Город в северной Молдове

Вторник, 27.06.2017, 16:38Hello Гость | RSS
Главная | линия жизни... - Страница 9 - ВСТРЕЧАЕМСЯ ЗДЕСЬ... | Регистрация | Вход
Форма входа
Меню сайта
Поиск
Мини-чат
[ Новые сообщения · Участники · Правила форума · Поиск · RSS ]
Страница 9 из 21«1278910112021»
ВСТРЕЧАЕМСЯ ЗДЕСЬ... » Наш город » ... и наша молодость, ушедшая давно! » линия жизни... (ДИНА РУБИНА И ДРУГИЕ)
линия жизни...
sINNAДата: Понедельник, 24.06.2013, 02:01 | Сообщение # 121
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 433
Статус: Offline
Большое   спасибо!

Сообщение отредактировал sINNA - Понедельник, 24.06.2013, 02:02
 
papyuraДата: Пятница, 12.07.2013, 10:13 | Сообщение # 122
мон ами
Группа: Администраторы
Сообщений: 1036
Статус: Offline
Эфраим Ильин – легендарная личность. Благодаря таким, как он, одержимым идеей свободы и независимости, было создано государство Израиль. И еще о таких людях говорят: «У него есть Божья искра!».  И  потому всё, к чему прикасался Эфраим Ильин, состоялось...
Эфраим Ильин. Одна из самых интересных  фигур современной израильской истории.
А знаете ли вы это имя?!..
Мы многим обязаны ему, и память об этом необыкновенном человеке не должна уйти в небытие. Имя его должно остаться в памяти израильтян.
 
Благодаря  связям в Европе, партии оружия и боеприпасов, закупленных Ильиным в Чехословакии, Франции и Италии, грузились на корабли и успешно доставлялись морским путем в Эрец-Исраэль. Это оружие было жизненно необходимым и сыграло решающую роль в прорыве блокады Иерусалима и сражениях на других фронтах во время Войны за Независимость.
 
Эфраим Ильин отличался дерзостью и изобретательностью при выполнении задач, связанных с подпольной деятельностью.  Корабли он грузил луком россыпью, без тары.
Глубоко под луком были пулеметы, ружья и боеприпасы. В тель-авивском порту английские солдаты спускались в трюм для досмотра и через несколько минут выскакивали в слезах. После этого разгрузка кораблей проходила беспрепятственно.
 
Позже Эфраим Ильин пустил весь свой капитал (на пике его деятельности этот капитал составлял 2 миллиона долларов — это соответствует сегодняшним 100 миллионам) на приобретение первых самолетов для израильских ВВС.
 
Эфраим Ильин также принимал участие в обеспечении нелегальной алии евреев из стран Европы. В 1959-ом по его личной инициативе и с его активным участием была заключена крупная торговая сделка с правительством Румынии, благодаря чему румынское правительство дало согласие на репатриацию десятков тысяч евреев в Израиль.
 
В 50-м он  решил заняться  «серьезным делом» — создать автомобильное предприятие в новорожденной стране.
 
В США Ильин ведет  переговоры с автоконцерном «Кайзер» об открытии завода в Израиле. Американцам понравился дерзкий план амбициозного предпринимателя, тем более что он располагал крупным капиталом. Но они опасались делать большие капиталовложения в экономику молодого государства и предпочитали возвести завод в одной из европейских стран…
 
«В ночь перед заключением контракта я не мог заснуть в своем номере в нью-йоркском отеле. Мысли о предстоящем подписании не давали мне покоя…
 
Я взял с собой все документы и проект контракта и ранним утром прибыл в Любавичскую резиденцию. Рэбе  Шнеерсон принял меня весьма приветливо, и я вкратце изложил ему суть дела, намерение американцев построить завод в Европе, свои колебания и сомнения.
 
Он стал расспрашивать меня о моем прошлом в ЭЦЕЛе. Из его слов мне стало ясно, что он весьма высоко ценит деятельность этой организации. Когда же речь дошла до сути дела, то рэбе  бросил беглый взгляд на лежавшие перед ним бумаги и сказал: «Сделка видится мне весьма выгодной. Вас ожидает успех. Что касается месторасположения завода, разумно построить его в Эрец-Исраэль. Даже если вы и потерпите убытки, то лучше чтобы это произошло среди своих братьев».
 
Прямо оттуда Эфраим Ильин направился на заключение соглашения с концерном Кайзер. Перед официальным подписанием он заявил своим американским партнерам, что подпишет контракт при одном условии,  что завод будет построен в Израиле. Американцы не стали упираться.
 
Завод построили в кратчайшие сроки -  в том же году — и добились  небывалых успехов.
 
Так продолжалось до 1967 года, когда после Шестидневной войны мощный пресс арабских нефтедобывающих стран привел к экономическому бойкоту Израиля со стороны многих стран мира. Автозавод Ильин-Кайзер оказался жертвой бойкота. Вследствие срыва поставок сырья из-за границы завод пришлось продать.
 
Эфраим Ильин не разорился и не пошел по миру. После закрытия предприятия он не сидел, сложа руки, и занялся бизнесом, связанным с искусством в международном масштабе.
И здесь он добился больших успехов.
 
Ильин умел со всеми находить общий язык, и не только потому, что знал семь языков: смелость, личное обаяние и финансовый талант, наверное, реализовывались одновременно. В своей книге воспоминаний он описал свою жизнь, напоминающую  захватывающий детективно-приключенческий роман: потопление египетских военных кораблей, фантастическая операция по эмиграции 150 тысяч евреев из Румынии, создание первого автомобильного завода в Израиле, который 18 лет выдавал продукцию, помощь оборонной промышленности в контактах с Францией. С лихвой хватило бы на две, а то и на три жизни.
 
Он ушел в канун Судного дня…
 
papyuraДата: Пятница, 12.07.2013, 10:19 | Сообщение # 123
мон ами
Группа: Администраторы
Сообщений: 1036
Статус: Offline
ИТАК..

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
1.ДЕТСТВО

Родился я в 1912 году в столице Украины. Конечно, в Харькове - Киев столицей не признаю.
Мои родные не были набожными, однако традиции уважали. Покойный папа субботу не соблюдал, но по праздникам ходил в синагогу. И меня с собой брал - хорошо помню харьковскую хоральную синагогу, где мы имели свое постоянное место. Первой моей гувернанткой была немка. В начале 1920 года французы совершили настоящую революцию - изобрели специальный нож для рыбы. Консервативная Англия еще продолжала пользоваться обычными столовыми приборами, но моя гувернантка новшество приняла безоговорочно. На всю жизнь я запомнил сказку, которую она рассказывала нам с сестрой. Молодой принц собрался жениться на прекрасной принцессе, свадьбу решили праздновать целую неделю. Пока отовсюду съезжались гости, жених предложил невесте совершить морскую прогулку. Они сели в лодку, принц налег на весла, влюбленные вышли в открытое море. Вдруг из волн выскочила громадная акула и разинула страшную пасть, явно собираясь проглотить юную красавицу. Жених выхватил острый нож, но принцесса взмолилась: "Принц, не трогай акулу ножом!" Вы смеетесь, - а я и сегодня не могу притронуться к рыбе ножом...
 Немка не только рассказывала сказки, но и била меня по рукам. Однажды за этим воспитательным моментом ее застала мама - и немедленно уволила. У меня появилась гувернантка-еврейка. Она говорила со мной на иврите, не била по рукам, а, наоборот, любила. Я вообще рос в атмосфере любви, в очень теплом, открытом доме. Родители мои были людьми уникальными: все проблемы, возникавшие у друзей или соседей, воспринимали как свои личные. Жили мы богато, у моего покойного отца была мельница...

В стране свирепствовал голод, но ни мы, ни наши близкие его не ощущали. Думаю, червонцев не хватало, отец потихоньку выносил из дома статуэтки - мама очень любила Фаберже. Так или иначе, к чаю всегда были плюшки, а по воскресеньям родители устраивали парадные обеды. Приходили гости, пели, веселились - иногда с водкой, иногда без. Икру или семгу часто заменяла селедка, но блины были обязательно. А еще - борщ и филипповские пирожки. Неужели вы их никогда не ели? Они жарятся в глубоком масле, обещаю угостить - пальчики оближете!

Дома любили не только вкусно поесть. Все детство меня сопровождали Лермонтов, Достоевский, Пушкин, Толстые - Лев Николаевич, Алексей Николаевич. Покойная мама следила, чтобы мы с сестрой читали, - поэтому я еще помню русский язык. Значительной частью нашей жизни была музыка. В 1922 году в городской общественной библиотеке я имел счастье слышать Горовица. Великий музыкант играл полонез Шопена: та-та-ра, та-та-ти-та: Вдруг погасло электричество - Горовиц продолжал играть.

После концерта я примчался домой, не зажигая света, проверил - а я сумею играть в потемках? Позже, в Берлине, я слышал знаменитое трио - Горовиц, Пятигорский, Мильштейн. Уверяю вас, такие вещи запоминаются на всю жизнь.

2. ТЕ ЖЕ И ЖАБОТИНСКИЙ
После подписания Бальфурской декларации я сделался одним из активистов сионистской организации еврейских скаутов. Многие тогда собирались в Палестину, мы, конечно, тоже. Отец и здесь остался верен себе: профинансировал выезд двух десятков еврейских семей. Родители хотели отправить меня учиться в тель-авивскую гимназию, но в последний момент мама решила, что ехать нужно всем вместе. Отец подчинился: семья для него значила гораздо больше, чем деньги, которые он зарабатывал. В 1924 году, получив благословение раввина, мы пустились в путь.

Папа предложил ехать через Европу - когда мы еще побываем в Риге, Берлине, Париже... Добравшись до Марселя, мы сели на пароход, на котором и прибыли в Палестину. Никаких тягот эмиграции я не ощутил - знал язык, сразу пошел в гимназию, очень скоро приобрел множество новых друзей. А в 1925 году произошла встреча, ставшая для меня по-настоящему судьбоносной.

В обычный учебный день учителя объявили, что после занятий состоится лекция некоего болтуна, авантюриста по фамилии Жаботинский. Мы с ребятами отправились в зал из чистого любопытства. И вот входит маленький неказистый еврей, подходит к кафедре, начинает говорить: Я вдруг почувствовал: он обращается непосредственно ко мне, читает мои собственные мысли, выражает мои сокровенные чувства. До сих пор звучат в ушах слова: "В крови и в огне Иудея пала, в крови и в огне Иудея восстанет". После той памятной лекции мы с двумя товарищами вышли в сад, торжественно поклялись друг другу идти за Зеэвом Жаботинским всю жизнь, записали на бумаге, порезав руки, скрепили клятву кровью, вложили драгоценный документ в бутылку, запечатали и зарыли в землю.

Я сдержал слово - по сути, вся моя общественная деятельность проходила под влиянием идей Жаботинского. Его речи заставляли сердце петь, вселяли надежду, давали пищу для ума. Великий русский писатель, он давал уроки ивритского произношения артистам театра "Габима". Замечательный, кстати, был театр! После эмиграции в Палестину труппа три года работала в Париже - Михаил Чехов поставил там несколько спектаклей. В 1929-1930 годах я учился в Бельгии и часто ездил в Париж, где встречался и с Жаботинским. А своей любовью к искусству двадцатого века я, безусловно, обязан Шломо Бруку - актеру "Габимы" и кузену моего отца. И, конечно, остальным артистам. Они любили меня, семнадцатилетнего пацана, баловали, всюду водили за собой. Тогда картины импрессионистов еще не висели в больших музеях, их можно было увидеть только в галереях. Вот мы и ходили из одной галереи в другую. Однажды попали на выставку Марка Шагала. Меня поразила картина "Смерть в деревне". Мертвый лежит посреди улицы. На заборе сушатся носки, на крыше играет еврей - Шагал! Шломо Брук мне объяснил: смерть в деревне - не семейное горе, а общая трагедия. А ведь так же всегда принимали чужую беду мои родители.

В 1935 году произошел раскол: Зеэв Жаботинский оставил старую сионистскую организацию Вайцману, а сам создал новую - я был делегатом на ее Первом Конгрессе в Вене. Мы создали подпольную организацию ЭЦЕЛ, били англичан везде, где только могли...

3.РУТЕНБЕРГ, РАЗИЭЛЬ И ДРУГИЕ
В 1939 году мы с главой ЭЦЕЛя Давидом Разиэлем летели на встречу с Пинхасом Рутенбергом. Тем самым Рутенбергом, который основал в Израиле электрическую компанию, и благодаря которому, между прочим, повесили знаменитого Гапона. Однажды мы ужинали у общих друзей, и Рутенберг рассказал забавный эпизод. В свое время он предложил Керенскому: "Давай уложим двоих, Ленина и Троцкого, - и сразу покончим с революцией". Но Керенский испугался, переоделся в женщину и удрал в Париж. Таков был Рутенберг...
Трем "русским" сионистам обязана своим существованием вся израильская экономическая инфраструктура: Рутенбергу, Новоминскому, построившему заводы Мертвого моря, Поляку, создавшему первый цементный завод.
Итак, мы с Разиэлем летели в Хайфу, чтобы встретиться с Рутенбергом. Разиэль был набожный, я нашел в Хайфе гостиницу с синагогой. На каждом посту имелись наши фотографии - снимки особо опасных преступников. Случилось так, что Разиэля схватили, мне же удалось скрыться. Я на несколько месяцев "залег на дно", а Разиэль около двух лет просидел в тюрьме - пока Рутенбергу не удалось его вызволить. Весь мой личный "терроризм" заключался в том, что я собирал евреев по всей Европе и сажал на дряхлые греческие корабли, еле державшиеся на воде. Эти корабли разгружались возле Нетании: я дружил с англичанином, возглавлявшим береговую охрану. Благодаря этой дружбе мы смогли привезти сюда 14 тысяч евреев.

В 1939 году в ЭЦЕЛе произошел раскол. Группа Авраама Штерна считала необходимым бороться против англичан, мы же понимали: главный враг Палестины - Германия. Мы решили собирать и прятать оружие, готовиться к войне, а после победы открыто выбросить отсюда англичан. Я собирался идти в армию, воевать против немцев, но попал в автокатастрофу, переломал кости и надолго залег в кровать. Окончилась война, подрастали мои сыновья, пришла пора подумать о материальном достатке семьи.

Очень скоро я сделался совладельцем большой компании, поставлявшей армии одежду. Начал с малого и быстро разбогател: в Египте были завалы хлопка, и при этом правительство давало субсидии, чтобы бедняки не умирали с голода. А в Италии перед войной создали колоссальную текстильную индустрию, но сырья у них не было. Мне осталась "малость": найти корабли и перевезти хлопок из Египта в Италию.
В декабре 1945 года мой капитал составлял 20-25 тысяч долларов, а в апреле-мае 1946 года я уже был миллионером в фунтах стерлингов. Из Палестины стало сложно общаться с Европой - я перевез семью в Италию. Старший сын учился в Англии, маленький был при нас. Я развернул мультимиллионное дело - в масштабах бедной Палестины это был сон. Но мечтал я об одном: жить не в подмандатном, а в своем, еврейском государстве и способствовать там развитию промышленности. Предугадываете развитие событий, улыбаетесь? Да, я всю жизнь плыву против течения.
 
papyuraДата: Пятница, 12.07.2013, 10:29 | Сообщение # 124
мон ами
Группа: Администраторы
Сообщений: 1036
Статус: Offline


ЧАСТЬ ВТОРАЯ
 
В "Торжественной оде на восьмидесятипятилетие Эфраима Ильина" Игорь Губерман писал:
 
Сколько разных талантов, однако,
Ниспослалось Эфраиму в дар.
Меломан, бизнесмен и гуляка,
Полиглот, меценат, кулинар.

Обо всех этих многочисленных талантах Э.Ильина мы, надеюсь, еще поговорим, а сегодня мой замечательный собеседник вспоминает события, в которых являлся "атташе по решению проблем".
И вновь - ему  слово...
1.
Переехав с семьей в Италию, я мечтал об одном: жить не в подмандатном, а в своем, еврейском государстве, приносить ему пользу. Старший сын учился в Лондоне, 23 ноября 1947 года мы отправились праздновать его бар-мицва. Англия готовилась еще к одному торжеству - свадьбе королевы Елизаветы.
Был составлен список имен особо опасных террористов со всего мира. Не смейтесь, в этой компании оказался и ваш покорный слуга. На корабле между Гавром и Дувром (мы ехали через Францию) проходил паспортный контроль, полицейский ухватил мои документы с такой радостью, будто поймал Бога за бороду. Несколько часов нас досматривали, искали оружие даже в белье, перетрясли продукты, которые мы везли с собой.
В итоге в Англию нас впустили, правда, дважды в день звонили директору колледжа, в котором учился сын, и интересовались нашим поведением.
29 ноября по радио передали: принято решение о создании еврейского государства. Сбылась моя многолетняя мечта - сколько было слез радости!
Я торжественно сообщил жене об окончании моей экономической карьеры и поехал в Париж - искать старых знакомых, налаживать связи, защищать свою страну. Необходимо было переправить в Израиль купленное у чехов оружие, но как это сделать?!
Югославия согласилась предоставить один из своих портов, оставались "мелочи": найти судно и сформировать экипаж.
Я сделал и то, и другое, хоть было невероятно трудно. Как видно, нашей "Норой" управлял не только капитан, но и Бог - ничем другим не могу объяснить успеха авантюры.
Из Италии "Нора" должна была дойти до Югославии, там загрузиться, а дальше - в Тель-Авив. Рейс, разумеется, я оформил как коммерческий, оружие тщательно присыпали итальянской картошкой. Несмотря на все мое красноречие, экипаж колебался до последней минуты, хотя всю правду знали лишь капитан, его сын и кок. А правда состояла всего лишь в том, что на судно погрузили 6 тысяч винтовок, 450 пулеметов и 6 миллионов патронов. И вот я сошел с "Норы", и она отправилась в путь...
В течение двенадцати суток я не ел, не спал, а только молился, чтобы все закончилось благополучно. Наконец к жене пришли: "Передай Эфраиму, что "Нора" уже дома".
Вы себе не можете представить, сколько слез радости вызвало это сообщение у всех, - сам Бен Гурион плакал! Без оружия, привезенного "Норой" и еще тремя судами, которые я отправил вслед за первым, Израиль мог бы не выстоять в Войне за независимость...
2.
Мне посчастливилось пролезть в узкий шов "югославской сорочки". Западные страны не имели контактов с Югославией. Боялись, что не сегодня, так завтра в нее войдут советские танки. Мне удалось решить серьезные экономические проблемы югославов - надеюсь, в будущем историки водрузят меня на мраморный постамент. Произошло вот что.
Югославы хотели создать металлургический комплекс "Зерница". Денег, чтобы пригласить соответствующих специалистов, не было. Самым крупным специалистом в этой области считался американец Брассерт. Всем без исключения гражданам США был запрещен въезд в Югославию, а ни один законопослушный американец даже за миллиард долларов не пойдет против своего правительства. И я смог уговорить Брассерта, чтобы он убедил свой департамент сделать исключение, так как эта поездка поможет предохранить Тито от коммунистов. А уж после того, как я завез в Югославию 12 автомобилей для Тито, с нас перестали брать деньги за пользование их портами. Так мы перевезли 50 чешских самолетов: югославы не только предоставили нам аэропорт, но и одолжили бензин. Думаю, не было бы Югославии - не было бы и Израиля. Чехи продавали нам оружие, но они продавали его и Сирии. Правда, в итоге это оружие все равно попало к нам, но это уже другая история.
Нашу базу в Югославии создавали три человека: Эхуд Авриэль, Шайке Дан и я. Но были две операции, ответственность за которые могу взять на одного себя.
В Италии жил мой кузен, Зеэв Ха-Ям, выходец из Одессы. Во время войны он был офицером английского флота. Зеэв рассказал, что за год до окончания войны итальянцы изобрели секретные подводные лодки "медзи асальто", которые потопили несколько больших судов. Где искать эти лодки? Поди найди рыбку в море... Но у меня было много друзей - помогли. Я даже узнал, где эти лодки производились и что владел производством человек по фамилии Катанья. Нашел его. Катанья разорился, лодки поломались, моторы заржавели. За две недели я вытащил человека из банкротства, работа закипела. У нас был замечательный инструктор, итальянец Каприотти, - мы с ним до сих пор дружны.. Невероятно горжусь тем, что в 1948 году наши лодки потопили два египетских военных корабля. И находились на них не какие-нибудь бедняки, а дети богатых родителей.
Бен Гурион считал, что именно благодаря этой операции египтяне, потерявшие два корабля и 250 человек, подписали с нами соглашение о прекращении огня.
3.
И - еще один эпизод, который просто не может не войти в историю. В 1949 году румынское правительство демонстративно плюнуло нам в лицо. Их официальный представитель оставил Израиль, даже не попрощавшись, как этого требует протокол. Нашему послу в Бухаресте перекрыли кислород: его не допускали даже до мелких официальных чиновников. Даже с Днем независимости правительство Румынии нас не поздравило. Отношения еще осложнились после того, как Бен Гурион, выступая в Кнессете, назвал министра иностранных дел Румынии, коммунистку Анну Паукер, дочерью раввина. Мы собрались в Праге - Эхуд Авриэль, наш посол в Чехословакии, Моше Агами, посол в Румынии, Шайке Дан, посол в Югославии, и я, "атташе по решению проблем". Стали держать совет: как вывезти из Румынии евреев? Я не верю в дружбу народов, зато свято верю в интересы народов и отдельных людей. Но чем заинтересовать румын? Думал я думал - и придумал. Румыны имели свою нефть, но вынуждены были ее импортировать из-за отсутствия у них нефтеперерабатывающего оборудования. Значит, им нужно доставить оборудование из Германии. Но как? Официальный доллар равнялся примерно трем маркам, а "черный" - двадцати четырем. Я воспользовался этой разницей и, чтобы получить лицензию на экспорт, основал несуществующую компанию "Катарина", которая в Германии покупала оборудование. Чтобы вывезти все эти трубы, я открывал официальные аккредитивы - в Женеве, Германии, Бейруте, Александрии. В Германии я приобрел десять тысяч тонн оборудования, погрузил на два больших шведских парохода, и отправил в Констанцу. После этого румынское правительство разрешило их евреям эмиграцию. Я нарушил все возможные законы - заработал лет 500 заключения. Зато, не вложив ни цента, вытянул из Румынии 150 тысяч евреев...
 
papyuraДата: Пятница, 12.07.2013, 10:33 | Сообщение # 125
мон ами
Группа: Администраторы
Сообщений: 1036
Статус: Offline
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Пришла к Эфраиму Ильину утром. "Обедать будем позднее. Чай, кофе?"
 - "Если можно, стакан воды."
- "С газом, без?"
 - "Какая разница?"
- "Большая: в наличии или отсутствии газа"...
Лица с картин, висящих на стенах, вдруг стали озорными и лукавыми.
 

1.
Когда я заболел изобразительным искусством? Пожалуй, с раннего детства. Директору почты, негодяю, понравилась наша харьковская квартира - и родители, как это водилось во время революции, были вынуждены в течение сорока восьми часов оставить и квартиру, и все имущество. Еле удалось вымолить пианино моей сестры, а две картины в массивных золоченых рамах новый жилец оставил себе,
Айвазовского и Шишкина - видимо, директор почты любил пейзажи...

В Палестине родители поселились в Нес-Ционе, а я учился в гимназии и жил в теплом еврейском доме на улице Грузенберг, напротив кинотеатра "Офер" в Тель-Авиве. Интеллигентные хозяева сдавали четыре комнаты, в каждой из которых помещались пять кроватей, к постояльцам вроде меня относились как к собственным детям.
Жил там и Рувен Рубин, в будущем - знаменитый израильский художник. Мы дружили, хотя до сих пор помню его трубный храп, не дававший мне спать по ночам. В гимназии большое внимание уделялось истории изобразительного искусства.
Нам рассказывали про французский и итальянский ренессанс, про голландскую школу.
О живописи двадцатого века можно было услышать разве что глупые анекдоты. Вроде того, как горе-художник обмазывал лошадиный хвост краской и создавал этой "кистью" "шедевры". В 1929 году, шестнадцати с половиной лет, меня послали учиться в Европу.

По поводу этого знаменательного события отец впервые купил мне костюм с длинными брюками - раньше я носил шорты. В Париже я остановился у родительских друзей. Мы сдружились с их сыном Володей, гуляли, он показывал мне город. Обедать любили в маленьком русском ресторане "Доминик" на бульваре Монпарнас - он существует и сейчас. В ресторане было два зала. В том, что подороже, с официантами и меню, питаться нам было не по карману. Зато в зале самообслуживания мы могли за пять-семь франков получить тарелку борща с куском мяса, хлеба в неограниченном количестве, бутылку минеральной воды (без газа!) и яблочный десерт - великолепно!

Мы сидели в "Доминик", когда пришли ребята с ворохом рисунков. Тогда это вошло в моду: молодые живописцы, жившие на съемных квартирах, разбрасывали свои наброски, консьержки их подбирали, продавали студентам, а те перепродавали, выручая пару-тройку франков. Среди карандашных рисунков я вдруг увидел один - и в ту же секунду, не задумываясь, выложил 30 франков, лишив себя нескольких обедов. На рисунке стояла подпись: "Модильяни" - вон он висит на стене.
Не удивляйтесь, великого художника через 10 лет после смерти еще никто, кроме маленькой группы художников на Монпарнасе, не знал.

2.
Учась в Бельгии, я часто приезжал в Париж. Мы с друзьями бегали по галереям - только там, а не в крупных музеях выставляли работы импрессионистов, экспрессионистов. На выставке Марка Шагала меня поразила картина "Часы": старый еврей с бородой, ребенок, а между ними - люди разных возрастов. Я уже понимал тогда: это - классический образец экспрессионизма. Я видел Сутина, Кременя, Кикоина, оказавших друг на друга взаимное влияние, любовался работами чудесного скульптора Ханы Орловой - еврейки, родившейся в России, переехавшей в Палестину и умершей в Париже, восхищался работами экспрессиониста Джюля Паскина. Он работал в публичных домах, изображал обнаженных женщин в чисто порнографической манере. Наркоман, алкоголик, Паскин одновременно жил с женой и любовницей - обе его обожали. Гениальный художник расстался с жизнью ужасным образом. Надел смокинг, расставил вокруг портреты всех своих любовниц, перерезал себе вены и, истекая кровью, повесился. Его нашли лишь через три дня.

Одним из самых выдающихся художников двадцатого столетия считаю Марселя Дюшампа - я вам покажу его картины. Именно он открыл мне глаза на истинное искусство, именно он объяснил, что Джоконда - это не великое произведение, а замечательное с точки зрение техники выполнение заказа.
Джоконда Дюшампа с бородой и усами - это искусство! Джоконда Боттеро, веселая толстушка, - это искусство! Лишь после Французской революции закончились все эти заказы, патронажи, и художник смог воспроизводить то, что видел и чувствовал, то, что было близко ему самому.

В свое время я в течение почти трех лет был советником Ватикана по искусству двадцатого столетия. Монсеньер Макки, секретарь Папы Римского, сокрушался: Папа обеспокоен тем, что художников перестали привлекать духовные сюжеты.
Все естественно: художник ушел от канонических изображений Христа, Марии, членов королевских семей в поле, забрел в лес, восхитился природой, окунулся в нормальную жизнь - и картины изменились. Люди поняли: для того, чтобы в точности передавать натуру, будь то человек, животное или пейзаж, существует фотография. Понимание это пришло не вдруг.
Поначалу, в конце XIX столетия, работы импрессионистов, которые выставлялись чуть ли не в клозетах бистро, забрасывали тухлыми яйцами. Между прочим, такими идиотами были не только зрители, но и сами художники. В 1988 году появился неоимпрессионизм - группа пуантилистов, возглавляемая Жоржем Сера.

Ставший к тому времени классиком Камиль Писарро принял их с распростертыми объятиями, но Клод Моне возмутился, посчитав новое направление чисто механическим, и в знак протеста даже забрал свои картины с выставки импрессионистов. Писсарро же не просто оставил на выставке картины Сера, но и какое-то время пребывал под его влиянием.

В юности я много читал о художниках. Меня интересовали не даты рождений и смертей, а мысли и чувства этих удивительных людей. Среди прочего я понял: даже большой художник не может всю жизнь создавать одни лишь шедевры. Иногда величие приходит в начале пути, порой мастерство кристаллизируется к старости, бывает, что капризная Муза посещает в середине жизни. Например, Шагала я воспринимаю раннего, до 1937 года. Лишь Пикассо и Брак были равно гениален во все творческие периоды: Вам не кажется, что мой рассказ становится похожим на искусствоведческую лекцию?!
Немудрено: я поражен вирусом, от которого нет лечения. Еще студентом начал покупать картины, отказывая себе в самом необходимом.
Парадоксальная штука жизнь: при волчьем аппетите нет денег, а появляются они уже тогда, когда язва вынуждает тебя соблюдать диету.

3.
Давным-давно я обнаружил: мои глаза гораздо современнее моих ушей. В 1950 году я впервые услышал Бартока и воспринял его как какофонию. Айзик Штерн убеждал: "Эфраим, ты к нему просто не привык. Слушай еще". Штерн оказался прав: сегодня Барток для меня - суперклассика, как, впрочем, и Шнитке. Зато в восприятии живописи я бегу впереди паровоза.

В 1973 году приезжаю в Нью-Йорк, прихожу в контору к своему другу Гарри Абрамсу - самому известному в мире издателю литературы по искусству. Когда Гарри занимался чем-то серьезным, редактировать любил самостоятельно. Тут, видимо, тот самый случай: сидит, пыхтит, обложился репродукциями, фотографиями картин. Посмотрел я на них - и испытал почти тот же восторг, как когда-то в "Доминик", глядя на рисунок Модильяни. Абрамс рассказал: художник - голландец Вильям Де Кунинг, живет в Америке, выставляется в университетах, картины продает по 2-3 тысячи долларов. Я тут же решил ехать к Де Кунингу. Пригласил с собой Сама Хантера, профессора Принстонского университета, человека, который помог мне понять и полюбить американское искусство. За четыре месяца я купил работ Де Кунинга на 750 тысяч долларов - 87 картин и 42 рисунка. Я чувствовал, что приобрел бомбу, которая вот-вот взорвется. Мы с Хантером устроили выставку в Японии, зал был битком набит, люди не расходились до часу ночи. Дальше повезли картины в Германию, Голландию, Бельгию, Фландрию. В Париже я сделал большую выставку с лекцией и ужином. Предварительно позвонил в Музей "Помпиду", пригласил людей на вернисаж - они не пришли. Позвонил еще дважды, предложил подарить подписанный художником постер - никакой реакции. Через десять лет выставка Де Кунинга с помпой прошла в Нью-Йорке, после чего ее привезли в "Помпиду". В каталогах руководство музея нашло мое имя. Мне позвонили: "Вы продаете Де Кунинга?" - "Вам? Как вам не стыдно! Сегодня ищете Де Кунинга? Десять лет назад я вам его навязывал - не снизошли. И после этого считаете себя специалистами?" Конечно, я им ничего не продал, хотя цены на картины Де Кунинга подскочили к тому времени в 15-20 раз.

Став на ноги, Де Кунинг переехал в новое ателье. Перед началом работы, он, чтобы не пачкать пол, застилал его газетами. Глядя на эти заляпанные краской газеты, я ясно видел почерк художника. Взял две газеты, попросил Де Кунинга их подписать, одну подарил, вторую несколько лет назад выставил на продажу. Она ушла за 48 тысяч долларов на аукционе Сотби в Нью-Йорке: Никто из американцев, кроме Джаспера Джонса, не подскочил в цене так высоко, как Де Кунинг.

4.
Когда мы сидим с коллегой на аукционе, он покупает и считает, что выигрывает, я покупаю и считаю, что выигрываю, а на самом деле выигрываем мы оба. Проиграл тот, кто продал картину: у него ее больше нет. Расстаться с работой - как уйти от любовницы, которую продолжаешь любить. Но при этом я всегда руководствуюсь принципом: картина должна быть "чистой".

На рубеже 1947-1948 годов я, живя в Европе, всячески старался помочь Израилю. Мы шли на всевозможные сделки, чтобы финансировать оружие: война стоит больших денег. На нас работал маклер - грязный тип, бывший наци Отто Липек. Пришлось в Чили купить ему фальшивый паспорт, чтобы он приезжал ко мне в Брюссель: сам я терпеть не мог ездить в Германию. Однажды утром появляется Липек и рассказывает, что появилась возможность приобрести в Германии большую партию бриллиантов и картин, которые мы можем вывезти контрабандой. Руководство положилось на мою интуицию, и я решил попробовать. Помог случай: в гостинице я неожиданно встретил хорошего знакомого Джака Дойчера. Джак жил в Бельгии, считался одним из крупнейших в мире "диамантеров" (специалистов по бриллиантам), перед войной приехал в Израиль. Все драгоценности для своей жены я покупал только у Дойчера. Итак, мы встретились, я пригласил его поехать со мной в немецкую деревню - посмотреть и оценить бриллианты. Приезжаем, нам приносят две шапки, полные бриллиантов, холсты, скрученные в трубку.
Джак взглянул на камни, ахнул, схватился за сердце, упал без чувств. Он узнал бельгийскую огранку: эти бриллианты были украдены у евреев, которые потом сгинули в газовых камерах. На картины я даже не взглянул. Сутки Джак был без сознания, "скорой помощью" я его привез в Брюссель, две недели он провел в больнице... После этого эпизода я всегда тщательнейшим образом проверял "биографию" предлагаемых мне картин. Я даже знал парижские галереи, которые специализировались на еврейском имуществе, владелец одной из них был еврей.

После того, как был продан наш машиностроительный завод "Кайзер-Ильин" в Хайфе и Ашкелоне (эта печальная история непосредственного отношения к искусству не имеет), мы с женой переехали в Европу.

Я думал, чем заняться, и тут мне в руки случайно попал один документ. Суть состояла в следующем: группа состоятельных французов подписала взаимное обязательство,  в такой-то день они покупают картины на указанную сумму и ровно через десять лет их продают на аукционе...
Я обратился к директору крупнейшего банка в Женеве - тогда все искали новые возможности выгодного вложения средств. У меня была хорошая репутация - мы создали компанию, вложили в картины 5 миллионов долларов. Галереи испугались, начались интриги: "Что знает этот Ильин об искусстве?" Тем не менее, вскоре я стал считаться одним из крупнейших авторитетов в мире.
В 1976 году наша коллекция, первоначально стоившая 5 миллионов, была оценена в 28 миллионов долларов. Более того, в течение пяти лет мы вернули компаньонам первоначальный вклад...

Я могу говорить об искусстве бесконечно, но нас ждет мой фирменный борщ с пирожками. С вашего позволения - последний эпизод, которым горжусь.

В свою бытность советником Ватикана я всячески убеждал их покупать картины двадцатого века - так, с моей легкой руки среди других они приобрели две работы Шагала. В Кейсарии доживал свои последние дни мой старый друг Рувен Рубин. Я приехал - по лицу было видно, что он уходит. И мне захотелось, чтобы картина Рубина вошла в коллекцию Ватикана - мечта каждого художника. Выбрали картину "Рыбак с сетью на Кинерете", я поехал в Рим. Через два месяца мне позвонили в Женеву и сообщили: картину решено принять. Сегодня Рувен Рубин - в Ватикане. Единственный израильский художник.

Ах, какой вкусный был борщ, какие божественные пирожки! Впрочем, кулинарные таланты Эфраима Ильина - тема нашей следующей беседы.
 
papyuraДата: Пятница, 12.07.2013, 10:45 | Сообщение # 126
мон ами
Группа: Администраторы
Сообщений: 1036
Статус: Offline
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

С грустью приступаю к заключительной части нашей беседы с неисчерпаемым Эфраимом Ильиным. Сегодня, как и было обещано, он рассказывает о своих кулинарных талантах.

1.
У нас дома была нормальная еврейская кухня. С русским "акцентом": блины, кулебяка. В 1929 году, оказавшись в Париже, я тоже питался в русских ресторанах: о французских блюдах слышал и читал, но на все эти дары моря не мог даже смотреть. В то время я вообще не уделял много внимания пище - старался поскорее утолить голод и заняться другими, более важными вещами.

В Бельгии, где я учился в университете, все изменилось.
Моя квартирная хозяйка не просто любила готовить - она была сущим художником-кулинаром. Любила меня, как собственного сына. Толстая, краснолицая - вы бы на нее посмотрели!..
Кухня стала для меня самым любимым уголком в доме. Как приятно было во время зимних каникул вылезти из-под одеяла и через холодную комнату прошмыгнуть в царство тепла и ароматов!
И сегодня еще помню божественный запах бельгийского кофе, лучше которого в мире нет.
Сидя в кухне, я часами наблюдал за тем, как моя хозяйка колдует над плитой. Вдруг я начал понимать, что кулинария - не просто стряпня, в ней есть и искусство, и культура.
Моя учительница к любому блюду подходила по-своему. Скажем, кинель де брошет - очень популярное во Франции блюдо, напоминающее гефилте фиш. Перемалывают речную рыбу, добавляют в фарш тесто или муку, трюфели, подают со специальным соусом. Особенно славится этим блюдом Лион. Хозяйка добавляла в кинель порошок кэрри, что придавало блюду совершенно другой вкус и характер...
Очень важно уметь приготовить то или иное блюдо, но истинного гастронома от выскочки отличает, прежде всего, искусство составления меню.
Здесь существуют свои законы.
Например, трапеза не может сочетать два блюда с соусом: одно убивает другое. Сейчас обо всех этих премудростях мало кто помнит, но еще перед последней войной особое внимание уделяли меню.
Естественно, к каждому блюду подбирали определенное вино.
Хотите примерное меню классического французского обеда?!
Он длился с двенадцати до трех пополудни.
Суп не подавали.
Сначала - холодные закуски, дары моря, дальше - закуски горячие: суфле с сыром, жюльен, фаршмак (не рубленая селедка, а кусочки грибов и печенки в соусе "бешамель", запеченные с пармезаном в духовке).
После горячих закусок - всевозможные блюда из рыбы, белое мясо (курица, телятина), красное мясо (шато бриан).
Фуагра (паштет из гусиной печени) раньше ели не в начале обеда, а в конце, запивая его мускатом.
Ну и, конечно, - десерт: сыры с красным вином, пудинг или крем, фрукты и кофе с коньяком.
Это - обед, а в восемь полдевятого вечера начинался ужин - суп, рыбные блюда, белое мясо, красное мясо.
Часа в два-три ночи, когда люди выходили из театров и ночных клубов, они ели луковый суп или морепродукты. Пища вошла в жизнь французов как религия.
Вы спрашиваете, кто это мог выдержать?
Тогда дамы носили корсеты, а мужчины любили женщин с пышными формами, умирали люди в шестьдесят пять лет глубокими стариками.

2.
Сегодня все изменилось: медицина учит считать калории, утверждает, что обильные обеды и ужины убивают. Вы хотите уменьшить калории? Включите фантазию.
Дайте мне подумать десять минут - и любое блюдо в 2000 калорий я превращу в диетическое, полностью сохранив его вкус.
И оставьте в покое кулинарные книги: если вы не любите кухню, никакие рецепты не помогут.
Изобретайте, изобретайте!
Сегодня я угощал вас супом из зелени, совершенно не имеющим калорий, - сам это блюдо придумал.
Повар - не машина для приготовления стандартной мацы, а творец.

Культура трапезы - часть образа жизни.
Семья садится обедать - какие могут быть телефонные звонки? Кто бы ни звонил, хоть сам президент, - от стола глава семьи отрываться не должен.
Во время трапезы течет неспешная беседа, говорят не о политике, а о пище.
Жена делает прическу не только в пятницу, к приему гостей, а ежедневно - для мужа и детей.
Муж дарит жене цветы не только в субботу, а и в воскресенье, и во вторник...
У нас был свой поставщик, ежедневно присылал новый букет - уверяю вас, это стоит не так уж и дорого. Хозяйка дома должна уметь накрыть стол, знать, чем повседневный обед отличается от праздничного приема. В свое время Максим в Париже открыл кулинарную школу. Там учили не только варить, но и сервировать стол, готовить тот или иной прием.
Учениц, девушек на выданье из богатых семей, после учебы посылали на практику в дома, где они работали на кухне с поваром. Опыт приобретали на всю жизнь - это чрезвычайно важно.
Дело повара - выполнять распоряжение, а всю атмосферу создает хозяйка. Она может превратить каждую трапезу в праздник, а может - в ад: все зависит от подхода.
Если не хотите ада, не подавайте гостям, с гастрономическими пристрастиями которых вы не знакомы, рыбу и блюда с чесноком: это любят далеко не все...

Существуют и другие элементарные вещи, скажем, маленькие дети должны есть отдельно, чтобы не мешать шумом родителям.
Впрочем, они и не станут шуметь, если получают дома правильное воспитание.
Главное - сделать жизнь вашего ребенка веселой и легкой. Он не любит математику? Можно прожить и без нее.
Он любит музыку? Дайте ему возможность развиваться в этой области.
Лучшие ученики не всегда бывают в жизни счастливы, а счастье необходимо любому человеку, даже самому маленькому...
Воспитательница моего правнука утверждает, что второго такого ребенка нет во всем детском саду: постоянно улыбается. Кто-то рядом плачет - он сует ему в рот свою соску, получит шоколад - ровно половину отдаст брату...

3.
Но мы отвлеклись от кухни.
Не признаю никаких кулинарных рецептов, кроме двух: любить и думать.
Вы хотите сделать вкусный томатный соус?
Берете помидоры, лук, базилик и без единой капли воды ставите на медленный огонь. Ждете, пока лук сварится в соке томатов, добавляете по вкусу соль и перец, взбиваете миксером - все. Этот великолепный соус можно добавлять в спагетти, смешивать с тертым мясом, заливать им печеные баклажаны или сладкий перец. Вы хвалили мой паштет из говяжьей печени. Я приготовил его по-своему: с мадерой, коньяком, без лука. В своем большом доме в Хайфе мы порой принимали вокруг стола до шестисот человек. Три бараньи туши одновременно крутились на вертелах с мотором, а руководил всем процессом я сам.
Кухня - та же поэзия. Оставаясь в рамках стихов, вы ищете рифмы, играете со словами. То же и в кухне: играйте, творите, ищите, оставаясь в рамках блюда...

Мой покойный друг Оскар Гез, имевший прекрасную коллекцию живописи 20 века, познакомил меня со своей приятельницей - бывшей итальянской королевой, бельгийской принцессой Мари Жозе, женой принца Умберто.
Одна из дочерей принцессы, Мари Беатриче, влюбилась не в того, в кого следовало, хотела за него замуж, но родители были против. Отец заплатил врачам, чтобы девушку признали психически неполноценной, Мари выбросилась из окна, поломала руки - все по любовному роману.
Мари Жозе попросила меня пригласить дочь на месяц в Израиль, чтобы она могла отдохнуть и отвлечься.
Итальянец Фильберто, проработавший мажордомом в нашем доме 26 лет, пришел в восторг. У него в жизни было два хозяина: кузен короля принц Колона и мы.
И вот Фильберто, оставшийся, кстати, роялистом до самой смерти, вновь получил шанс сервировать стол для особы королевской крови!
Приезжает Мари Беатриче со своей камеристкой.
Проснувшись утром, босиком вошла в кухню, взяла огурец, начала им хрустеть - Фильберто чуть не умер...
В честь Мари я давал большой ужин, на который пригласил дипломатический корпус. В специальной униформе, в колпаке шефа я целый час собственноручно варил в саду рыбный суп. Все сорок человек остались довольны. Среди приглашенных был наш друг Морис Бенин - изысканный кулинар, даже выбранный президентом международной ассоциации шеф-поваров любителей. Он всегда говорил, что самый вкусный рыбный суп ел не на юге Франции, а у меня. И даже название придумал: "рыбный суп а ля мод Ильин".

Много могу вспомнить кулинарных приключений.
В 1956 году на Парк-авеню открылся большой ресторан "Четыре сезона". Атмосфера там была не самая теплая, зато цены самые высокие. Французская кухня, американская, южноамериканская...
К нам подошел метрдотель, попросил заранее заказать десерт. Вижу в меню суфле "Ротшильд". Это блюдо изобрели в начале века в ресторане "Максим" и впервые приготовили специально для барона Ротшильда, любившего этот ресторан, - суфле с ликером гран-мернье и засахаренными фруктами, венчала которое сахарная пудра, превращенная в карамель.
Весь фокус в том, чтобы суфле получилось пышным и высоким. Причем, подавать его нужно мгновенно, иначе упадет.
Даже у меня это блюдо выходит не всегда: для выпечки необходима специальная плита...
Прошу метрдотеля: "Спросите у кондитера, уверен ли он, что может приготовить настоящее суфле?" Метрдотель уходит, возвращается - кондитер уверен. Заказываем.
...То, что нам принесли, так же напоминало суфле "Ротшильд", как я - самого барона.
Отослал я десерт назад, сам пошел на кухню.
Увидел оборудование - и успокоился. Через 15-20 минут входит в переполненный зал Эфраим Ильин, по бокам - два повара. Выносим суфле. На всех!
Публика аплодировала стоя.

И еще об одном своем кулинарном достижении хочу рассказать. В 1930 году самым шикарным в Тель-Авиве считался ресторан "Рецки". Находился он на улице Аленби, между Кинг Джордж и Бялик. Там собиралась интеллигентная, довольно богатая публика.
Приезжая на каникулы из Бельгии, бывал там частенько и я.
У своей квартирной хозяйки я научился секретам приготовления майонеза - неотъемлемой части множества бельгийских блюд. Именно в "Рецки" я впервые сделал майонез - и таким образом ввел соус в израильскую кухню.

Послушайте, соловья баснями не кормят! Вы обязаны попробовать фуагра. Я приготовил по высшему классу - так, как делают в Страсбурге. Надеюсь, вам понравится.

Разумеется, понравилось. Как и все, что я съела а также - услышала в доме Эфраима Ильина. Разумеется, его удивительную жизнь невозможно втиснуть в четыре газетных материала. Правда, Эфраим, 15 лет назад издавший автобиографическую книгу на иврите, туманно намекнул: неплохо бы перевести ее на русский или - заново написать...
 
Лиза Юдина
 
ФилимонДата: Суббота, 20.07.2013, 05:38 | Сообщение # 127
Группа: Гости





"Вернулся из Финляндии, испытал мерзкое чувство"

Вернулся из Финляндии... Маршрут, который буквально перевернул мое отношение к финнам, проходил по финской провинции, дороги — грунтовые. Ночевки — вне кемпингов. Не многие знают, но вставать с палаткой в Финляндии можно везде. Граница и таможня на велосипеде проходятся за пять минут без очереди (Привет, автомобилисты!).
Сразу от границы начинаются велодорожки, но дальше в деревенской части страны асфальта и прочих удобств нет.
О финской дорожной инфраструктуре написано много, как и о самих финнах, которые в разных "Особенностях национальной рыбалки", да и в нашем сознании в основном предстают некими неотесанными, пьяными увальнями.
А любая страна — это люди, вот они-то меня и удивили.
Вот несколько эпизодов интересных с культурологической точки зрения: мы приехали в музей деревянного зодчества в Иматре, но облом: он оказался закрыт до июня. Встретили хозяина, возившегося с машиной. Он открыл музей — все избы старые финские с деревенской утварью, приветливо сказал: "Смотрите" и ушел обратно в машину.
Ни слова о деньгах и никакого страха за драгоценное музейное имущество, как в наших Кижах и прочих музеях, где в каждой комнате по смотрителю.
Вторая история: девушка, торговавшая мороженным, заметила, что мы рассматриваем карту и подошла узнать, все ли в порядке. И когда не смогла нам помочь, закрыла свой киоск (!) и решила позвать маму, сидевшую неподалеку, чтобы та подсказала. Пришла мама, которая говорила немного по-русски, и помогла и даже откуда-то принесла и подарила более подробную карту.
Вроде мелочи, да? Но приятно.
Но и на этом наш культурный экспириенс не закончился. Уже под ночь, проехав более 80 километров по сельским дорогам, в районе Суокумы нам никак не удавалось найти выход к озеру. Слишком много тропинок и тропок. Решили ловить редкие в этих местах машины, чтобы спросить дорогу. Остановилась первая же (!) машина.
Водитель — голый по пояс рыжебородый финн, а с ним его миловидная подруга. Мы объяснили проблему, что хотим переночевать у озера, вдали от людей и ближе к воде. Проблему они поняли. Стали пытаться чертить карту. Не получилось. Попросили подождать десять минут. Уехали и что вы думаете — вернулись на велосипедах!! И проводили нас несколько километров по лесным дорогам к озеру...
Эта пара живет на хуторе и разводит лошадей. Мы видели прекрасных коней в поле неподалеку. Ну и последняя история: после утренних шестидесяти километров под палящим солнцем, мы попросили воды у одного из фермеров, работавших в поле. Фермер не отрываясь от работы указал рукой на свой дом: "Идите и налейте на кухне". Офигеть!
Думаете, это мелочи? Но это ведь ни какая-то там Германия, это Финляндия здесь под боком, рядом с русской границей, и как другая планета!
Каким образом? Почему так?
Находясь там, я постоянно задавал себе эти вопросы. И мой внутренний патриотизм и мою национальную гордость постоянно подтачивало мерзкое чувство несостоятельности и ущербности. Вот та же природа по обе стороны границы, те же березки, сосенки, каменистые склоны и болота. Конечно, северная природа не самая удобная для взращивания разных культур и животноводства (так у нас обычно оправдываются), но в Финляндии поля распаханы, везде хутора с прекрасным хозяйством. Люди разводят лошадей, кто-то коз и коров. Везде почтовые ящики со свежими газетами. Дома не заперты. Чистота на дорогах – ни мусора, ничего. У каждого озера лодки и домики для барбекю общего пользования. В городах покрупнее велодорожки, никак не пересекающиеся с автомобильными. Полицию за всю поездку мы не видели ни разу...
Общее ощущение, что явно нация взяла и сделала все под себя, для своего кайфа и удобства. Природа не угроблена – за одну короткую поездку можно увидеть зайцев, лис, сов. У нас, к примеру, за десять лет я один раз только встретил лису. Зато полицию с многочисленными КПП в приграничных областях встречаю постоянно. Пять раз проверяли паспорт, начиная с Лесогорска. Интересно, зачем?
Два раза пытались сознательно напугать или сбить на машине. Натравливали собак. Я уже ничему не удивляюсь, много лет путешествую по России.
Но к иллюстрации рассказа о Финляндии приведу несколько коротких свежих эпизодов "российского гостеприимства" (из множества) за этот только-только начавшийся велосезон.
На майские ездили недалеко от Хийтолы по северному берегу Ладоги, увидели пожар в полях и одиноко стоящий домик, к которому подбирался огонь. Поехали по дорожке к домику предупредить о надвигающейся опасности. Выбежала бабка и не дав нам рта раскрыть сразу: "Что вы тут забыли? Это дорога не проезжая. Убирайтесь вон!!!". Сказали, что предупредить о пожаре за домом. Поджала губы: "Посмотрим. А вы уезжайте".
Второй эпизод: прокололся, отстал от товарищей, пытался застопить машину, чтобы уточнить маршрут. Я простоял час, проехало мимо около сорока машин, прежде чем остановилась раздолбанная девятка, и та с ветераном войны, глухим на одно ухо, который все-таки помог.
И третий эпизод: под Каменогорском — выехали из дичайшего леса к какой-то усадьбе с фонтанами и с красивым домом — решили спросить о том, куда дальше ведет дорога — выскочил жирный хозяин со свинячими глазками, в которых так и читается вечный застрявший страх, что вот даже спрятавшись в этой глуши с наворованными деньгами, его рано или поздно найдут и спросят "Откуда?". И конечно из его глотки вырвались вместо приветствий сразу угрозы: "Что вы тут ездите? Сейчас собак спущу. Пошли вон!".
Вот такой вот контраст, вот такое "гостеприимство".
Из-за этого, путешествуя по Финляндии, я думал в основном о нашей с вами родине. И когда ехал обратно, уже в Ленинградской области, по-другому смотрел вокруг — на эти свалки, мусор, разруху...
Обращал внимание, что нет ни одного вспаханного поля по дороге. В основном или пустые деревни или грязнущие заводы и комбинаты (привет Светогорск!) или частные дома с припаркованными джипами и высоченными заборами, вокруг которых свалка из мусора, валяющихся шин и прочей нечисти.
Все подходы к озерам загажены так, что страшно подойти. А чаще не подойти по другой причине — все озера и даже весь север Ладоги нелегально застроены. У всех собаки и джипы. А места общего пользования с таким количеством мусора, что сколько мы не пытались его вывозить на своих велосипедах, иногда по три дня вытаскивая мусорные мешки — он неиссякаем.
Что говорить, если даже таможенная, еще закрытая, территория с русской стороны в Брусничном — загажена так, что словами не описать. Вот и вопрос: как с этим жить?!..

Александр Старостин
 
FireflyДата: Четверг, 25.07.2013, 09:05 | Сообщение # 128
Группа: Гости





О НАЦИОНАЛЬНОМ ВОПРОСЕ, ИЛИ ИСТИННО РУССКИЙ АКТИВ

Замечательный кинорежиссер Михаил Ильич Ромм всю жизнь любил рассказывать и делал это блестяще. В домах, где он бывал, шутили: «Приглашаем вас сегодня не на чай, а на Ромма».
И однажды он начал пробовать наговаривать свои новеллы-рассказы на магнитофон, поначалу стесняясь даже самого себя, а еще больше — магнитофона...
«Бесконечно интересные, маленькие законченные шедевры», — такова была реакция первых слушателей. Материал получился настолько острый, что автору стало очевидно: он создает книгу «в стол». Но Ромм был уверен: рано или поздно «Книга устных рассказов» обязательно дойдет до своего читателя или слушателя. И вот что поражает: прошло столько лет с момента диктовки этих рассказов, а они до сих пор не потеряли своей остроты.

До сорок третьего года, как известно, не было у нас, товарищи, антисемитизма. Как-то обходилось без него.

Ну, то есть, вероятно, антисемиты были, но скрывали это, так как-то незаметно это было.

А вот с сорок третьего года начались кое-какие явления. Сначала незаметные. Например, стали менять фамилии военным корреспондентам: Канторовича — на Кузнецова, Рабиновича — на Королева, а какого-нибудь Абрамовича — на Александрова. Вот, вроде этого.

Потом вообще стали менять фамилии.

И потом еще появились признаки. Появились ростки. Стал антисемитизм расти. Вот уже какие-то и официальные нотки стали проскальзывать.

Ну вот. Примерно в это время послал я редактора в Алма-Ату на студию объединенную — там «Ленфильм» и «Мосфильм» объединились.

Художественным руководителем студии был Эрмлер, его заместителями — Трауберг и Райзман. Ну, очевидно, не очень это тактично было сделано с точки зрения этого вопроса.

А я был тогда художественным руководителем Главка. Послал я туда редактора. Он возвращается, показывает мне отчет.

А в отчете — все про Пырьева: заместитель художественного руководителя Иван Александрович Пырьев распорядился, Иван Александрович отменил, Иван Александрович дал указание, товарищ Пырьев начал, товарищ Пырьев кончил, товарищ Пырьев сделал замечание и так далее, и все в том же роде.

Я говорю:

— При чем тут Пырьев? И когда это он стал заместителем художественного руководителя?

Тот глядит мне в глаза спокойно так и говорит:

— А разве вы не знаете, он назначен...

Я говорю:

— Официально?

— Да пока как будто бы не официально. Только я приказа не видел, но это факт.

Я говорю:

— Ну, пока я не получу приказа, извольте считать художественным руководителем Эрмлера, а заместителями — Райзмана и Трауберга, и в этом стиле переделайте. Перепишите и покажите мне.

Тот глядит на меня таким спокойным небесно-голубым взглядом и говорит:

— Это ваш приказ, Михаил Ильич?

Я говорю:

— Да, приказ.

— Хорошо, переделаю.

Назавтра вызываю я его:

— Переделали отчет?

— Нет, не успел. Работаю, — говорит. И опять глядит на меня таким каким-то загадочным небесным взглядом.

— Ну ладно, даю вам срок последний до завтра.

Назавтра прихожу, вызываю его:

— Где отчет?

Он говорит:

— А вы почту сегодняшнюю, Михаил Ильич, читали?

И показывает мне приказ: назначить художественным руководителем Алма-Атинской объединенной студии Пырьева. А заодно в том же приказе мне письмишко от Ивана Григорьевича Большакова, где он сообщает мне, что вот, значит, вы, Михаил Ильич, много раз просили освободить, тяготились вы руководящей работой... Так вот, мы решили вас освободить, вернуть на творческую работу и предлагаем вам вместе с Ивановским делать оперу «Садко», используя остатки костюмов и декораций от «Ивана Грозного».

Ну, «Садко» я, естественно, ставить не стал, а дела сдал...

К тому времени ростки уже сильно взошли — садовник у нас, как известно, был образцовый, — так что все, что росло, — вырастало.

Я поехал в Москву объясняться с Иваном Григорьевичем, а перед этим еще написал громадное письмо Сталину, жаловался на эти обстоятельства, говорил, что вот, можно подумать, что у нас в стране имеются явления антисемитизма. Дорогой Иосиф Виссарионович, обратите на это внимание и прочее, дорогой Иосиф Виссарионович, помогите...

Приехал я в Москву, а в Москве уже застал совсем другую обстановку. Большаков разговаривает со мной уже более чем строго.

Ну, тут пришлось мне выбирать тему для работы, неважно, а главное, предложено мне работать в Ташкенте, а не в Москве, — кончить картину только разрешено было в Москве.

И узнаю я, что в Москве организуется «Русфильм», — сообщил мне это один директор группы:

— Михаил Ильич, у нас тут организуется «Русфильм». На «Мосфильме» будут работать только русские режиссеры.

Иду я опять к Большакову. Говорю:

— Кто будет работать на «Мосфильме»?

Он мне говорит:

— Ну что ж, будут работать товарищи Васильевы, Александров, Иван Александрович Пырьев, Пудовкин, ну-те-с, Бабочкин, Довженко, — ну еще там кто-то, их перечисляет.

Я говорю:

— А по какому вы признаку отбираете на «Мосфильм» людей? Интересно знать.

Он говорит:

— Х-м, вот по какому. Вот судите сами, по какому признаку.

Я пошел к Александрову, в Центральный Комитет партии. Георгий Федорович Александров был тогда завотделом агитации и пропаганды. И говорю ему:

— Вот я посылал письмо.

Он говорит:

— А вот оно у меня лежит.

Письмо все исчеркано синим карандашом, вопросительные и восклицательные знаки поставлены, и внизу резолюция: «Разъяснить».

Ну, стал мне Александров разъяснять.

Я взбесился, встал. Александров был человек вежливый, тоже встал.

Я сел. Он сел.

Я встал. Он встал.

Я говорю:

— Вы меня извините, Георгий Федорович, я не могу сидеть, я нервный человек. А вы можете ведь сидеть.

Он говорит:

— Нет, я не могу сидеть, когда гость стоит.

Ну, так вот полтора часа мы и простояли друг против друга.

Я кричу, а он мне очень спокойно разъясняет. Что он мне разъяснял — уж не помню. Ну, во всяком случае, обещал, что вернет на «Мосфильм» меня, Эйзенштейна, еще там кое-кого.

С этим уехал я в Ташкент.

Ну, не буду уж рассказывать остальных историй — как меня Юсупов в Москву отправлял, очень интересный разговор с Юсуповым, разные другие дела.

Через год приехал я в Москву уже с полкартиной «Человек 217», а тут это уже все цветет пышным цветом таким, и, действительно, есть проект делать на студии «Мосфильм» — «Русфильм».

И в это время собирается актив.

Актив собрался, председательствовал Большаков, кто-то сделал доклад, уж не помню.
Центральным было выступление такого Астахова, имя-отчество я не помню. Хромой он был, уродливый, злой и ужасающий черносотенец. Был он директором сценарной студии. Вот тут вышел он, хромая, на трибуну и произнес великое выступление.

— Есть-де, мол, украинская кинематография, есть грузинская, есть армянская, есть казахская. А русской до сих пор не было. Только отдельные явления были. И теперь нужно создавать русскую кинематографию. И в русской будут работать русские кинорежиссеры. Вот, например, Сергей Аполлинарьевич Герасимов. Это чисто русский режиссер.

Не знал бедный Астахов, что у Герасимова-то мама еврейка. Шкловский у нас считался евреем, потому что отец у него был раввином, а мать поповна, а Герасимов русский, потому что Аполлинарьевич. А что мама — еврейка, это как-то скрывалось.

— Вот Сергей Аполлинарьевич Герасимов. Посмотрите, как актеры работают, как все это по-русски. Или, например, братья Васильевы, Пудовкин (и так далее, и так далее). Это русские режиссеры, и от них Русью пахнет, — говорит Астахов, — Русью пахнет. И мы должны собрать эти русские силы и создать русскую кинематографию.

Вслед за ним выступил Анатолий Головня. Тот тоже оторвал речугу, так сказать, — главным образом на меня кидался.

Вот есть, мол, режиссеры и операторы, которые делают русские картины, но они не русские. Вот ведь и березка может быть русская, а может быть не русской,— скажем, немецкой. И человек должен обладать русской душой, чтобы отличить русскую березку от немецкой. И этой души у Ромма и Волчека нету. Правда, в «Ленине в Октябре» им удалось как-то подделаться под русский дух, а остальные картины у них, так сказать, французским духом пахнут.

Он «жидовским» не сказал, сказал «французским». А я сижу, и у меня прямо от злости зубы скрипят.

Правда, после Головни выступил Игорь Савченко — прекрасный парень, правда, заикается, белобрысый такой был, чудесный человек. И стал он говорить по поводу национального искусства и, в частности, отбрил Головню так:

— К-о-о-гда я, — сказал он, — э... сде-е-лал пе-ервую картину «Га-армонь», пришел один человек и ска-азал мне: «Зачем ты возишься со своим этим де-дерьмом? С березками и прочей чепухой? Нужно подражать немецким экспрессионистам». Этот человек был Го-Го-Головня, — сказал Савченко под общий хохот.

Ну, конечно, ему сейчас же кто-то ответил, Савченке. Так все это шло, нарастая, вокруг режиссеров, которые русским духом пахнут.

Наконец, дали слово мне. Я вышел и сказал:

— Ну что ж, раз организуется такая русская кинематография, в которой должны работать русские режиссеры, которые русским духом пахнут, мне, конечно, нужно искать где-нибудь место. Вот я и спрашиваю себя: а где же будут работать автор «Броненосца «Потемкин», режиссеры, которые поставили «Члена правительства» и «Депутата Балтики», — Зархи и Хейфиц, режиссер «Последней ночи» Райзман, люди, которые поставили «Великого гражданина», Козинцев и Трауберг, которые сделали трилогию о Максиме, Луков, который поставил «Большую жизнь»? Где же мы все будем работать? Очевидно, мы будем работать в советской кинематографии. Я с радостью буду работать с этими товарищами. Не знаю, каким духом от них пахнет, я их не нюхал. А вот товарищ Астахов нюхал и утверждает, что от Бабочкина, и от братьев Васильевых, и от Пырьева, и от Герасимова пахнет, а от нас не пахнет. Ну, что ж, мы, так сказать, непахнущие, будем продолжать делать советскую кинематографию. А вы, пахнущие, делайте русскую кинематографию.

Вы знаете, когда я говорил, в зале было молчание мертвое, а когда кончил, — раздался такой рев восторгов, такая овация, я уж и не упомню такого. Сошел я с трибуны — сидят все перепуганные. А вечером позвонил мне Луков и говорит:

— Миша, мы все тебе жмем руку, все-все тебя обнимаем.

Назавтра на актив уже понасыпало все ЦК. Стали давать какой-то осторожный задний ход. Не очень, правда, крутой, но все-таки задний ход. И окончательное смягчение в дело внес Герасимов. Он произнес обтекаемую, мягкую речь, что, мол-де, товарищи, Астахов, разумеется, имел в виду не национальную принадлежность, а национальный характер искусства. И, так сказать, национальный характер искусства, ну, есть... Он имеет право на существование. И я понимаю волнение Михаила Ильича, понятное волнение, ну, тут вопрос гораздо сложнее, гораздо глубже и сложнее тут вопрос — национального характера, — чем вопрос национального искусства. И так далее и в том же духе.

Закончился актив. Мне говорят: «Ну, теперь тебя, Миша, с кашей съедят!»

Дня через три мне звонок. Звонит Григорий Васильевич Александров, не Григорий Федорович, а Григорий Васильевич, и говорит:

«Михаил Ильич, я вас поздравляю. Вам присвоена персональная ставка».

Я говорю: «Кем и как?»

— «А вот мы были с Иван Григорьевичем в ЦК, докладывали товарищу Маленкову список режиссеров, которым присваивается персональная ставка, это, значит, Эйзенштейн, Пудовкин, Чиаурели и еще несколько фамилий. А дальше Маленков говорит: «А где же Ромм? Имейте в виду, товарищи, что он не только хороший режиссер, но еще и очень умный человек». А Иван Григорьевич говорит: «Да мы его хотели во вторую очередь». Тут Маленков не выдержал и резко так: «Нет. В первую надо».

И получил я неожиданно за это выступление персональную ставку.

Вот как это вдруг обернулось. Но от этого с этим вопросом легче не стало.
 
ПинечкаДата: Вторник, 30.07.2013, 06:39 | Сообщение # 129
мон ами
Группа: Администраторы
Сообщений: 1087
Статус: Offline
...Главный шаблон, который удалось разорвать «Последнему из великих силачей», заключался в том, что хилый от рождения еврейский мальчик из Польши якобы может выступать на сцене только с музыкальным инструментом
Йоссель Лейб Гринштейн появился на свет в городе Сувалки 15 июля 1893 года в семье нищего богослова, за три месяца до положенного природой строка, когда мама Хая, неся воду из колодца, споткнулась и упала на пороге хибары. Ребенок при рождении весил меньше двух килограммов, а его семья слыла чуть ли не самой бедной в городе. Чудом вообще выжив, чем удивил всех местечковых лекарей, Йоссель все детство проходил в задохликах, и к четырнадцати годам едва дорос до полутора метров роста (группа врачей вынесла ему вердикт – он умрет от туберкулеза)...
В 1907 году в Сувалки приехал русский «Цирк братьев Исаковых» и Гринштейну попалась на глаза афиша с изображением циркового тяжеловеса, силача по прозвищу Чемпион Воланко. Точеная статура артиста ошеломила хлипкого мальчишку и, поскольку денег не было, он решил пройти на шоу без билета с черного хода. Где его поймали и сильно избили. Йоссель пополз домой на четвереньках, но через несколько метров уткнулся носом в громадину Чемпиона Воланко лично. Цирковой силач пожалел мальчика и после продолжительной беседы стал учить Гринштейна, как правильно питаться, тренироваться и не мириться с судьбой.
Меньше чем за два года Гринштейн, честно соблюдая тренировочный режим, из хилого хлопца сделался атлетом с железной мускулатурой. Он вернулся из турне в Польшу, стал профессионально заниматься и зарабатывать борьбой и вскоре женился на девушке по имени Лия. Из-за пришедшей в захолустье империи моды на еврейские погромы молодая семья Гринштейнов приняла решение эмигрировать в Штаты, в Техас, где юный силач переименовался в Джозефа, или просто Джо, и поступил на работу в портовые доки, в вольное время прирабатывая борцом по прозвищу «Малыш Гринштейн».
В 1914 году у жены Гринштейна Лии завелся безответный поклонник, который додумался выстрелить Джозефу в лоб с расстояния 10 метров. Ударившись о череп молодого борца, пуля… сплющилась, не причинив Джозефу никакого вреда — в больнице он провел всего пару часов, и то в роли «выставочного» феномена. Польщенный вниманием к своим необычным способностям, Гринштейн разработал комплекс силовых трюков, позволяющих не только кормить семью, а и совершенствовать познания о скрытых силах тренированного организма. В том же году «малыша Гринштейна» не стало — на афишах его сменил силач невысокого роста с недюжинным псевдонимом «The Mighty Atom» («Могучий Атом»). Ну, то есть, маленький, да удаленький.
Нью-Йорк, шел 1939 год, маленький еврейский джентльмен прогуливался по улицам города. Вероятнее всего, он направлялся куда-то по делу, что могло иметь или же, напротив, не иметь ничего общего с его еврейством – в конце концов, мы тут не для того, чтобы делать какие-то предположения.
И вот, в какой-то момент он замечает вывеску «Вход собакам и евреям воспрещен». Он весь вскипел от гнева и бросился на поиски лестницы...
По возвращении, он сорвал вывеску со стены и бросил ее на землю, где она упала… прямо к ногам 20, или около того, разгневанных нацистов, наблюдавших за происходящим снизу.
Да, здание это являлось штаб-квартирой нацистов, оно просто кишело жестокой нацистской сволочью. Они выбили из-под ног этого маленького человека лестницу и окружили его со всех сторон. В одном не было сомнения: Кому-то не избежать этой драки.
И этим «кем-то» были те самые 20 нацистов.
И все потому, что наш миниатюрный герой, между тем, был самым сильным человеком в мире.
Джозеф Гринштейн, или как его называли, Могучий Атом, был цирковым тяжелоатлетом, и поэтому его желание выбить дурь из каждого нациста, к которому он только мог приложить свои маленькие ручки, было вполне объяснимо. Он поколотил более десятка мужчин, ломая им руки, носы и ноги.
После разразившегося скандала, Джо был арестован и предан суду, где ему были предъявлены обвинения в десятках случаев нанесения побоев. Судья, который с трудом мог представить себе, что один человек в состоянии совершить такое, поинтересовался у арестовавшего его офицера, все ли участвовавшие в драке мужчины находились перед ним. Конечно, как он полагал, у Джо были сообщники, которые просто скрылись с места происшествия.
И, как и ожидалось, офицер ответил: «Нет, не все».
Затем, прежде чем судья, самодовольно кивая, вынес свой вердикт, офицер пояснил, что к тому моменту еще полдюжины нацистов находились в больнице и просто были не в состоянии явиться на заседание. Более того, продолжил офицер, именно мужчины напали на Джо, и никак иначе.
А на вопрос – почему, офицер сделал простое предположение: «Они нацисты» ...
Дело было немедленно закрыто и все свидетельства были переданы в специально созданное государственное хранилище, где и по сей день хранятся и другие легендарные документы, которые никогда не увидят свет.
Специально отмечаем, что в момент, когда Гринштейн навешал фашистам, ему было 46 лет.
Несмотря на то, что его рост был всего лишь 163 см, а вес около 64 кг, Гринштейн стал одним из сильнейших тяжеловесов 20 века. И вот лишь некоторые примеры его силовых достижений:
- он мог голыми руками пробить гвоздями доску толщиной 6 см.
- лежа на гвоздях, он мог удерживать на своей груди 14 музыкантов из джаз-бенда.
- он мог менять покрышки на машине без применения каких-либо инструментов.
- он мог разорвать целых три, скрепленных между собой, цепи лишь силой своей груди.
- он мог разогнуть железный стержень или подкову, держа один конец зубами и зафиксировав другой в тисках.
- он мог разогнуть арматурный стержень толщиной более 1 см своими волосами.
- он мог перекусывать зубами пополам гвозди (а также проделывал это с 25-центовой монетой).
- Гринштейн неоднократно демонстрировал силу своих волос, так однажды на глазах у изумленной публики, привязав волосы к грузовику с пассажирами, тащил его за собой. Он мог противостоять самолетной тяге силой своих волос! За эти достижения про него даже говорили – человек, волосы которого могут удерживать ревущие самолеты. Данное достижение было документально подтверждено 29 сентября 1928 года, действие происходило в аэропорту Буффало, о чем была опубликована статья в местной газете...
Несколько раз он был представлен в телевизионном шоу «Ripley’s Believe It Or Not», а в 1976 году он попал в Книгу Рекордов Гиннеса.
В свои более поздние годы он занимался продажей мыла с кокосовым маслом, а также эликсиров здоровья на различных ярмарках и фермерских рынках. Он путешествовал на своем грузовичке с открытыми окнами, чтобы продемонстрировать свою обширную коллекцию газетных вырезок и цитат общественных деятелей и организаций. Мэр Нью-Йорка Фьорелло Ла Гуардиа подписал Гринштейну благодарственное письмо за его участие в подготовке сотрудников городского полицейского управления (В годы Второй Мировой Войны Гринштейн на добровольных началах преподавал вспомогательным отрядам полиции Нью-Йорка джиу-джитсу. Это было задолго до того, как этот вид боевого искусства получил популярность в Америке).
Йоссель (Джозеф) Гринштейн продолжал сценические выступления до старости. 11 мая 1977 года Могучий Атом дал последнее шоу в «Мэдисон Сквер Гарден», выйдя на люди в кожаном жилете с вышитой Звездой Давида. В тот вечер он, как обычно, под овации поклонников гнул подковы и забивал пальцами гвозди.
Так он поздравил с первым днем рождения своего правнука.
Джозеф Гринштейн скончался от рака 8 октября 1977 года.
Историю его жизни поведал Эд Спильман в своей книге «Могучий Атом»...
 
shutnikДата: Вторник, 30.07.2013, 11:32 | Сообщение # 130
дружище
Группа: Друзья
Сообщений: 394
Статус: Offline
читал об этом давно, ещё в "докомпьютерное" наше время...
Спасибо за знакомство с нашей историей!
 
shutnikДата: Пятница, 09.08.2013, 09:22 | Сообщение # 131
дружище
Группа: Друзья
Сообщений: 394
Статус: Offline
всё относительно или ... "разговоры о литературе"

Мальчик из московской интеллигентной семьи, играя в футбол с дворовыми мальчишками, случайно разбил мячом окно.
Из сторожки вылетел разъярённый дворник с метлой и помчался за мальчиком. Мальчик бежал и думал:
«Ну зачем я пошёл во двор, зачем мне нужен был этот дурацкий футбол?! Я же из интеллигентной семьи, люблю играть на скрипке и читать умные книги. И вот нате – убегаю от какого-то паршивого дворника с метлой. Живи я на Кубе, не бегал бы от дворника, а беседовал бы сейчас с великим американским писателем Эрнестом Хемингуэем о литературе…».
А в это самое время великий американский писатель Эрнест Хэмингуэй сидел за стаканом рома в грязном кубинском кабаке и думал:
«Господи, ну что я здесь делаю?! Как здесь противно! Потные женщины и потные негры, жара, тёплый ром, грязь. Жизнь уходит сквозь пальцы.
Сидел бы мы сейчас в Париже, с моим другом, великим французским писателем Андре Моруа, пили бы абсент в кафе на Монмартре, любовались бы Эйфелевой башней, разговаривали бы о литературе…».
В это самое время великий французский писатель Андре Моруа сидел в кафе на Монмартре, пил дешёвое вино и думал:
«Чёртов Париж… Шлюхи, липкие столики, бесконечный и надоедливый шансон… Эта уродливая Эйфелева башня, эта грязь на улицах и вонь… А мог бы сидеть сейчас в Москве с великим русским писателем Андреем Платоновым, пить водку и разговаривать о литературе…»
А в это самое время, в Москве, великий русский писатель Андрей Платонов, размахивая метлой, бежал по двору за мальчиком из московской интеллигентной семьи, случайно разбившим мячом окно и думал:
"Догоню — убью нахрен!"


Сообщение отредактировал shutnik - Пятница, 09.08.2013, 09:23
 
sINNAДата: Пятница, 09.08.2013, 09:32 | Сообщение # 132
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 433
Статус: Offline
Здорово!!!
 А кто  автор??!
 
shutnikДата: Пятница, 09.08.2013, 14:43 | Сообщение # 133
дружище
Группа: Друзья
Сообщений: 394
Статус: Offline
в сети без авторства найдено и не мною, увы...
 
sINNAДата: Пятница, 09.08.2013, 17:34 | Сообщение # 134
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 433
Статус: Offline
Ясно.  Очень  понравилось!
 
ПинечкаДата: Пятница, 16.08.2013, 05:45 | Сообщение # 135
мон ами
Группа: Администраторы
Сообщений: 1087
Статус: Offline
 история одной судьбы или ... недавнее  прошлое:

http://kruglov-s-g.livejournal.com/1162355.html
 
ВСТРЕЧАЕМСЯ ЗДЕСЬ... » Наш город » ... и наша молодость, ушедшая давно! » линия жизни... (ДИНА РУБИНА И ДРУГИЕ)
Страница 9 из 21«1278910112021»
Поиск:

Copyright MyCorp © 2017
Сделать бесплатный сайт с uCoz