажу?

Где-то чардаш в домах звучит,
Антрекота чарует запах.
А мы держим Давидов щит
В задубевших от ружей лапах.

Мамалыга, икра, хот-дог,
Клён, тюльпаны, бамбук, секвойя –
Сколько мест, где б народ мой мог
Обрести хоть чуть-чуть покоя.

От пожаров войны в огне,
В нудных склоках и в адском лете.
Смерть легка на Святой Земле –
Как бы только дожить до смерти?

МОГЛИ БЫ...

Мы б могли быть гугенотами
В ночь Варфоломея дикого,
Мы б могли быть кашалотами
И сражаться с Моби Диками.
Мы б могли быть лютеранами
И общаться с инквизицией,
Мы могли бы быть дворянами
И иметь дела с милицией.
Мы б могли быть содомянами
Или даже гоморройцами,
Мы могли бы быть цыганами,
Мы могли бы быть пропойцами.
Мы б могли быть Бармалеями,
Мы могли бы быть этрусками,
Но родились мы евреями,
А умрём, как видно, русскими.
 
стэфДата: Четверг, 16.07.2026, 09:35 | Сообщение # 432
приятель
Группа: Друзья
Сообщений: 14
Статус: Offline
СЕДОЙ и ЛЫСЫЙ

1

В одном из отдалённых уголков бескрайних российских просторов, в небольшом поселке Угловка, расположенном на оживлённой железнодорожной магистрали у самой станции, стоял небольшой старый дом, крепко сложенный из просмоленных шпал. И жил-поживал в нем Седой – одинокий, седовласый, внешне чем-то похожий на сурового отставного морского капитана.
Как-то, вконец уставший от столпотворенья мегаполиса, он продал свою комнату в коммуналке, и приобрёл это пристанционное двухкомнатное жильё с печным отоплением и остальными удобствами, как водится, во дворе.
В бытность свою он после политехнического недолго поработал инженером-станкостроителем. Затем, совершив крутой поворот, судьба потянула его в сферы нежных муз. Но ни инженерия, ни служение музам до преклонных лет – так и не дали ему удовлетворения.
Время от времени его навещали друзья. Иногда они задерживались надолго, пытаясь в этой глуши вылечиться от вируса одиночества, а возможно просто подышать ещё не отравленным воздухом техногенной цивилизации.
До нового года оставался один день. И этот предстоящий день Седому виделся, как продолжение проживания со своей одинокой ограниченной бесконечностью.
С утра зашёл он на кухню и посмотрел в окно. Шёл красивый крупный густой снег, и сквозь его плотную воздушно-бархатную завесу практически ничего не было видно. Даже станция, что стояла в ста метрах, смотрелась едва различимым импрессионистическим пятном.
- Ну и наметает же. Да ещё как наметет! – подумал он с грустью – И даже при огромном желании, хрен кто доберётся до меня.
Надобно было бы ему затопить плиту, но он сначала заглянул в старенький холодильник, и понял, что пора идти в магазин, иначе нечем будет кормиться в долгие новогодние праздники...
Снег прекратился, и улица встретила его своей зимней красотой, тщательно застланной белым свежим, холодом искрящимся, покрывалом. Дорожка, что вела его к магазину, радостно похрустывала при  каждом шаге.
Проходя мимо дома, где жил старый питерский художник, что так же некогда покинул городские асфальты, он остановился. Ему всегда нравился его деревянный домик, расписанный хозяином – от стрех до фундамента – странными цветистыми петухами да фантастическими райскими птичками.
А птички жили на стенках не просто так, а на зелёных ветках каких-то неизвестных науке деревьев – не то пальм, не то баобабов. Седой уж собрался двинуться дальше, как услышал голос из открытой входной двери:
- Здоровьица тебе, Седой! Погодь-ка, чёй-то неважно себя чувствую, может купишь мне снадобий в аптеке, а то нет сил самому дойти.
Старый художник в чунях да в кургузом тулупе, наскоро наброшенном на исподнее, сутулясь и с трудом двигая ногами, подошёл к калитке.
- Здоров-здоров, Михалыч, чего купить-то тебе в аптеке?
- Я и не упомню названий мудрёных. Да вот тебе рецептики, ты их аптекарше покажи, она и сообразит. А денежки я тебе верну.
- Ладно, Михалыч, разберёмся.
Снова пошёл густой снег.
От дома художника к магазину дорожка тянулась мимо старинного храма, который недавно начали реставрировать.
Во дворе храма ещё стояли почерневшие токарные и фрезерные станки, всевозможные огромные деревянные ящики, забитые хламом и стружкой, и сваленный в кучу металлолом, в котором угадывались ржавые детали непонятного назначения. Местные жители сказывали, что в недавнем прошлом в храме был организован цех по производству неких деталей и узлов якобы военного назначения. И даже сами рабочие, трудясь по чертежам, толком не ведали что это, и куда эта продукция уходила. Но каждый месяц приезжали военные грузовики, загружались и уезжали в неизвестном направлении.
Закопчённый временем, атеизмом и невежеством, храм стоял без купола и креста, напоминая обезглавленного богатыря. Снег, словно саван, укрывал его крутые покатые плечи, и он, становясь всё белее и белее, казалось, медленно растворялся в снегопаде, как бы исчезая из мирского пространства, словно прощая и прощаясь со всеми.
Неожиданно Седому встретилась в затрапезном одеянии местная знаменитость шустрая старушонка с лукавыми глазками Клавдя-мастерица, что некогда никак не смогла уговорить его посмотреть свои выставочные поделки. Остановились. Она весело затрещала про все поселковые новости, и, видя, что Седой почти не слушает и всё смотрит на храм, добавила:
- А ещё поговаривают, что вроде бы скоро батюшка молодой должен приехать храм принимать да ремонтом заниматься.
- Пора бы. А то уж давненько народ от святости отторгнут – вежливо раскланиваясь, ответил Седой...
Хорошенько затарив продуктами свой рюкзак, и отдав Михалычу аптечный сверток, заодно поговорив с ним о здоровье, ценах и погоде, он возвращался с чувством исполненного долга к своему уютному домику, который всё больше и больше укутывался снегом.
Седой затопил плиту и с детским замиранием поглядывая на яростный огонь, пожирающий березовые поленья, вспомнил про своего старинного друга Усатого, что всегда по традиции под новый год приносил с собой свежесрубленную ёлочку.
- Что-то всё нет Усатого с ёлочкой. Вечно пропадает на посиделках в лабораториях университетских учёных да у разных дамочек. А ёлочку бы уже надо поставить – подумал он с лёгкой горечью – Хотя бы в память о ней.
День близился к полудню.
За это время Седой в ближнем леске срубил красивую ёлку, что-то готовил на плите, заполнял холодильник приготовленной едой, выстирал свой большой серый свитер, повесив его на верёвке на кухне. Устав от трудов праведных, несколько раз присаживался к телефонному аппарату, кого-то вызванивал, но тщетно – никто не отзывался.
Затем, подустав, он без особого настроения прилёг с книжкой в своей привычной тишине, что нарушала только капающая со свитера вода, да перестук колёс очередных экспрессов, летящих в какую-то из двух российских столиц. Седой временами отрывался от чтения, слушая, как за окном завывала позёмка. Под её лихую песню ему невольно вспоминались давно минувшие новогодние праздники, так не похожие друг на друга, которые он всегда ждал и безмерно любил. Чтение очередного духовного трактата его несколько утомило. Он отложил книжку и тут неожиданно услышал стук в дверь. Седой встал и, недоумевая, пошёл открывать. На пороге стоял его давнишний друг Лысый, весь в снегу, с двумя огромными сумками и рюкзаком за плечами.
- Ух ты! Не ожидал! Вот это да! – воскликнул Седой – Давай быстрее в тепло! Небось, весь вымерз, пока добирался.
Лысый, далеко немолодого возраста, среднего роста, был одет в тёмно-синий твидовый пиджак и джинсы, а в облике его, кроме облысевшей головы и частично поседевшей бороды, не было ничего особенного. И был он намного младше Седого.
Друзья, улыбаясь, обнялись, похлопывая друг друга по плечам.
- Ну, ты совсем облысел! – сказал Седой.
- А ты всё белее и белее – в тон ему ответил Лысый.
- Ты откуда и куда? – спросил, улыбаясь Седой.
- Да вот из своих родных мест, и к тебе на времечко, если примешь.
- Ладно, разберёмся! Ты давай проходи на кухню, отогревайся, чем-нибудь займись, а мне тут ещё надо по хозяйству покрутиться.

2

Лысый с любопытством разглядывал это помещение, названное кухней. В левом углу от входа стоял угловой чёрный стол. Рядом с ним, под самым окном, находился старый журнальный столик на шатких ножках, накрытый потёртой скатерочкой, с двумя такими же шаткими старыми венскими стульями. Далее, в углу, мерно тарахтел старенький холодильник, а возле него – большая свежесрубленная ёлка в ведре с песком. Возле ёлки, примыкая к углу, была настоящая деревенская плита с небольшой поленницей дров.
Седой всё ещё был чем-то занят, а Лысый с интересом смотрел на ненаряженную ёлку: к её вершине, что выглядело довольно абсурдно, была примотана слабая электрическая лампочка, освещающая потолок. А под потолком, на верёвке, висел недавно выстиранный свитер, вода с которого стекала в таз. В углу за дверью висела виды видавшая гитара без одной струны.
Тишина Лысому стала надоедать. Он включил радиоприёмник и стал лениво крутить тюнер от станции к станции, ни на одной из них почти не останавливаясь. Через некоторое время зашёл Седой, глянул на Лысого, и направился к окну, словно что-то или кого-то высматривая. Седой был хмур и задумчив, и, несмотря на радость встречи с другом, всё же с трудом сдерживал своё странное настроение.
В тёмных оконных стёклах было видно отражение его седых волос и гладко выбритого мужественного лица с выразительными складками на лбу и щеках, чем-то похожий на французского артиста Жана Марэ.
- Не надоело крутить приёмник? – с лёгкой иронией спросил, не поворачиваясь, Седой.
- Да вот душе песни хочется, да такой, чтоб как женщина, обняла и обогрела – с грустью ответил Лысый.
- Бесполезно. Всё, что было для души, куда-то вытекло. Может поставишь кассету с нашими ушедшими песнями? Посмотри, где-то там, на столе в обувной коробке, рядом с магнитофоном, завалялась старенькая кассета.
Лысый, покопавшись в коробке с мелочёвкой, наконец-то нашёл кассету. И зазвучал негромкий грустный романс Рощина в исполнении Бернеса. Затем Лысый перевёл взгляд на боковую стенку: там,   рядом с фотографией юной девушки, висела картина с намеренно полустёртым городским пейзажем, где на переднем плане, в нечётких контурах, был изображён одинокий прохожий в плаще и шляпе на фоне тускло освещённой улочки.
От созерцания прохожего на картине Лысый затосковал, и чтобы окончательно не закиснуть, подошёл к ёлке, прошёлся рукой по веткам, и спросил Седого:
- Скажи, а почему ёлка у тебя голая, да ещё и у плиты?
- Знаешь, люблю запах живой хвои. Да с ней и думается легче.
- Но от жара плиты она может быстро осыпаться – с недоумением сказал Лысый.
- Так знай, мой дорогой, что ёлка для меня скорее памятник, чем праздник.
- Знаю – тихо произнёс Лысый, взглянув на фотографию девушки – Послушай-ка, я понимаю, что ёлка ёлкой, но без игрушек, знаешь ли, как-то не того.
- Дались тебе эти игрушки – ответил Седой, взглянув на портрет с девичьим лицом.
- А на хрена лампочку примотал к вершине изолентой? – смеясь, спросил Лысый.
- Вот привязался! Да для электробезопасности – съязвил Седой.
Лысый, не выдерживая подобного диалога, тихо произнёс:
- Что-то ты совсем засуровел.
И видя, что Седой никак не реагирует на него и всё так же упорно смотрит в окно, сел к чёрному столу, раскрыл свой блокнотик, и только собрался позвонить, как тут же раздался телефонный звонок. Он поднял трубку и после его «алё, алё» положил её, поняв, что абонент не желает с ним разговаривать. Через минуту снова раздался звонок телефона, и ситуация повторилась. С Лысым говорить явно не хотели.
- Послушай, Седой - отодвинувшись от телефона, смущённо заговорил Лысый - Давно хотел тебе сказать. Знаешь, мне как-то неловко, но, правда, давно хотел тебе рассказать нечто для меня важное. Да вот с чего начать – не знаю.
- Ты о чём? – повернув голову, спросил Седой. Он отошёл от окна, сменил кассету и присел к журнальному столику.
Из магнитофона вдруг послышались песни военных и послевоенных лет, странным образом сотканные в некое попурри.
- Да так, извини – ответил Лысый – Что-то вдруг некстати из прошлого накатило. Скажи, а что это за кассета со странными фрагментарными мелодиями?
- Когда-то с радиоприемника специально записывал звукоряд для работы над киносценарием, но так и нереализованного. Качество, конечно, не очень, а вот для души хоть что-то из прошлого осталось.
- А что за сценарий? – спросил Лысый.
- Сейчас это уже никому не интересно – ответил Седой.
- Мне-то хоть расскажи.
- Да о детстве военном.
- О чьём-то конкретном, или вообще? - поинтересовался Лысый.
- Повторяю – это сейчас уже никому не интересно.
- Понятно - грустно произнес Лысый - Вот и ёлка твоя, видно, словно из тех времен. Зелёная, без звезд, как солдат в гимнастерке без погон. Ты вот говоришь, что ёлка тебе как памятник, а я вижу в ней странную зелёную свечу, освещающую безвременье.
Из магнитофона все продолжались литься песни военных и послевоенных лет.
- Эта кассета твоя, похоже, уникальная. Слушать и странно, и грустно, и приятно. Словно попадаешь в те далекие годы юности. Она как бы записная книжка памяти прошлого в этом изменившемся мире. Знаешь, а у меня часто бывает, что вдруг вспомню мелодию старой песню, а слова, увы, подзабылись – сказал погрустневший Лысый.
- Вот именно. Песен-то наших старых уже почти не передают. И такие уже никто не пишет. Никому, видать, они уже не нужны, собственно, как и мы старики – ответил, позевывая Седой – Слушай, а давай попьем чайку, перекусим и сходим тут неподалёку к одному очень одинокому человеку, захватив с собой рябиновую наливочку да с закусоном. Давненько не был у него
- Это к кому?
- Увидишь.

3

Домик старика Михалыча, из-за навалившего снега на крышу, стал похож на нарядный белый гриб с расписной ножкой. Тёмные окна дома беспокоили Седого.
Он постучал в окно, затем в дверь. Никто не отвечал.
- То ли спит, или не слышит и просто лежит в темноте со своими грустными мыслями. А может совсем разболелся – подумал Седой.
Постояли, и уже собирались уходить, как дверь после долгого ожидания, со скрипом открыл хозяин в том же утреннем наряде.
- Михалыч, ты уж извини нас. Очень хотелось пообщаться.
- Извините, не сразу услышал, со слухом хреновато. А вы молодцы, что пришли! Заходите-заходите! Всегда рад любому гостю.
И встретила гостей, на удивление, большая комната, вся увешанная картинами от пола до потолка, и скорее была похожа на галерею, чем на мастерскую. Хотя у окна стоял мольберт с большим белым холстом и кипа картин к нему прислоненных. Посреди комнаты располагался большой деревянный круглый стол на одной резной ножке с деревянными табуретами. В его середине стоял большой керамический вазон с широкой горловиной, заполненный множеством кистей разного размера, и тюбиками красок рассыпанными вокруг него. А над столом висел выцветший оранжевый абажур с тесёмками. Высокая круглая печка, обитая жестью, обогревала комнату и кухню. А кухня была оборудована трёхярусным стеллажом, полностью забитым картинами. Там же, рядом с плитой и маленьким столиком у окошка, располагалась железная кровать хозяина.
- Присядем к столу, и с удовольствием поговорим – с улыбкой произнес Михалыч.
Лысый быстренько достал из сумки наливочку, несколько блюдец с хлебом и всякой нарезанной снедью, затем вилки, рюмочки, и аккуратно разложил на столе.
- Ну вы даёте! – удивлённо сказал старик, увидев этот сервис.
Седой наполнил рюмочки и встал:
- Дорогой Михалыч, извини, что пришел не один, а со своим старинным другом. И хочу сказать, что я очень рад видеть тебя, живую душу, занесенную в эти края. Так что – за встречу и знакомство!
После тоста, рюмочек и закуски потекла беседа как обычно о том, о сём.
- Михалыч, смотри, что получается – всзял слово Седой – Знаемся мы тут уже немало лет, а живем как бы по касательной. В силу своего воспитания, никогда не расспрашивал о твоём житие-бытие. И творчестве…
- Да ладно – перебил Михалыч – Чего уж там. Расскажу как на духу.
Он, так и не сняв с себя тулупчик, несколько задумался и начал:
- В семь лет встретил Революцию, живописи обучался у великолепного Филонова, затем закончил Суриковскую, был знаком с многими творческими знаменитостями Ленинграда. Застал и даже общался с тем самым Малевичем, но идеи его не принял, и про черный квадрат не спрашивайте. Потом прошел жуткую финскую, и вскорости - страшную Великую Отечественную от Сталинграда до самой Праги.
Михалыч замолчал и, как бы встрепенулся – Простите, ради Бога! Забыл чайник поставить.
- Дался тебе этот чайник – улыбнулся Седой – И без чая хорошо сидим. Ты, вот вспомнил про войну. А мне ведь тоже досталось хлебнуть ее с пяти лет в Смоленских краях.
- Как интересно! – отреагировал старик – Наш полк с боями продвигался к Смоленску по старой дороге, по которой некогда Наполеона гнали.
- Вот как! А наша деревня как раз стояла на этой дороге – Обрадовался Седой – Мы пацанами бегали к дороге, провожая колонны солдат криками Ура! Может тогда и тебя мог увидеть.
- Всё возможно. Воистину пути Господни неисповедимы – улыбнулся в ответ старик и продолжил – Так вот. Вернулся демобилизованным по ранению в Ленинград. Квартира с мастерской исчезла вместе с разбомбленным домом, что был на Васильевском острове. Долго искал жену с двумя детьми. Сказывали, что утопли при эвакуации вместе с машиной под провалившимся льдом Невы. Горевал-бедовал, но постепенно жизнь наладилась. Выдали мне коммунальную комнату на Лиговском. Долго жил одиноким, пока не встретил красивую молоденькую женщину блокадницу с похожей судьбой, с которой позднее переехал в квартиру в новые районы города.
Когда старик заговорил о женщине, голос его стал дрожать, и он замолк. И только шум усилившейся метели нарушал тишину. Гости понимающе переглянулись, и Седой, наполнив рюмочки, разрушил молчание:
- Дорогой Михалыч! Давай подымем рюмки и выпьем за уходящий старый год, в котором, Слава Богу, наши друзья нас не забывали!
После тоста Михалыч с грустью выдохнул:
- А мои друзья давно уже там – показав рукой на потолок.
- А ваша жена? – спросил, не выдержав, Лысый.
Старик встал, и принес картину с обнаженной моложавой женщиной с русой косой, купающейся в пруду:
- Вот она. Этой картине более двадцати лет.
- Какая она красивая! А почему ее сейчас нет рядом с вами? – спросил Лысый.
- Я жену написал тогда, когда наши отношения уже дали трещину.
- А из-за чего? – снова спросил Лысый.
- Скажу я вам, что любил ее очень. Правда детей так и не завели. Но вела она со мной весьма странно. Говорила редко, что любит меня, но я любви её не чувствовал. Да и не всегда на это внимание обращал. А со временем стал понимать, что ей не интересно моё дело, которому посвятил жизнь. Ей всё денег не хватало, и часто настаивала переехать жить у теплого моря, чтобы я там зарабатывал деньги на портретиках массово отдыхающих и туристов.
- Жаль, что она не декабристкой оказалась – вставил Лысый.
- Верно говоришь. Но я не мог по ее желанию бросить друзей, любимый город, и тем более целыми днями писать халтурные портретики, зная, что так умирает в художнике творческая энергия. Этого она не хотела понимать. К моему сожалению, мы расстались. Квартиру продали. Жена укатила на юга, а я не смог остаться в городе, и, купив этот домик, оказался здесь в полной тишине во всех смыслах. И странным образом вокруг меня образовалась как бы зона умолчания, отчуждения, что ли.
- Погоди, Михалыч! Когда я некоторое время проживал в Ленинграде, из кратких газетных сообщений узнавал о твоей творческой деятельности. И было понятно, что ты известный художник, с выставками в стране и за рубежом – сказал Седой.
- О как это было давно! – горько, с увлажившимися глазами ответил Михалыч – И уже много лет как никто мной не интересуется. Ни Минкульт, ни Союз художников. Никто не пишет, и телефон давно молчит. Знать, никому уже не нужен девяностолетний художник. Но самое тяжкое, это одолевающие меня мучительные сны о моей уже бывшей жене - то до боли жгучие, то упоительно томительные.
Михалыч замолчал. И было в его бледном бородатом лице с большими голубыми глазами, выцветшими от времени, нечто страдальческо-иконописное.
Лысый попытался сменить ракурс темы и спросил:
- Михалыч, а были у вас женщины после неё?
- Что говорить. Конечно были. Но, к сожалению, я не смог ни у одной из них стать героем их представлений о совместной жизни – с горечью признавался старый художник.
Седой, чувствуя момент, снова налил всем рябиновой, и поднял рюмочку:
- Конечно, всё это очень грустно, Михалыч. Но только ты не поддавайся хворям, и тоскливому одиночеству. Да! Все мы в этом мире одиноки. И знаю, что сны одолеть невозможно. Но у тебя есть главное: пока есть хоть какие-то силы, пока жива душа, можешь высказываться в живописном искусстве.
Попрощавшись, друзья возвратились домой.
 
стэфДата: Четверг, 16.07.2026, 09:37 | Сообщение # 433
приятель
Группа: Друзья
Сообщений: 14
Статус: Offline
продолжение рассказа

4

Лысый в спальной комнате стал разбирать свои сумки, а Седой пошел убираться на кухне. Неожиданно в дверь постучали. Лысый недоуменно спросил:
- А кто это?
- А Бог ведает кто – с удивлением ответил Седой и пошел открывать незваному гостю.
Вошли Седой и подвыпивший кряжистый красивый пожилой человек, слегка сутулясь, с роскошными седеющими усами и густыми бровями. Он был в валенках и распахнутом латано-перелатанном овчинном тулупчике, из-под которого виднелся несколько помятый костюм.
- Знакомьтесь, господа! Это Лысый, а это Усатый – и, обращаясь к Лысому, Седой продолжил - Я тебе про Усатого немало рассказывал – вечный юноша, вечный университетский ученый и вечно под хмельком. Так и не женился ни разу, и все ходит по миру в поисках той, да чтобы на всю оставшуюся. А в таком возрасте – сам понимаешь – проблема.
- Да ладно-ладно! Будет тебе! Рад знакомству! Наслышан-наслышан о тебе! – улыбаясь, перебил Усатый Седого, и протянул руку Лысому - Слушай, Седой, так налей же маненечко по случаю встречи!
- Да ты сначала хоть тулупчик сними, а то твоим тулупьим рукавом до губ не достанешь – сказал, улыбнувшись Седой – А как ты добрался в эту метель? И почему без традиционной ёлочки?
- Да не той дорожкой шел к тебе нынче, никак ёлочки не попадались. Добирался к тебе перекладными электричками. А ёлка-то у тебя уже есть! – ответил Усатый, усмехаясь.
Он скинул свой тулуп и с улыбкой присел к журнальному столику:
- Ну, так что? Присаживайтесь, господа хорошие! На носу новый год, а скатёрка ваша почему-то еще пуста?
- Ты не спеши – ответил Седой, присаживаясь к столику – Тут у нас разговор намечается, а у тебя всё одно на уме.
- Что еще за разговор? Опять про политику или про футбол с биатлоном? – недоумевая спросил Усатый.
- Не угадал. У нас всё одна и та же тема – ответил Лысый и пошел за вскипевшим чайником. Затем он выставил на столик три аллюминиевые солдатские кружки, сахарницу и плетенку, усыпанную баранками и печеньем.
- Про любовь что ли? – заикнувшись спросил Усатый, поглядывая на незатейливую чайную сервировку.
- Ты не отвлекайся, и ответь нам, друг наш ситный, где был, с кем пил, женился ли, наконец, на своей тайной пассии? – с улыбкой спросил Седой Усатого.
- Да ну вас! Достали! Далась вам та пассия – отмахиваясь руками, ответил, улыбаясь, Усатый.
- С тобой всё ясно – сказал Седой, и, обратившись к Лысому, спросил:
– Да, кстати, ты вроде чего важного сказать хотел?
Лысый, садясь к столику и разливая чай по кружкам, ответил:
- Да вроде о поездке в свой городок детства – Он помолчал, собираясь с мыслями – Знаете, брожу по улицам юности и старому кварталу, а навстречу – ни одной знакомой души. Словно всё вымерло. Неожиданно ноги сами останавливают меня у одной трехэтажки, напротив того самого знакомого мне подъезда.
Лысый смутился, а потом почти чуть слышно:
– Господи, как я тогда впервые в жизни целовался! Было начало декабря. Ударили сильные морозы, гулять было невозможно, вот мы и укрывались в том подъезде, где на полу проходила труба теплосети.
Лысый замолк, как бы вспоминая.
- Как интересно! И что дальше? Я же о юности твоей ничего не знал – сказал заинтересованно Седой.
- Ой, а я первый раз поцеловался в метро, в день похорон вождя народов! – воскликнул Усатый – Была такая давка, и всех так прижало друг к другу! И я лицом к лицу оказался прижатым к очень смазливенькой грудастой девчонке. А ее яркие полненькие губки так и тянули меня! Ну, вы сами понимаете, что организм мой не выдержал, и губы мои сами полезли целоваться! Было так необыкновенно хорошо и томительно от неожиданно возникшего желания, что до сих пор вспоминаю с юношеским содроганием!
- А она тебе оплеуху не отвесила? – спросил, улыбаясь, Седой.
- Да вот руки ее, как и мои, тоже были зажаты, и поднять их она не смогла!
- И сколько лет тебе было? – смеясь, спросил Седой.
- Ну-у, кажись, шестнадцатый пошел – наморщив лоб, вспоминал Усатый – Ой, извини, что перебил – сказал он Лысому.
- Стояли мы тогда на трубе, тесно прижавшись, как две птички, словно над пропастью судьбы. Ни взлететь, ни улететь – Не обращая внимания на реплику Усатого, продолжил Лысый – После школы меня по призыву в морфлот забрили на три года. Любимая обнимала-целовала- провожала, но вдруг замолчала после нескольких писем. От друзей ничего толком о ней узнать не смог. Вернувшись из армии я ее не нашел, как и ее родных, которые переехали в другие места. И душа надолго заныла.
Лысый резко прекратил рассказ, закурил.
- Если трудно говорить, давай помолчим – сказал осторожно Седой.
- Господа, а кроме чая у вас ничего не подают? – прервав молчанье, спросил, ёрзая, Усатый.
- Погоди-ка, дай ему выговориться – тихо ответил ему Седой.
- И вот как-то мы неожиданно встретились, но уже в другом городе, у наших общих знакомых – продолжил Лысый – Она честно призналась, что сейчас в разводе, но была замужем за военным летчиком и жила с ним заграницей. Прощаясь, сказала, что мы больше не должны бы пропасть друг для друга.
Лысый остановился и тяжело вздохнул. В наступившей тишине слышалось завыванье ветра и стук капель, стекающих в таз.
Седой внимательно посмотрел на Лысого:
- Во как! Слышал я про эту даму из твоих давних воспоминаний, но я и не знал, что вы из одной юности!..
Усатый осторожно встал, поглядывая на часы:
- Ну, я вижу тут у вас серьезно. Я ведь проведать пришел, чтобы повидаться перед новым годом.
- Ты куда? – спросил Седой, одергивая Усатого за лацкан пиджака – Погоди чуток, дело есть.
- Да мне-то уж пора бы, а то опоздаю на электричку.
- Да погоди ты со своей электричкой! Слушай, Лысый, товарищ вот-вот сбежит, займись-ка, наконец, столом.
Лысый занялся нехитрой сервировкой, а Седой, скрылся в другой комнате, и тут же вернулся с тремя рюмочками и старинной большой темно-зеленой бутылью. Разлил по рюмочкам и произнёс:
- Ну, что, мои дорогие, давайте за неё! – Подняв рюмочку, сверкнув глазами, произнес Седой.
- За нее! – ответил Лысый, поддержав друга.
- Это за кого за неё? – удивленно спросил Усатый, поглядывая то на одного, то на другого.
- Да за встречу, дорогой ты наш, а вот за неё – это уж потом! – улыбаясь, ответил ему Лысый.
Они дружно рассмеялись, выпили, закусили и почему-то притихли. Седой, прерывая тишину и наливая всем по второй:
- А вот сейчас, давайте таки за неё.
- Опять за неё? – удивился Усатый – Нет прямо сказать за кого, а то всё загадки загадываете.
Седой, внимательно посмотрел на Усатого:
- Скажи, дорогой, а как там твоя пассия? Уже столько лет прошло, но ты нам ее ни разу не показывал, ничего о ней не рассказывал.
С лица Усатого сползла улыбка. Он немного помялся, как-то виновато посмотрел на каждого, и произнес:
- А давайте лучше выпьем за уходящий год, за то, чтобы все мы были здоровы, и чтобы новый принес нам только радости и удач. И еще хочу сказать, что я очень тороплюсь, скоро пойдет обратно последняя электричка.
- Ну, понятно – ответил Седой, улыбаясь – Опять к пассии спешишь по своей привычке отметить очередной наступающий. Ладно, тогда выпьем за неё, за твою тайную страсть.
Усатый выпил, виновато посмотрел на друзей и пошёл одеваться.
- Давай его проводим до станции, чтоб не заблудился в темноте – сказал Седой Лысому.
Наступившая темнота, мерзкий холод и метель легко встретила эту троицу за дверями тёплого дома.
Они медленно шли, глубоко проваливаясь в снежные заносы. Дойдя до платформы, хоть как-то освещённой фонарями, они остановились.
Сквозь метель с трудом виднелась едва станция.
- Ну, что, дорогой наш Усатый – произнёс Седой, обнимая его – С наступающим тебя! Желаем тебе удачной дорожки к твоей цели.
Усатый, сгорбившись, ушёл по платформе. А Седой и Лысый всё ещё смотрели сквозь темноту снежной круговерти вслед уходящей электрички.
- Эта последняя туда, да и сюда тоже. Ладно, айда к теплу – тихо произнёс Седой.

В доме было тепло и уютно. Так же мерно капала со свитера вода, отбивая своим интервалом время. Седой включил магнитофон, заиграли его любимые мелодии. И эта комнатная капель, вперемежку со стуком быстрых колёс несущихся поездов, и эти грустные старинные песни – удивительно гармонично сплетались в необыкновенно щемящее звуковое кружево.
Седой закурил, подошёл к окну, словно продолжая провожать последнюю электричку с другом, стремящимся к своей тайной любви.
В плите догорали дрова. Лысый, подбросив поленьев, присел к журнальному столику:
- Что застрял у окна? Или ждешь кого-то?
Седой, повернувшись от окна:
- Заметь, я давно уже никого не жду.
В очередной раз зазвонил телефон. Лысый, сидя спиной к аппарату, оглянулся на трезвон.
- Снимай-снимай! Сегодня ты в доме хозяин – пошутил Седой – И, кажется, это звонят тебе.
- С чего ты взял, что мне? – удивленно спросил Лысый и взял трубку:
- Слушаю. Здравствуйте. Не узнаю. Меня знаете? Откуда? По голосу? Что-то вас не помню. Извините. Да что вы? Ну, конечно есть. Ну, куда мне без него. Спасибо и вам! Трубку передаю.
- Добрый-добрый. Я всем рад. Нормально. С кем? Как всегда, с ним. Да. Мы? Как обычно. На месте. Говоришь, будешь? Эти двери всегда открыты. Да. Для всех. Без исключения. Ждем. Ну, а как же! До встречи! Пока-пока.
Седой кладет трубку и повернулся к Лысому:
- Ну, вот хоть кто-то прозвонился в этот непогодный день. А то либо не дозваниваются, либо не слышно, либо трубку кидают. Слышь, Лысый, а пока она доедет, если доедет, наливай, брат, и брось грустить!
- В трубке сказали, что знают меня?
- И это правда.
- Откуда?
- Вот у неё и спросишь.
- Но я-то её не знаю!
- Зато она – всех знает.
Лысый, возбуждённый от телефонного звонка, осторожно заговорил:
- Вот ты говоришь, что прошлое твоей души куда-то вытекло. Скажи, а способен ли человек вообще забыть то, чем он долгие годы жил, мучился, дышал?
Седой внимательно посмотрел на Лысого:
- Что задумался, философ? Сам ведь и ответ знаешь – Седой наполнил рюмочки – Давай за нашу встречу!
Вкусив рябиновой наливочки, они замолчали и долго смотрели друг другу в глаза, и оба тихо затянули песню «Когда мне невмочь пересилить беду. Когда наступает отчаянье»
Лысый, перебивая песню:
- Скажи, а во сколько она обещала быть?
- А-а-а. Вот ты о чём, неуёмный ты наш. Может статься, что вообще не явится – отрезал Седой.
- Любопытно-любопытно. Но, погоди, но она же пообещала приехать!
- Откуда ты взял, что мне она что-то пообещала?
- Но я же слышал твои слова: «двери открыты», «ждём», «до встречи» и всё такое прочее.
- Смотри, мой дорогой, что получается. Я не смотрю на часы. Продолжаю жить в своём режиме. И выходит так, что ждёшь ты, а не я. А вид у тебя, братец, словно с базара приехал. Взъерошенный, суетный. Успокойся и радуйся.
- Чему радоваться? Не пойму я тебя.
- Вот то-то, что никак не поймешь. А ну, налей-ка маненечко, новый год же на носу, вот и сказать хочу – произнёс Седой – Давай всё же за неё!
- За кого?
- Ну, ты как Усатый. Да за любовь!
Лысый, опрокинув рюмочку, с лёгким разочарованием произнёс:
- Так бы сразу и сказал, что за любовь. А я-то подумал. Послушай, Седой, время, уже позднее, непогода разгулялась, как доберётся она?
- А вот об этом, мой дорогой, не беспокойся. Да и непогодь такая, что вряд ли кто-либо рискнёт к нам добираться.
- Скажи, друг мой – не успокаиваясь, спросил Лысый – А когда она последний раз была у тебя?
- А с чего ты взял, что это была она? Может, вовсе и не была. Может, вовсе и не она – иронизировал Седой - А если она и была, то не помню, когда. Да имеет ли это вообще какое-либо значение?
- Да, впрочем, какое мне дело вообще до этого всего – произнёс Лысый, повернувшись к стене, где висела картина с прохожим. Долго разглядывал:
- Если б ты знал, друг мой, как я похож на этого нарисованного. Одинокого, гонимого.
Седой подошёл к Лысому, посмотрел на картину:
- Это моя самая любимая картина. И как-то самому странно, но мне всегда кажется, что это я там изображён, что я живу не здесь, не в этом помещении, а там, в картине. И почему-то мне там хорошо, и всегда нравится там быть. Как она мне нравится! И если бы ты знал, как я тебе завидую.
Лысый в недоумении отошёл на шаг от Седого:
- Странные твои слова о картине. Но не менее странно, что ты мне завидуешь.
Седой, всё ещё глядя на картину, не обращая внимания на реплику Лысого:
- Как она мне нравится! – и после долгой паузы, с чувством – Если бы ты знал, как она мне нравилась! – помолчал и продолжил - Давно это было, и был я тогда очень влюблён в одну очень красивую женщину.
Седой замолчал, затем вернулся к окну, всматриваясь в даль темноты:
- Как-то я оказался на Кавказе, в творческой командировке. Так вышло, что с ней я давненько не виделся. Неожиданно она позвонила в гостиницу, где я находился, и сказала, что тоже в командировке, и что мы находимся в одной горной республике, и назвала место своего пребывания. Представляешь? Посмотрел я на карту, и, оказалось, что разделяет нас всего лишь небольшой горный перевал.
На первый взгляд, горная дорога показалась мне пёхом в несколько часов. Подумаешь перейти перевальчик! Ну, я с утра и двинул. И вот с непривычки, с огромным трудом дотянул до вершины перевала. Начинало смеркаться. Вымотанный донельзя, не то что присел, а просто лёг. Лежу себе, отдыхиваюсь, и вдруг увидел, на уровне глаз, в густой траве цветы необычайной красоты. И подумал, что надо бы к любимой с цветами. Даже вспомнилась известная песенка Высоцкого про цветы и пограничную полосу.
Седой замолк. Затем он нервно закурил:
- А они, цветы эти, красоты необычайной. Целое семейство. Ну, прямо у самых глаз, так и уставились на меня, будто о чём-то вопрошая. Гляжу на эту их небесную красоту и вдруг. Знаешь, и вдруг начинаю понимать. Может быть, самое главное в моей жизни тогда просеклось. Так вот, лежу и размышляю. Чтобы подчеркнуть свои чувства к женщине, пусть ради самой глубокой любви, я зачем-то должен лишить жизни эти цветы!..
Но ведь, думал я, это их жизнь, тут их дом, здесь они живут и любят друг друга! А я тут – пришелец, да ещё со своей мыслью о цветах для своей любимой. Но, возможно, они, как и я, тоже кого-то любят? И почему я имею право лишить их жизни и любви? И кто мне давал такое право? Не помню точно, что в моей душе тогда происходило, но рука совершенно не слушалась и не хотела срывать цветы.
- Удивительная история! Нет, брат, не история, это скорее притча!
Седой помолчал, затем ответил с лёгкой иронией:
- Притча, не притча. Просто внимательней всматривайся в жизнь, и притча тебе раскроется. И всё же, мой дорогой, как я тебе завидую!
- Как-то очень странно слышать от тебя о зависти.
- Но ты же не знаешь, почему я тебе завидую. А завидую тебе потому, что ты, в отличие от меня – ещё можешь любить! Вот ведь в чём фокус. Понимаешь?
Лысый, взволнованный рассказом, встал и подошёл к плите, подбросил дров в огонь:
- Да, верно, всё исчезает, но любовь остается. Слышишь? Остаётся только любовь!
Седой, кивнув на портрет девушки:
- Ты прав. Единственное, что заставляло меня жить, несмотря на гибель дочери. это память о любви к той, к которой шёл через горный хребет. И вот, что очень любопытно. Совсем недавно, совершенно нежданно, после разрыва почти в двадцать лет, она позвонила. Представляешь?
Попросилась на серьёзный разговор. Встретились. Говорили, говорили, говорили. Сутки провели, сидя за столом, и у нас рты не закрывались – Седой замолчал, как бы продолжая вспоминать ту долгую ночь – И вот, туда-сюда, намёками всевозможными, так и этак, всё давала мне понять о желании возобновления нашей совместной жизни. А вот представь себе, что все те долгие годы после нашего расставания, снилась она мне постоянно. И никак от неё не мог освободиться – ни в мыслях, ни даже во снах мучительных, желанных и сладких, до безумия реальных.
Седой замолчал, зашагал их угла в угол, затем остановился:
- И, представь себе, что никакие женщины. Понимаешь? Никакие распрекрасные замечательные женщины не смогли в эти годы разлуки вытеснить её во мне.
- Скажи, а ты кроме неё ещё кого-то любил?
- Какай же ты нетерпеливый – Подосадовал Седой – Ладно, раз уж перебил, то вкратце скажу, что была у меня первая яркая любовь с одноклассницей. Я даже за речкой на большом камне высек её имя.
А необычное имя её мне очень нравилось, и для наших краёв было редким. Но выбрала она всё же заезжего сына московского юриста и укатила с ним в столицу. Признаюсь, что очень долго переживал. И след её для меня давно простыл. Хотя это давно в прошлом, но иногда она мне и сейчас бывает снится.
Седой сел, достал сигарету и досадливо её помял:
- Но я тебе всё же о другой толкую. И вот в ту бессонную ночь я ей и говорю, что ради неё я никогда не покину женщину, некогда приютившую меня бездомного. С которой мы давно уже делим все проблемы и тяготы жизни.
- Кажется, догадываюсь о ком речь! – воскликнул Лысый – Ты меня с ней как-то знакомил. Ну, так эта у тебя просто Декабристка.
- Конечно, знаешь, но, поверь, что той самой близости у нас с ней никогда не было. Понимаешь?
- Это как?
- Да вот так! Потому что в сердце моём почти двадцать лет проживала другая. Разве не понятно? И только после этой нежданной встречи она у меня вдруг пропала из снов. Представляешь? Как рукой сняло. Пропали сны и мысли о ней. Как-то даже отлегло на сердце. Сначала не поверил своему новому состоянию. Даже пытался перед сном как-то вызвать образ её, но ничего не помогало.
Понимаешь, сознанье сознаньем, а, видимо, сама душа успокоилась и вытеснила её. Вот ведь штука-то какая – жизнь.
Седой замолчал, затем встал и вышел.
 
стэфДата: Четверг, 16.07.2026, 09:40 | Сообщение # 434
приятель
Группа: Друзья
Сообщений: 14
Статус: Offline
окончание рассказа.

5

Лысый, посмотрев ему вслед, включил радио, но на всех программах были надоевшие рекламы, и, он, наконец, выключил его.
Снова стал звонить, подолгу вслушивался в бесконечный зуммер, словно пытаясь пробить непроницаемый эфир. Затем встал, подошёл к окну и открыл форточку. Снежная замять рванула в комнату.
Не обращая внимания на влетающую в кухню снежную пыль, он упёрся лбом в стекло и замер, вглядываясь в темноту деревенского заоконья.
Седой, вернувшись, принёс старенький проигрыватель и потёртый конверт с какой-то пластинкой, подключил проигрыватель к сети, открыл крышку, вытащил пластинку из конверта, достал очки и стал внимательно читать наклейки с обеих сторон. Всё это он проделал молча, медленно и сосредоточенно.
- Не грусти, дружище. Сейчас я тебя позабавлю – сказал он загадочно – И затем осторожно поставил пластинку на диск проигрывателя и опустил рычаг звукоснимателя.
Послышалось сильное шипение вращающейся пластинки, и, словно издалека, сквозь шипенье и стёртое время, начал прорываться негромкий грудной женский голос в сопровождении удивительно щемящей скрипки. Певица – Ева Демарчик – пела по-русски медленно, несколько растянуто, чувственно и проникновенно «Давай поедем в Томашув, хоть на один день, мой милый…».
Лёгкий акцент певицы лишь усиливал горечь от невозможности соединения двух человеческих душ. Лысый, прислушиваясь, повернулся от окна и медленно присел на корточки:
- Кто это поёт?
- Ты что, не слышишь?
- Слышу, что не Кристалинская – с ехидцей ответил Лысый - Какие-то странные у тебя загадки с именами. И, вообще, я слегка запутался с твоими дамами.
Седой ответил с лёгкой иронией:
- Не с ними, и не с моими, а запутался ты с самим собой, мой дорогой. И закрой форточку, а то тепло выветришь. А песню всё же – дослушай.
Лысый закрыл форточку, налил себе простывшей заварки. Пластинка замолкла, голос исчез.
Седой всё стоял, как завороженный, продолжая смотреть на пластинку – молчащую и вращающуюся. Лысый с укоризной посмотрел на Седого:
- Извини, конечно, но я всего-то хотел узнать кто эта певица. А ты мне в ответ про меня, якобы в себе запутавшегося. И что вдруг тебя на нотацию понесло?
Седой сел, закурил, прищурился от дыма:
- Извини за мои воспоминания.
Лысый взял потёртый конверт пластинки:
- Гляди. Прочтению не поддается! Написано какая-то Ева, а фамилия почему-то специально затёрта. То ли от вредности, то ли от ревности – А затем, вращая конвертик пластинки, язвительно добавил - Может ещё и следы губной помады обнаружатся? А? Как думаешь?
А слезками этот конвертик не подмочен? И кто такая Ева бесфамильная, да ещё с акцентом?
- Не язви. И что ты такой въедливый и дотошный! Далась тебе эта фамилия. Меня вот всё допрашиваешь, а о своей поездке толком так и не рассказал.
- А что рассказывать? Поездка, как поездка. Повидался с роднёй, поел домашнего, прошёлся по городу, что вымер для меня. Да ещё сходил на могилки родителей.
- Ну-ну. Поел, повидался, сходил. А ведь ты всё не о том. Ты вроде как бы всё ещё внутренне живёшь той, что была у тебя, или она всё еще заграницей? Чует моё сердце, что ты всё ещё ждёшь её.
- Ждать вроде бы уже не жду. Устал. Но мне очень интересно, что за дама с акцентом тебе звонила и обещала быть сегодня.
Седой усмехнулся тайным волнениям друга:
- Лысый, ты хочешь узнать её имя?
- Да. И мне показалось, что тебе её приезд необходим.
- А мне показалось, что тебе - съехидничал Седой – И, как я понимаю, это всё же надо тебе, а не мне. Вот в чём разница!
- Хочешь сказать, то ты её не ждешь?
Седой ответил слегка раздражённо:
- Жду – не жду. Её – не её. Тебе-то, мой хороший, какое дело? Ставь-ка лучше чайник на разогрев. Хоть мне и нельзя, врачи не рекомендуют, но давай-ка чёрненького, да покруче, да с лимончиком.
Лысый пошёл хлопотать у плиты. Послышался шум вскипающего чайника вперемежку с заоконным ветром и пролетающим звуком перестука железных колёс. Седой подошёл к окну, всмотрелся и увидел, что всё окно залепило снегом.
Лысый, разливая чай по кружкам, неожиданно расфилософствовался:
– Бывают же удивительные человеческие истории! Пришла мне мысль, что не все повороты и прочие неожиданности любви нам известны. Ну откуда берутся такие удивительные, порой непонятные, человеческие сюжеты? И вот почему одним любовные сюжеты попадаются полегче, другим посложнее, а некоторым – драма по полной мере?
- Вопрос хорош. Вот и подумай как-нибудь на досуге. И всё же, как я рад за тебя! – сказал Седой, прихлёбывая горячий чай.
Лысый усмехнулся, сел, и несколько недоумённо посмотрел на Седого. Молча снял с гвоздя полуразбитую гитару, пальцами едва повёл по струнам, наигрывая мелодию романса «Гори, гори, моя звезда».
Седой достал из ящичка стола вату, подошел к ёлке, и стал накладывать кусочками на еловые лапы:
- Вот тебе, Лысый, и игрушки на ёлку. А рад за тебя я, потому что ты ещё способен любить. Понял?
- А я рад за тебя – парировал Лысый, поглаживая гитару – Что этой проблемы мучений и страданий, которые ни жить, ни спать не дают, у тебя уже нет!
- Ты, мой дорогой, думаешь, что мне от этого легче? Да ты просто не знаешь, что это за состояние опустевшей души. И никому, слышишь, никому я этого не пожелаю.
За окном слышался заунывный голос метели, и как бы ей, подпевая, Лысый, склонив голову к гитаре, тихо затянул песню про ямщика. Седой пытался подтянуть, но вскоре замолк, и вышел из кухни.
Лысый, обнимая гитару, крикнул вдогонку Седому:
- А ты думаешь мне с моей любовью легче?
Седой, ничего не ответив, возвратился, и, остановившись в дверном проеме, сказал:
- Ладно, кончай посиделки. Давно уже заполночь. Постельки приготовлены. Лысый встал, отложив гитару:
- Слушай, а мы пропустили с тобой новогодний тост президента!
- Давай-давай. Пора ночевать. Заболтались. Какой ещё там президент! Скоро утро в окне заполощется. Высиживать больше нечего. А сыплет-то как! Даже окна облепило. Боюсь, всё так занесёт, что вообще никому никуда не добраться.
- Кому и куда?
Седой, с усмешкой подталкивая Лысого в спальню:
- Кому – куда, а нам сейчас – по коечкам.

6

В спальне тускло светил ночничок. Седой и Лысый, ворочаясь, лежали на диванчиках. Им явно не спалось. Заоконный ветер мощно играл оконными стеклами. Слышно было как со свистом пролетали ночные экспрессы, озаряя потолок мельканьем своих неспящих окон.
Лысый, ворочаясь с боку на бок:
- Не спишь?
Седой, поворачиваясь лицом к Лысому, тихо произнёс:
- Разбудил.
- Ладно-ладно, знаю я твой сон. К утру может и заснёшь. Говоришь, пропали сны, и на сердце отлегло. А у меня всё крутится картинка: ты и горные цветы.
Седой, кряхтя и нехотя сел на постели:
- Послушай, или спать, или пить.
Лысый сел на свой диванчик и широко зевнул:
- Ты прав, но пить не хочется, а ждать некую даму уже не имеет смысла, и, судя по нашему залепленному снегом окну, сейчас вряд ли какая-либо техника сможет проехать. Но если бы ты знал, дружище, как я тебе завидую!
Седой с нескрываемым удивлением спросил:
- Тебе-то в чём мне завидовать?
- Да всё просто. Крыша над головой имеется, на работу ходить не надо, кучу книг прочитываешь, со здоровьем относительно в порядке, сны сердечные не мучают. Чего ещё в жизни надо?
- Нашёл чему завидовать. А ты потерпи, даст Бог и у тебя что-либо, наконец-то, сложится.
- Что и как сложится – не знаю. Мне бы вот покою твоего!
- Покой? О чём ты говоришь! – возразил Седой – Какой такой покой, когда душа страдает от исчезнувшего чувства любви! Покоя ему, видите ли, захотелось. Ну, и что бы ты, например, делал со своим покоем?
- Наконец-то погрузился бы в свои дела, которых невпроворот.
Седой встал, поправил постель, посмотрел на лежащего Лысого:
- Ну, так что мешает? Так делай же! Чего ждёшь? Чего ноешь? Делай, невзирая ни на что, даже на свои страдания. Бери пример с Михалыча. Как ему ни хреново, но продолжает своё творчество.
Лысый, нахмурившись, встал и вышёл на кухню. Подойдя к окну, он тихо и медленно вдруг стал произносить: «Белеет парус одинокий в тумане моря голубом. Что ищет он в краю далёком? Что кинул он в краю родном?»
Во время декламации Седой незаметно зашёл на кухню, сел к столику, и подождав конца стихотворенья, негромко запел «если я заболею – к врачам обращаться не стану. Обращусь я к друзьям. Не сочтите, что это в бреду. Постелите мне степь. Занавесьте мне окна туманом…».
Лысый, повернувшись от окна, сказал:
- Вот не ожидал такого продолжения темы одиночества.
Седой грустно улыбнулся:
- То-то. А коль уже начало нового года, и не спится, то чего зря сидеть?
Лысый обрадованно:
- Понимаю! Мысль правильная и своевременная!
Седой глянул на Лысого, и неожиданно предложил:
- А давай – ка в шахматы! Соскучился я по нашим сражениям!
Лысый, косясь на бутыль:
- А я было подумал.
- Думать будешь за доской – ответил Седой, уходя в комнату.
Через пару минут он возвратился с доской и шахматными часами. Оба сели. Расставили фигуры. Завели часы. Седой взял две разноцветные пешки. Манипулируя ими за спиной, спросил, протягивая Лысому сомкнутые ладони:
- Мальчик? Девочка?
- Девочку хочу.
Седой, размыкая ладони, с иронической улыбкой произнёс:
- Девочку ему, видите ли, подавай! Не угадал. Будешь с мальчиком.
- Не везёт мне что-то - ответил Лысый с грустью.
Седой протянул Лысому чёрную пешку, лежащую поверх белой, и осторожно развернул доску. Их головы опустились, взирая на шахматное поле.
За окном завывала метель. Иногда стучали, словно спотыкаясь, пролетающие колеса вагонов. Продолжала редко капать вода со свитера.
После нескольких ходов Седой встал, открыл холодильник, достал блюдце с мелконарезанным сыром. Наполнил рюмочки, сел и стал смотреть на шахматную доску. Лысый, во время манипуляций Седого, искоса поглядывал, ерзал, но виду не подавал.
Седой всё же заметил косой взгляд Лысого, и назидательно сказал:
- Ты на доску смотри, не отвлекайся, и не забудь, что твой ферзь под боем.
Лысый, повернув голову к Седому, с грустной улыбкой ответил:
- Не подсказывай. Вижу, но вот что-то мысли не там лежат.
Седой взял рюмочку, другую протянул Лысому, встал и тихо произнёс:
- Мой товарищ Виктор Колпаков, Царствие ему Небесное, в трудных житейских ситуациях, говорил. И с тех пор среди моих друзей повёлся ещё один прекрасный тост. Так вот – и Седой почти торжественно произнёс – Стоять, мужик!
Лысый от неожиданности вскочил и так же торжественно воскликнул:
- Стоять, мужик!
Седой улыбнулся:
- Вот теперь ты мне очень нравишься! Вот так и стой по жизни, терпи и стой. Терпи и стой. И всё придёт!
Неожиданно на ёлке погасла лампочка.
Вот-те раз! – произнес Лысый.
- Перегорела. Вроде бы новая. Ладно, сейчас заменю – сказал Седой, и ушёл за запасной лампочкой.
Лысый ему во след:
- А если жизнь перегорела? Чем заменить?
Седой громко, из глубины:
- А заменить лампочку, оказывается не смогу.
Он возвратился, постоял в раздумье, подошёл к проигрывателю, и снова поставил пластинку с Евой. И вновь послышалось долгое шипенье, а из шипящей глубины возник тот же полустёртый женский грудной голос с акцентом.
Оба сели и закурили.
Лысый, вслушиваясь в песню, тихо произнёс:
- Очень красивый голос. И песня грустная до боли. А скрипка-то какая! Как она прекрасно перекликается с голосом. Скажи-ка, наконец, кто поёт?
Седой молчал, понурив голову. Лысый, не дождавшись ответа, спросил:
- Послушай, а вот у звонившей женщины акцент ведь точно такой же, как у этой поющей. Не странно ли?
- С акцентами сам разбирайся. А эта пластинка прошла со мной многие квартиры и подвалы, и оставалась со мной все те долгие годы разлуки – сказал задумчиво Седой.
- Знаешь, образ женщины, возникший из твоего рассказа, как-то у меня соединился с голосом этой поющей Евы.
- Не совсем понимаю что ты этим хочешь сказать.
Лысый взял конверт пластинки, долго разглядывал:
- Мысль вот у меня появилась. Неужели твоей любимой женщине хотелось остаться в твоей памяти в образе библейской Евы с надкушенным яблоком? Погоди, погоди, не перебивай. А потому и стёрла фамилию певицы. Для чего? А вот будешь как-нибудь без неё слушать, а на конверте, глядишь, осталось только имя «Ева». И тогда голос Евы, и лицо твоей любимой, у тебя ассоциативно сольются в единый образ Евы. Евы зовущей и тоскующей.
Седой ответил, внимательно посмотрев на Лысого:
- Любопытная версия. А если без твоих ассоциаций, то, в реальности, такую Еву, как ты говоришь, у меня отобрали. А вот надкушенный плод в душе точно застрял...
Её мать, как могла, разрывала наши отношения. Зачем тебе этот бессребреник - давила она на дочь. Вот тогда я развернулся, и с одним чемоданом на плече, как сейчас ни смешно, без ручки, ушёл в ночь, в никуда. И, как выяснилось – на долгие годы.
- Скажи, а у неё был акцент?
Седой ответил досадливо:
- Не путай голос с пластинки с голосом в трубке. Зацепился зачем-то за акцент, филолог ты наш. А ты не заметил, что акцент звонившей был не натуральный? Тоже мне Шерлок Холмс. Все пытаешься узнать кто она. Одно могу сказать точно, что это была вроде бы знакомая нам женщина. Но вот кто, могу только догадываться. Понятно?
- Ладно, посчитаем, что мне стало понятно – Ответил Лысый весьма озадаченный.
Седой встал, сделал пару шагов, и остановился в задумчивости:
- Мой дорогой, ты сейчас находишься в возбуждённом состоянии. Но объяснять тебе пока мне ничего не хочется, так как могу ошибиться. Есть только смутные догадки.
- Голова несколько отупела, и в голове всё перепуталось – сказал Лысый.
- Вот и надо было спать, а не вертеться. Далась тебе эта звонившая по телефону! Ночь уже на взлёте, и уже не до визитов. А сейчас предлагаю пойти хоть ноги немного вытянуть.

7

Они снова уходят в спальню к своим диванчикам. Было слышно, как метель успокаивалась.
В наступившем затишье редкое паденье капель со старого свитера лишь усиливало ощущенье заканчивающейся ночи и призрачных надежд. Они сидели в полутьме на своих постелях, не раздеваясь, друг против друга.
Лысый, прерывая тишину, тихо сказал:
- Мой друг, если бы ты знал, как я тебе завидую, что к женщинам безразличен.
Седой с удивлением спросил:
- Это кто тебе наплёл о моём безразличии?
- Да вот всё твердишь, что сердце успокоилось, и что умерло в тебе чувство влюблённости.
- Говори, да не заговаривайся – осадил Седой – И совсем я к женщинам не безразличен. Да, сердце успокоилось, но только к той женщине, с которой был в двадцатилетней разлуке.
Они замолчали, слушая тишину. Похоже, наступил час больших интервалов между поездами, а потому острее чувствовалось неподвижное и напрочь промерзшее состояние пространства.
Седой, всё ещё сидя на постели, тихо заметил:
- Кажется, утро подходит. Тело устало, а душа всё трудится, трудится, трудится. Говоришь, твоя любимая прожила за границей. Какой-никакой язык знает?
- Вроде бы как должна. А что?
- Да нет, ничего. Просто интересно. Очень интересно. Извини, но у меня тоже иногда мысли всякие бродят.
- С недосыпу это бывает – пошутил Лысый.
- А душа всё трудится, трудится, а тело устало. Может вздремнём? - предложил Седой.
Лысый, заломив руки на подушке:
- Смотри картинку! Целый вечер и ночь просидели два немолодых мужика. В общем-то – одиноких. Но смотри, сколько женщин их в тот момент окружало: Школьницы из юности. Ева с акцентом. Женщина разлуки. Дама обещаний. И просто Декабристка. Как ты думаешь, кого бы ты сейчас выбрал?
Седой, всё ещё сидя на постели:
- Ну и завернул!
- А ты подумай.
- А ну-ка, повтори их имена, только помедленнее.
- Школьницы из юности. Ева с акцентом. Женщина разлуки. Дама обещаний. И просто Декабристка.
- Погоди, погоди. Я заметил, что стоят они у тебя в каком-то своеобразном порядке. Ты что имел в виду?
- Да нет, ничего. Так, невольно получилось. И всё же – кого выберешь?
Седой после небольшого молчания ответил:
- Затрудняюсь с выбором. Хотя. Ты знаешь, а ведь порядок весьма логичный.
- Ну, так выбирай!
- Да погоди же. Ты что, предлагаешь мне выбирать без любви?
- Да брось ты! Это же всё условно! Извини, думал, что это вроде психологического теста, а ты сразу и закипятился.
Седой встал, медленно прошёл меж диванчиками, и этак назидательно:
- В моём возрасте все ваши психологические и всякие прочие тесты уже не работают. Мне бы с одним тестом справиться – с самим собой. Понимаешь, чувство влюблённости у меня пропало или прошло, или вытекло, как угодно. А без этого чувства – как выбирать? И вообще как жить без влюблённости? Вот потому-то я рад за тебя и искренне завидую, что это чувство в тебе ещё живёт.
Оба замолкли. Седой подошел к диванчику Лысого, и хитро спросил:
- Ну, хорошо. А если бы я тебя спросил по твоему тесту? Что бы ты выбрал?
- Что бы я выбрал? Ну, ясно - Декабристку.
- Почему?
- Не зря по ночам в голове подчас бродят странные мысли. Помнишь триаду ангелов «Вера», «Надежда», «Любовь»?
- И что?
- Думаю, что в каждой женщине живет один из этих ангелов. Редки случаи, когда все три ангела соединены в одной душе в единую неразделимую гармонию. В декабристках, по-моему, эти три ангела гармонично переплетены. Потому-то они более всего способны на человеческие подвиги.
Седой ответил с улыбкой:
- Я в тебе не сомневался.
Неожиданно послышался дальний рокот приближающейся машины. По звуку мотора становилось понятно, что машина с трудом, с долгими пробуксовками, пробивается сквозь заносы.
Оба замолчали, прислушиваясь к возникшему шуму мотора. Он то слышался громче, то затихал где-то в  дали посёлка, словно петляя среди сугробов. Лысый, повернувшись в сторону окна, настороженно произнёс:
- И кому охота в такую рань, да по заваленной снегом дороге кататься? Во народ! Ему и непогода не помеха. Хотя, постой! После сытной посиделки, да с замечательным выпивоном-закусоном – чего бы не тряхнуть молодецкой удалью?
- Ты так думаешь? – спросил Седой.
- А что мешает? Слышишь, как мотор ревёт? Напился, и за руль – мозги проветривать, или девок катать!
- Всё может быть. Всё может быть - озабоченно ответил Седой – Кстати, который час?
Лысый с полным безразличием:
- У тебя часов нет, а мои что-то остановились. Да поди, пойми в этой темноте. А зачем тебе время? Спешишь куда?
Неожиданно дальний шум мотора затих.
Седой настороженно прошептал:
- Слышь, машина что ли сломалась. Не гудит.
Лысый равнодушно:
- А тебе не всё равно?
Седой настороженно:
- Может, случилось что?
Лысый ответил так же равнодушно:
- Засуетился ты что-то. С чего бы?
Седой подошёл к окну. Посмотрел на замурованное снегом окно, постоял, прислушиваясь:
- Во засыпало! Не видать ни зги.
- А всё же который час? – неожиданно спросил Лысый.
Седой, съязвив:
- Да я же тебе ещё вчера сказал!
Лысый рассмеялся:
- Смешно! Нас не только снегом завалило, но ещё и время отняли!
- Кстати, а точное время мы сейчас узнаем по радиоточке – обрадованно сказал Седой.
- Во-во! Заодно бы и о прогнозе погоды послушать, а если радио работает, то ясно, что уже утро – сказал, смеясь Лысый.
Седой ушёл на кухню. Включил радиоточку. Заиграла какая-то музыка, а затем послышались сообщения диктора, закончившиеся рекламой. Неожиданно радио смолкло.
Седой возвратился слегка озадаченный:
- Радиоточка что ли сгорела? Странно, но радио замолкло.
- О погоде что-то сказали? – Лысый щёлкнул электрическим выключателем – Так электричества нет!
- Всё понятно. Хочешь знать о погоде? Передали, что по области грядут очередные снежные заносы. Все трассы просто завалены снегом. В настоящий момент вся техника брошена на борьбу с необычно обильным снегопадом. Есть многочисленные случаи обрывов проводов и зафиксировано множество аварий на дорогах, и даже есть человеческие жертвы в ДТП. Представляешь?
- Вот тебе и радиоответ – обрыв проводов. И мы с тобой оказались в непробиваемой снежной осаде.
- Наверное, только электричкой можно пробиться – задумчиво сказал Седой.
Лысый ушёл на кухню, ехидно напевая:
- Или самолётом можно долететь...
Сает неожиданно моргнул и включился
Лысый тут же поставил пластинку и послышалась мелодия Евы. Седой, постояв в размышлении, пошёл к Лысому. Оба сели за столик. Седой наполнил рюмочки. Лысый посмотрел на Седого с удивлением.
Седой странно шмыгая носом, произнёс:
- Очень захотелось по капельке.
Лысый, улыбнувшись:
- Тост имеется, или таки с новым годом?
- А ты не спеши, и появится.
Лысый с удивлением:
- Чего тянешь? Кто появится?
- Вот неугомонный! Возможно и тост! Зачем спешишь?
- Не понимаю. Ну, так давай скажи тост!
Они взяли рюмки. Вдруг за окном, в полной тишине послышались шаги, приближавшиеся к дому.
Седой с Лысым насторожились. Скрип шагов усиливался. Кто-то явно двигался к их окнам.
Седой тихо и встревожено произнёс:
- Кто бы это мог быть, и что ему надо? Что скажешь, Лысый?
Лысый насторожился, прислушиваясь к шагам:
- А Бог его знает. И несёт же кого нелёгкая, да в такую рань. И выпить не дадут. С пути что ли сбился? Или чернила закончились? – пошутил Лысый.
Но вдруг громкие шаги остановились прямо под окном. Мужики, как были с рюмками, быстро рванули к окну. Недоумённо и напряжённо переглянулись.
Снаружи чья-то рука начала расчищать окно от снега. Сквозь очищенную часть окна, в нечётком фокусе, проявилось чьё-то лицо. Лицо приникло почти вплотную к стеклу и вглядывалось в полутемную комнату. Седой радостно, ткнув Лысого в плечо:
- Ну! Узнаёшь?!
Лысый остолбенело:
- Глазам не верю!
Седой радостно:
- А я говорил, что появится тост!
Лысый скороговоркой:
- А я тебе говорил про декабристку!
Оба резко развернулись и устремились к входной двери.
Лысый, споткнувшись:
- А я тебе говорил про акценты?
Седой, открывая входную дверь:
- А я тебе говорил – не спеши!

Стефан Садовников. 2000 год.
 
ВСТРЕЧАЕМСЯ ЗДЕСЬ... » Наш город » земляки - БЕЛЬЧАНЕ и просто земляки... ИХ ЖИЗНЬ И ТВОРЧЕСТВО » Поговорим за жизнь... (истории, притчи, басни и стихи , найденные на просторах сети)
  • Страница 29 из 29
  • «
  • 1
  • 2
  • …
  • 27
  • 28
  • 29
Поиск:

Copyright MyCorp © 2026
Сделать бесплатный сайт с uCoz