Дата: Воскресенье, 29.01.2012, 11:20 | Сообщение # 47
приятель
Группа: Друзья
Сообщений: 8
Статус: Offline
А ты? Входя в дома любые - И в серые, И в голубые, Всходя на лестницы крутые, В квартиры, светом залитые, Прислушиваясь к звону клавиш И на вопрос даря ответ, Скажи: Какой ты след оставишь? След, Чтобы вытерли паркет И посмотрели косо вслед? Или Незримый прочный след В чужой душе на много лет?
Когда бы не звезда, плывущая над нами, Не вихри фонаря в прохладе февраля, Едва ль моя душа могла бы временами Кормиться и кормить плодами словаря.
Когда бы не звезда, плывущая как рыба, Не вихри фонаря в распахе снежных шкур, Едва ль моя душа смогла бы сделать выбор — Сломать стереотип и предпочесть сумбур.
Когда бы не звезда, когда б не расстоянье От вихрей фонаря до этого огня, Едва ль моя душа была бы в состоянье Смутить, ошеломить и с толку сбить меня.
Едва ль, едва ль, едва ль событья с именами Не подняли бы шум в листве календаря, Когда бы не звезда, плывущая над нами, Не вихри фонаря в прохладе февраля.
Когда бы не звезда, плывущая над нами, Не вихри фонаря в прохладе февраля, Едва ль, едва ль, едва ль, на стебель меж камнями Душа моя была способна, как земля.
Я спросил у ясеня Где моя любимая Ясень не ответил мне Качая головой
Я спросил у тополя Где моя любимая Тополь забросал меня Осеннею листвой
Я спросил у осени Где моя любимая Осень мне ответила Проливным дождем
У дождя я спрашивал Где моя любимая Долго дождик слезы лил За моим окном
Я спросил у месяца Где моя любимая Месяц скрылся в облаке Не ответил мне
Я спросил у облака Где моя любимая Облако растаяло В небесной синеве
Друг ты мой единственный Где моя любимая Ты скажи где скрылася Знаешь где она
Друг ответил преданный Друг ответил искренний
Была тебе любимая Была тебе любимая Была тебе любимая
А стала мне жена
Я спросил у ясеня Я спросил у тополя Я спросил у осени...
Вл.Киршон
и несколько слов об авторе:
... песню «Я спросил у ясеня» написал Владимир Киршон, и это всё, что осталось от него в истории русской литературы. Между тем никаким поэтом Киршон, конечно, не был. Весь его поэтический багаж — несколько песенок к пьесам и еще одно рифмованное произведение, которое тоже оказалось бессмертным: во всяком случае, все, кто пишет о тридцатых годах, его упоминают: на шестнадцатом съезде ВКП(б) 28 июня 1930 года прорабатывали философа Алексея Лосева за «Диалектику мифа», основной доклад делал Каганович, он же обозвал книгу черносотенной. Оправдываясь, пропустивший ее цензор-коммунист сказал, что Лосев представляет «оттенок философской мысли», а Киршон, добивая Лосева и цензора, закричал с трибуны: «Нам пора за подобные оттенки ставить к стенке!» Смех, аплодисменты. Правда, биографы Лосева не без ехидства замечают, что к стенке спустя ровно восемь лет и один месяц — 28 июля 1938 года — встал Киршон, а Лосев отделался ссылкой и прожил 94 года... Владимир Киршон принадлежал к числу самых «партийно озабоченных» литераторов, над которыми откровенно издевались даже современники. «С хлебом вопрос абсолютно решен, его выпекает шекспекарь Киршон», — резвился пародист Александр Архангельский. Немирович-Данченко мучился, ставя этот непропечённый, вязкий «Хлеб» на сцене МХАТа, откуда стремительно вышибали всех более-менее приличных авторов. А всё потому, что Киршон был не просто драматургом, «создателем образа нового руководителя, большевика-ленинца», как писали о нем в советских энциклопедиях. Он был одним из руководителей страшного РАППа — Российской ассоциации пролетарских писателей, хотя понятия не имел о том, что Сталин планирует реставрировать империю, а пролетарской литературы терпеть не может. Предположить же, что РАПП разгромят, а его с Авербахом объявят троцкистами, он и вовсе не мог. Ведь так прорабатывал, стольких вытеснил из литературы, на стольких откровенно донес! Заметим, кстати, что, когда Киршона начали травить, Булгаков его… пожалел. Елена Сергеевна Булгакова в дневнике писала о том, что все-таки есть Бог, есть Немезида, — а муж её сочувствовал своему главному врагу, ибо понимал, что истребление истребителей не есть проявление гуманизма… Что самое поразительное — Киршон незадолго до ареста написал Сталину умоляющее письмо: «Я был слепцом… Товарищ Сталин, родной, помогите мне прозреть», — пожалуй, из всего написанного им это самое трагедийное произведение. Письма его к Сталину опубликованы в 2000 году. И Сталин его принял и даже успокоил, а через три месяца его взяли...и 28 июля 1938 года Киршон был расстрелян, о чем нигде не сообщалось гласно. Злорадствовать не хочется. Киршон был, конечно, очень плохим драматургом и явным доносчиком и не брезговал никакими средствами в борьбе с литературными врагами. Но какие-никакие идеи у него были, и был, как увидим, даже талант. Пусть сказался он в единственной песенке, оставшейся от самой проходной его пьесы «День рождения». Эту молодежную комедию он сочинил в тридцать пятом для вахтанговцев, и музыку к ней писал двадцатитрехлетний Тихон Хренников, будущий первый секретарь Союза композиторов СССР. Это была его вторая работа с вахтанговцами — после булгаковского «Дон Кихота». Так что первая песня на стихи «Я спросил у ясеня, где моя любимая» была сочинена в тридцать шестом, и был это дуэт молодых артистов Щукина и Кольцова. Щукин впоследствии прославился как лучший советский Ленин в фильмах Рома, но театральная Москва знала его как прекрасного комического артиста. - Ноты этой песенки у меня не сохранились, — рассказал Хренников. — Может, где-то в архиве Вахтанговского театра они есть? У меня было повеселей, чем у Таривердиева. Там это была ироническая песня…
В 1956-м Киршона реабилитировали, через год вышел однотомник его пьес. Пьесы стали ставить. Они были чудовищны, что в пятьдесят седьмом признавалось уже многими, — но песенку про ясень запомнил молодой режиссер Эльдар Рязанов, у которого вообще уникальная память на стихи. Он давно собирался вставить в какую-нибудь картину эту песню про несчастную любовь и двойную измену, но по настроению подошла она только к «Иронии судьбы». Музыку стремительно написал Микаэл Таривердиев, спел Сергей Никитин — и песня пошла в народ наряду с другими редкими, мало кому, кроме интеллигенции, известными стихами — цветаевским «У зеркала», кочетковской «Балладой о прокуренном вагоне» и ахмадулинским «По улице моей который год».
С тех пор число пародий на «Я спросил у ясеня» перевалило за сотню. Автор этих строк на факультете с наслаждением орал посвящение нашему декану Засурскому: «Я спросил у Ясеня, где моя стипендия». Солдаты израильской армии с тем же удовольствием поют песню Юрия Липмановича «Я спросил у Ясира»... а сотрудники «Собеседника» — «Я спросил у Ясина», который ведет у нас экономическую колонку. Все эти категории населения знают и самую старую пародию — «Я спросил у ясеня, где моя любимая. Ясень не ответил мне, голову склонил. Я спросил у тополя, где моя любимая… Ты б ещё у тумбочки, идиот, спросил!»
Впрочем, песня Киршона оказалась пророческой. Всё-таки он родину любил, а её украли. И революцию любил и тоже не удержал... Была романтика, а стала сталинская пирамида. Была тебе любимая, а стала мне жена.
Всё приходит слишком поздно: Мудрость — к дряхлым, слава — к мертвым, Белой ночи дым беззвездный В небе, низко распростертом, — К нам с тобой, идущим розно. Все приходит слишком поздно: Исполнение — к желанью, Облегчение — к недугу. Опозданья, опозданья Громоздятся друг на друга... Сизый свет течет на лица, Купола, ограды, шпили... Снится, может? Нет, не снится. Вот он, город-небылица, Мы одни из прочной были — Взгляды тусклы, лица постны. Все приходит слишком поздно: К невиновным — оправданье, Осуждение — к убийце. Опозданья, опозданья, Век за них не расплатиться. А мечтали! Жадно, слезно Здесь, вдвоем — сквозь все запреты... Все приходит слишком поздно, Как пришло и это лето. Грустно невских вод теченье, Время дышит грузно, грозно. Слишком позднее прощенье... Все приходит слишком поздно.
Сообщение отредактировал sINNA - Суббота, 25.02.2012, 12:34
...может быть многие и знакомы с этим замечательным и-безусловно талантливым!-автором, которую мне хочется вам сегодня представить:
Уважаемый бог...
Уважаемый бог, я «пишу» это, глядя на стену твоего очага – подо мною Иерусалим. Я давно собиралась с тобой говорить откровенно, да немного мешает приросший со временем грим. Неудобно тебя отвлекать, ты, наверное, занят трудоёмким разделом уроков и всяческих благ, вон из Праги приезжий, из Лондона, наш из Рязани – у тебя и без местных просителей полный аншлаг. Разбирай, разбирай не спеша неподъёмную груду, мы ж как дети – нам всё разложи на добро и на зло. Я в сторонке, вот тут посижу, я просить и не буду, просто ветром попутным случайно сюда занесло...
Уважаемый бог, я нарочно с тобою без отчеств по понятному ряду достаточно веских причин, не подумай плохого – я помню, по классу пророчеств у тебя наивысший, к тому же, единственный чин. Мне с годами, скажу тебе правду, становится хуже, ты прости богохульство такое, но сам посмотри: это как-то нечестно – ты только один, и снаружи, а чертей у меня ровно тысяча бьётся, внутри, им давно надоело и тошно в таком гееноме, только некуда деться, для них это всё-таки дом; я сама, если честно, от этих своих антиномий невозможно устала, смеяться смеюсь, но с трудом.
Уважаемый бог, я забыла бумагу и ручку, я всегда забываю про главное в нужный момент, да и мне ни за что не пробраться сквозь эту толкучку, где торопится каждый оставить в стене документ. Ты прости мою спутанность мыслей и качество слога, я умею красиво и даже стихами могу, только слишком красиво под носом у бога – убого, а к творцу со своими стихами – вообще не в дугу. Ты прости, что срывала свои и чужие вериги, безоружен мой личный, ослабший теперь, бундесвер, что и в городе трёх мировых популярных религий не смогла отыскать ни одной из спасительных вер, что пришла к твоему очагу в несмываемом гриме... Утомила, наверно? Прости меня, дуру – пойду. Ну... счастливо тебе оставаться в Иерусалиме. И до встречи. На этом же месте. В грядущем году.
(Опыт автобиографии) Юлия Драбкина Родилась в 1977 году в Гомеле, Беларусь. Собиралась быть математиком, физиком или, на худой конец, актрисой, а в последний момент поступила на филологический факультет Гомельского государственного университета имени Ф.Скорины, о чём, кажется, и не жалею. Окончила университет в 1999-м и в 2000-м перебралась с семьёй в Израиль, где и живу по сей день. Преподавала английский язык в школе, на подготовительных курсах, работала переводчиком, в банке и на телевидении, а также в других местах, список которых продолжает расти. Стихи пишу от случая к случаю, ставки на них не делаю, но, когда получается что-то достойное, и людям нравится, радуюсь...
Дочери
Ты спи, малыш, я пока прибрала огнище нам, дай прикоснуться, тронуть губами лоб. Прости, у меня внутри двести лет не чищено, и память опять сбивается на галоп. Жара, июль, с компрессом лежу в простуде я, хлопочет бабушка: мейделе, выпей чай; представь, когда-то не было фотостудии, мы в ванной фотки делали, по ночам; Бианки, Пришвин, ёлочный блеск Сокольников и пионерская – вместо обычных зорь; там ровно в семь – зарядка для юных школьников; журнал с пластинкой, кажется, «Кругозор»; несёт река, так славно сидеть за вёслами, толпой в прохладной тьме разводить огонь (не думай, девочка, мама не стала взрослою: всё так же, ещё отчаянней – только тронь); в старушек, восседающих на завалинке, палили из самострелов, но звали «Вы»; а знаешь, мы с папой в детстве носили валенки, такую смешную обувь, без подошвы; чужие дачи, на спор берём забор, черны от ежевики, правим бандитский бал; теперь играем лишь в телефон испорченный, да что-то ещё осталось от вышибал; герои прошли в обход – на подъём легки – подальше от затянувшихся тиной мест; у взрослых свои кресты и другие нолики; и каждый ноль в одиночку несёт свой крест... Хамсин в окно, и скрип жалюзи – как ставеньки; головка, спросонья влажная, под рукой: не бойся, детка, мама не станет старенькой, запомни, детка, запомни меня такой...