ПИЛИГРИМЫ Мои мечты и чувства в сотый раз идут к тебе дорогой пилигримов. В. Шекспир
Мимо ристалищ, капищ, мимо храмов и баров, мимо шикарных кладбищ, мимо больших базаров, мира и горя мимо, мимо Мекки и Рима, синим солнцем палимы, идут по земле пилигримы. Увечны они, горбаты, голодны, полуодеты, глаза их полны заката, сердца их полны рассвета. За ними ноют пустыни, вспыхивают зарницы, звезды встают над ними, и хрипло кричат им птицы: что мир останется прежним, да, останется прежним, ослепительно снежным и сомнительно нежным, мир останется лживым, мир останется вечным, может быть, постижимым, но все-таки бесконечным. И, значит, не будет толка от веры в себя да в Бога. ...И, значит, остались только иллюзия и дорога. И быть над землей закатам, и быть над землей рассветам. Удобрить ее солдатам. Одобрить ее поэтам.
Sie liebten sich beide, doch keiner Wollt'es dem andren gestehn.* Heine
Они любили друг друга так долго и нежно, С тоской глубокой и страстью безумно-мятежной! Но, как враги, избегали признанья и встречи, И были пусты и хладны их краткие речи.
Они расстались в безмолвном и гордом страданье И милый образ во сне лишь порой видали. И смерть пришла: наступило за гробом свиданье... Но в мире новом друг друга они не узнали.
*Они любили друг друга, но ни один не желал признаться в этом другому. М.Ю. Лермонтов
Сообщение отредактировал shutnik - Пятница, 30.03.2012, 14:15
Так как приведённый выше перевод Лермонтова не зря называется "вольным", то приведу другой, более близкий к немецкому оригиналу:
Они любили друг друга,
Но каждый упорно молчал:
Смотрели врагами, но каждый
В томленьи любви изнывал.
Они расстались — и только
Встречались в виденьи ночном.
Давно они умерли оба —
И сами не знали о том.
Перевод А. Фета (стоит отметить, что Фет, в отличие от Лермонтова, знал немецкий язык, ведь его мать, Каролина Фёт, была немкой и приехала в Россию из Германии)
Сообщение отредактировал MIXAIL - Суббота, 31.03.2012, 22:40
Быть мальчиком твоим светлоголовым - О, через все века! За пыльным пурпуром твоим брести в суровом Плаще ученика. Угадывать сквозь всю людскую гущу Твой вздох животворящ, Душой, дыханием твоим живущий, Как дуновеньем - плащ.
Победоноснее царя Давида Чернь раздвигать плечом, От всех обид, от всей земной обиды Укрыть тебя плащом. Быть между спящими учениками Тем, кто во сне не спит. При первом чернью занесенном камне - Уже не плащ, а щит.
О, этот стих не самовольно прерван - Нож чересчур остер - И дерзновенно усмехнувшись - первым Взойти на твой костер.
Сияла ночь. Луной был полон сад. Лежали Лучи у наших ног в гостиной без огней. Рояль был весь раскрыт, и струны в нем дрожали, Как и сердца у нас за песнею твоей.
Ты пела до зари, в слезах изнемогая, Что ты одна - любовь, что нет любви иной, И так хотелось жить, чтоб, звука не роняя, Тебя любить, обнять и плакать над тобой.
И много лет прошло, томительных и скучных, И вот в тиши ночной твой голос слышу вновь, И веет, как тогда, во вздохах этих звучных, Что ты одна - вся жизнь, что ты одна - любовь,
Что нет обид судьбы и сердца жгучей муки, А жизни нет конца, и цели нет иной, Как только веровать в рыдающие звуки, Тебя любить, обнять и плакать над тобой!
***
Солнца луч промеж лип был и жгуч и высок, Пред скамьей ты чертила блестящий песок, Я мечтам золотым отдавался вполне,- Ничего ты на всё не ответила мне.
Я давно угадал, что мы сердцем родня, Что ты счастье свое отдала за меня, Я рвался, я твердил о не нашей вине,- Ничего ты на всё не ответила мне.
Я молил, повторял, что нельзя нам любить, Что минувшие дни мы должны позабыть, Что в грядущем цветут все права красоты,- Мне и тут ничего не ответила ты.
С опочившей я глаз был не в силах отвесть,- Всю погасшую тайну хотел я прочесть. И лица твоего мне простили ль черты? - Ничего, ничего не ответила ты!
Я не люблю иронии твоей. Оставь ее отжившим и не жившим, А нам с тобой, так горячо любившим, Еще остаток чувства сохранившим,- Нам рано предаваться ей!
Пока еще застенчиво и нежно Свидание продлить желаешь ты, Пока еще кипят во мне мятежно Ревнивые тревоги и мечты - Не торопи развязки неизбежной!
И без того она не далека: Кипим сильней, последней жаждой полны, Но в сердце тайный холод и тоска... Так осенью бурливее река, Но холодней бушующие волны...
Наум Хаймович Паскару родился 1 мая 1957 года в городе Кишиневе. До 2000 г. жил в Израиле (г. Реховот), затем перебрался в Торонто. Окончил Ленинградский политехнический институт им. М.И.Калинина (1980). По образованию — инженер-механик. Окончил музыкальную школу по классу фортепиано. Играет на фортепиано и 6-струнной гитаре. Пишет стихи и песни на свои стихи. Первая песня "Камер-юнкера" (1978). Исполняет свои песни с 1979 г. Лауреат конкурса "Весенняя капель" (Ленинград, 1979), фестивалей в Тирасполе (1979), Минского фестиваля (1980). Были отмечены песни "Артист", "Притча о барабане и органе", "Дневник Тани Савичевой". Любимый автор Ю.Кукин, исполнитель — А.Брунов. С 1979 г. член питерского КСП "Меридиан".
Якову Когану
Нас уже не свернуть с пути и уже не вернуть обратно. Мы с тобою у той черты, а вернее - за той чертой, - За которой ни ты, ни я, но единственно - Леди Правда - Разбирает на свой манер листы наших черновиков.
Полагая отнюдь не всё одинаково высечь в камне, Одаряя отнюдь не всех благосклонным своим "О, да!" Но по счастию рядом с ней непременная Леди Память Выставляет свои посты перед каменным "никогда".
И пока остаётся шанс повидаться на этом свете, Мы ломаем над той и той наши перья и наши лбы, Лишь бы что-то осталось им, этим непостижимым леди. Им обеим. Хоть что-нибудь. Хоть одной. Хоть осталось бы.
Посредине лета высыхают губы. Отойдем в сторонку, сядем на диван. Вспомним, погорюем, сядем, моя Люба, Сядем посмеемся, Любка Фейгельман!
Гражданин Вертинский вертится. Спокойно девочки танцуют английский фокстрот. Я не понимаю, что это такое, как это такое за сердце берет?
Я хочу смеяться над его искусством, я могу заплакать над его тоской. Ты мне не расскажешь, отчего нам грустно, почему нам, Любка, весело с тобой?
Только мне обидно за своих поэтов. Я своих поэтов знаю наизусть. Как же это вышло, что июньским летом слушают ребята импортную грусть?
Вспомним, дорогая, осень или зиму, синие вагоны, ветер в сентябре, как мы целовались, проезжая мимо, что мы говорили на твоем дворе.
Затоскуем, вспомним пушкинские травы, дачную платформу, пятизвездный лед, как мы целовались у твоей заставы, рядом с телеграфом около ворот.
Как я от райкома ехал к лесорубам. И на третьей полке, занавесив свет: "Здравствуй, моя Любка", "До свиданья, Люба!"- подпевал ночами пасмурный сосед.
И в кафе на Трубной золотые трубы,- только мы входили,- обращались к нам: "Здравствуйте, пожалуйста, заходите, Люба! Оставайтесь с нами, Любка Фейгельман!"
Или ты забыла кресло бельэтажа, оперу "Русалка", пьесу "Ревизор", гладкие дорожки сада "Эрмитажа", долгий несерьезный тихий разговор?
Ночи до рассвета, до моих трамваев? Что это случилось? Как это поймешь? Почему сегодня ты стоишь другая? Почему с другими ходишь и поешь?
Мне передавали, что ты загуляла - лаковые туфли, брошка, перманент. Что с тобой гуляет розовый, бывалый, двадцатитрехлетний транспортный студент.
Я еще не видел, чтоб ты так ходила - в кенгуровой шляпе, в кофте голубой. Чтоб ты провалилась, если всё забыла, если ты смеешься нынче надо мной!
Вспомни, как с тобою выбрали обои, меховую шубу, кожаный диван. До свиданья, Люба! До свиданья, что ли? Всё ты потопила, Любка Фейгельман.
Я уеду лучше, поступлю учиться, выправлю костюмы, буду кофий пить. На другой девчонке я могу жениться, только ту девчонку так мне не любить.
Только с той девчонкой я не буду прежним. Отошли вагоны, отцвела трава. Что ж ты обманула все мои надежды, что ж ты осмеяла лучшие слова?
Стираная юбка, глаженая юбка, шелковая юбка нас ввела в обман.
До свиданья, Любка, до свиданья, Любка! Слышишь? До свиданья, Любка Фейгельман!