Дата: Понедельник, 29.11.2021, 23:49 | Сообщение # 316
добрый друг
Группа: Пользователи
Сообщений: 261
Статус: Offline
КАЗУС ПРОКОФЬЕВА.
Сергей Прокофьев умер в один день со Сталиным, НО кончина «вождя народов» затмила уход музыканта. Все, кто хотел с ним проститься, шли в Дом композиторов, где проходила гражданская панихида, с комнатными цветами в горшках: других просто не было - все «достались» Сталину. Рядом с гробом стояла печальная и смиренная Мира Мендельсон - вдова. В то же самое время другая вдова Прокофьева - Лина Любера – привычно толкала бочку с помоями в женском лагере в поселке Абезь. И знать ничего не знала о том, что умер человек, которого она любила больше всех на свете. Долгое время этого имени - Каролина Кодина-Любера - не было ни в одной биографии Прокофьева. Ещё бы - не пристало одному из самых прославленных советских композиторов, шестикратному обладателю Сталинской премии, иметь жену-иностранку. А между тем именно с этой хрупкой испанкой, в которой бродило много «вражеской» крови - польской, французской и каталонской, - Сергей Прокофьев прожил долгих 20 счастливых лет. Но её безжалостно вычеркнули сначала из жизни композитора, а потом - даже из воспоминаний о нём... Оставили место лишь для «образцовой» Миры Мендельсон: выпускницы литературного института, комсомолки, дочери «старого большевика» Абрама Мендельсона и - по слухам - племянницы Лазаря Кагановича...
Каролина росла в музыкальной семье: отец - испанец Хуан Кодина и мать - полька Ольга Немысская - были певцами. И потому следили за музыкальными событиями Нью-Йорка, куда они перебрались из Испании. А в 1918 году гвоздём музыкальной программы «Большого Яблока» был как раз Прокофьев. Он выступал в знаменитом Карнеги-Холле. Манера его исполнения, собственные авторские вещи привели в восторг Ольгу Немысскую, и та буквально заставила свою дочь - начинающую певицу - познакомиться с Прокофьевым после концерта. Лина не слишком хотела идти за кулисы: да, ей понравилась его музыка, но сам долговязый 27-летний русский не слишком заинтересовал её.
Лине едва минул 21 год, но она прекрасно знала себе цену: ей, как две капли воды похожей на звезду немого кино Терезу Брукс, мужчины, проходящие мимо, подолгу смотрели вслед. Она знала пять языков, прекрасно пела. Понятно, почему ей не хотелось являться к Прокофьеву в качестве одной из восторженных поклонниц. Но пришлось капитулировать под материнским натиском. Лина хотела остаться незамеченной в толпе других барышень, но Прокофьев сразу выделил темноволосую девушку и пригласил войти. С этого всё и началось. Как он потом написал в своём дневнике, Лина «поразила меня живостью и блеском своих чёрных глаз и какой-то юной трепетностью. Одним словом, она представляла собой тот тип средиземноморской красоты, которая всегда меня привлекала». Очень скоро они уже дня не проводили друг без друга... Специально для своей Пташки - как Прокофьев прозвал Лину - он написал цикл из пяти песен. Потом были другие произведения. И они концертировали вместе - русский пианист и композитор Прокофьев и испанская меццо-сопрано Любера (в качестве творческого псевдонима она взяла фамилию бабушки по материнской линии). Каролина играючи выучила русский язык, а между гастролями они умудрились обвенчаться - 20 сентября 1923 года в баварском городке Этталь. В феврале 1924-го в их семье появился маленький Святослав. А спустя 4 года - второй сын - Олег. Хрупкую Пташку по-прежнему провожали взглядами мужчины. С годами она лишь похорошела, приобрела лоск. Её считали образцом элегантности в музыкальных кругах Парижа и Лондона, Нью-Йорка и Милана. Бальмонт посвящал ей стихи, Пикассо, Дягилев и Матисс высоко ценили её стиль, Стравинский и Рахманинов, несмотря на музыкальное соперничество с Прокофьевым, отдавали должное её голосу и, главное, - таланту совмещать три должности разом: певицы, светской дамы и композиторской жены.
В качестве последней она не только заботилась о быте Прокофьева, но и занималась организацией гастролей и связанных с ними частых переездов, вела переговоры, переводила: Она успевала делать всё играючи и красиво. По воспоминаниям сыновей Прокофьева, «мамино слово было решающим». Когда композитор надумал после затянувшихся на долгие 18 лет гастролей вернуться в СССР, именно Пташка поставила точку во всех этих сомнениях и метаниях. На Родине Прокофьеву обещали дать возможность писать музыку, ведь на Западе он, как и Рахманинов, и Стравинский, вынужден был откладывать сочинительство ради исполнительской деятельности: только так он мог зарабатывать. Лина, обожавшая мужа, прекрасно понимала: творчество для него - на первом месте. Значит, надо переезжать. В 1936 году семья Прокофьева вернулась в СССР. Дети пошли в англо-американскую школу. Лина заблистала на приемах в многочисленных посольствах - она всегда была в центре внимания. А Прокофьеву действительно позволили творить. Правда, недолго: очень скоро ему объяснили, в чем состоит задача советского композитора. И вот чуть ли не параллельно с «Ромео и Джульеттой» он пишет «Ленинскую кантату», сочиняет оперу об украинском колхозе – «Семен Котко»...
Видя, как редеет круг его друзей – тот арестован, этот пропал без вести, этот расстрелян, объявлен шпионом и т. д. и т. п., Лина даже не думает меняться: почему она должна перестать общаться со своими иностранными друзьями, посещать посольства, писать матери во Францию? Что это за глупости?.. В 1938-м Прокофьев уехал в Кисловодск - отдыхать. И едва ли не в первом письме отчитался: «Здесь за мной увивается очаровательная иудейка, но ты не подумай ничего плохого.» Лина и не подумала. А зря. Прокофьев не устоял перед преследованиями Миры Мендельсон. Их курортный роман перерос в роман постоянный. И в 1941 году композитор ушёл из семьи. Возможно, урони Пташка хоть одну слезу, он бы остановился: Но та «держала марку». Она не любила жаловаться. И терпеть не могла нытиков. Глядя на Лину, никто и подумать не мог, какие демоны разрывают её душу. Потому что с уходом Прокофьева она не смирилась ни на секунду, и ни на секунду не перестала его любить. Долгое время Лина была уверена, что их разрыв - лишь временный. Не устраивала скандалов, не обременяла просьбами. Но через несколько лет Прокофьев заговорил о разводе. Тут уж она встала на дыбы. Чего здесь было больше - любви, гордости или простого опасения за участь свою и детей? Она въезжала в СССР женой советского композитора. А кем она будет после развода с ним? Иностранной шпионкой? Врагом народа? В конце концов, умные люди объяснили Прокофьеву: брак с испанкой, зарегистрированный в Баварии, в СССР - недействителен. Так что он спокойно может жениться. Что композитор и сделал 15 января 1948 года... Через месяц после этой свадьбы Лину Кодину арестовали как иностранную шпионку и приговорили к 20 годам лагерей. О смерти своего мужа она узнала случайно: одна из таких же заключённых услышала по радио, что звучит концерт, посвящённый памяти Прокофьева. Сказала Лине. И тогда эта гордая женщина заплакала так, что охранники вынуждены были отпустить её с работы в барак. Она горько оплакивала человека, который оставил её одну с сыновьями в самый тяжёлый момент, который бросил её на произвол судьбы, и по вине которого она оказалась в лагерях... С Колымы Лина вернулась в 1956-м и по воспоминаниям современников, уже через два дня вновь являла собой образец элегантности. Заявила о своих правах на наследие композитора, тут-то и всплыло пикантное обстоятельство, получившее в юридической практике название «казус Прокофьева»: гений оставил после себя сразу двух вдов. Теперь, когда Сталина не стало, брак Прокофьева с Линой вновь стал законным. Лине и сыновьям досталось почти всё имущество... Она стремилась уехать на Запад и безрезультатно обращалась к Брежневу с просьбами дать ей возможность повидать престарелую мать, но только в 1974 году на одно из писем Лины, адресованное тогдашнему председателю КГБ Андропову, с просьбой разрешить ей на месяц выехать в Великобританию, чтобы повидать сына и внучку, пришёл ответ: через три месяца позвонили из ОВИРа и сообщили, что ей предоставлена трехмесячная виза для поездки в Великобританию. К этому времени ей было уже 77 лет. Она не вернулась. Но Лину никто не считал беженкой. Советские власти не хотели политического скандала, который возник бы, если бы вдова великого Прокофьева попросила политического убежища на Западе и потому советское посольство в Лондоне без проблем продлевало ей визу. На Западе Лина делила время между Лондоном и Парижем, куда впоследствии перебрался и старший сын с семьёй. Много времени она проводила в США и Германии. В Лондоне в 1983 году она основала Фонд Сергея Прокофьева, куда передала свой обширный архив, включавший переписку с мужем. Её без конца приглашали на юбилеи, фестивали, концерты, посвящённые композитору. Свой последний, 91-й день рождения Лина Прокофьева отпраздновала 21 октября 1988 года в больнице в Бонне, куда прилетели и её сыновья. Она была смертельно больна, но пригубила шампанского. Лину переправили в Лондон, в клинику имени Уинстона Черчилля, где она скончалась 3 января 1989 года. Записи с пением сопрано Лины Люберы не сохранились. Каролина Кодина-Любера прожила долгую жизнь, жизнь, которую она начала с начала в 77 лет... Много путешествовала, растила внуков. Но главное - она занималась переизданием музыкального наследия Прокофьева и делала всё, чтобы имя её великого мужа не было забыто на Западе. И его действительно там знают, помнят и любят.
Дата: Вторник, 30.11.2021, 12:39 | Сообщение # 317
неповторимый
Группа: Администраторы
Сообщений: 1549
Статус: Offline
да, не зря видать многие его недолюбливали. может композитор он и хороший, но как человек - так себе (чтоб не сказать хуже), ведь понимал, что будет с Каролиной, видел какое время и что вокруг творится, НО думал только о себе любимом...
По дороге на встречу с Алоной Шехтер я всё ещё повторяла в голове вопросы предстоящего интервью. В конце концов, не каждый день выпадает шанс побеседовать с женщиной, создавшую компанию, которую ещё с 1990-х считали империей.
Наша встреча проходила в клинике в Тель Авиве и, как обычно, я приехала заранее. Офисы и клиника Алоны Шехтер расположены внутри одной из современных башен на Игаль Алон, которые я назвала бы «холодными». И каково же было моё удивление, когда, войдя в офис, я обнаружила место, почти в точности скопированное с одного из старейших замков Франции. Ангелы, бархат, дерево. Пока я ждала Алону, я поняла, что всё, что я подготовила и запомнила, примет другой оборот, и так оно и было на самом деле. Алона Шехтер родилась в 1960-х годах в районе Рамат-Авив в семье, пережившей Холокост. С трёх лет она научилась играть, была военным учителем, вышла замуж, уехала в Арад, работала дирижёром хора в Араде, заболела, создала свою компанию, которая стала империей... Каждая остановка в жизни Алоны — это шаг к тому, кем она является сегодня. И я привожу вам интервью с женщиной, которая во время нашей встречи и рассмешила меня, и пролила слёзы, но главное — заставила меня почувствовать, что всё возможно.
Как и она, я выросла на историях о Холокосте и войне, мои родители — второе поколение, поэтому я начала интервью с трудного вопроса о том, каково расти с двумя родителями, пережившими Холокост. Не заблуждайтесь, это были тяжёлые времена, Рамат-Авив был одним из пригородов Тель-Авива, где жили в основном музыканты и представители богемы.— Мои родители были музыкантами, и с двух лет я росла в мире музыки, в котором была суровая дисциплина, много забот и особенно историй о Холокосте. Отец с юных лет не щадил меня ни одной историей, как бы это ни было сложно. С юных лет я понимала значение дисциплины и то, что я всегда должна знать, как позаботиться о себе. Пока мои друзья гуляли, я упорно занималась музыкой. И в 12 лет я уже была пианистом, и одновременно с окончанием школы закончила и консерваторию в Тель Авиве. — Вы не пытались от этого убежать? Конечно, при первой же возможности я уехала из дома. В 18 лет я ушла в армию и специально попросила служить далеко от дома. Я была учительницей-солдатом в Афуле, и с тех пор так и не вернулась домой. В армии я познакомилась и со своим мужем, мы поженились сразу после того, как я закончила служить. Ему предложили работу на реакторе в Димоне, и мы переехали в Арад. — Из Рамат-Авива в Арад? — Хотите верьте, хотите нет, это имело смысл, Цвика получил серьёзную должность, и я последовала за ним. Арад казался нам волшебным и далеким.В тот день, когда мы переехали в Арад, я нашла работу в школе учителем музыки, годы учёбы в консерватории и музыкальной академии окупились сполна. Мы основали дом в Араде, у нас родились дети, у нас была жизнь, полная романтики, любви и бедности. — Вы двое работающих, живете в развивающемся городе. Какая бедность? — В 80-е годы родилась концепция «жертв ипотеки», банки давали ипотечные кредиты на невозможных условиях, через несколько лет ипотека была выше наших зарплат, процентные ставки просто убивали нас. Чтобы выжить и жить, и покупать еду для детей, мы с Цвикой работали круглосуточно. Я брала дополнительные часы в хоре, частные уроки, школа, мы сделали все, чтобы выжить... — Не пробовали обратиться за помощью к родителям? Нет, категорически нет, более того, когда к нам приезжали родители, я брала мясо у соседа, клала его в морозилку, чтобы он выглядел полным, чтобы не было даже подозрений, что с нами что-то не так, а после того, как они уезжали, возвращала всё соседу. — Как из нищеты, музыки, Арада вдруг родилась империя в области косметики? — Однажды стресс, постоянная работа переросли в мой псориаз, и я проснулась с красной и грубой сыпью. Боль была невыносимой, и через день мне стало плохо. Оглядываясь назад, я вспоминаю, что в 17 лет у меня было красное пятно в области подмышек, я показала его своей матери, и она сказала мне тогда, что и у моей бабушки такое же было... Как вы, наверное, знаете, это аутоиммунное заболевание, без лекарств. Для облегчения мне дали стероиды, я прошла курс облучения, но ничего не помогло, я заболела и заболела серьёзно. Не могла поднять детей - кожа лопалась до крови... усложнялись простейшие действия. Мне давали сумасшедшие диеты, от которых я очень похудела и, по сути, сломалась... Алона делает паузу, переводит дыхание. Честно говоря, я тоже понимаю, как тяжело сейчас, когда ты наверху, успешен, говорить о слабости над бесконечной болью... Алона вздыхает и продолжает.— Решила не сдаваться, поняла, что надо найти решение, осталась без работы, дома с маленькими детьми, Цвикиной зарплаты нам не хватает. Но я говорила себе — не сдамся, надо искать. Я прошла через десятки врачей, и даже гадалок, пока не наткнулась на британского дерматолога, который сказал мне, что исцелит меня. Я не буду лгать вам, я не поверила ему ни на секунду, он сварил мне немного мази по своему рецепту, дал мне инструкции и отправил домой. Боже, какой вонючий была это мазь, я боялась ею пользоваться, пока все бодрствовали, чтобы они не убежали из дома. Ночью рискнула намазать тело, легла спать, а через несколько минут Цвика проснулся. В ту ночь мы изрядно посмеялись... Я продолжала ежедневно использовать мазь, и она сработала. Через какое-то время раны исчезли, и всё зажило. Я ожила. Знаю, псориаз лечить не особо возможно, но я была здорова. Я была здорова, но пока болела, люди исчезали из моей жизни, я потеряла работу и мне пришлось начинать заново с нуля. С исцелением я также поняла, что в природе есть волшебство и есть другие люди, подобные мне, и я хотела сообщить им хорошие новости. Я пошла учиться, изучила теориюРамбама, теорию заживления кожи, поняла, что мазь также может помочь женщинам с проблемами пигментации, кожными инфекциями и даже морщинами. — Итак, вы решили распространить информацию? — Конечно, да, я была спасена, я снова стала матерью, женщиной. Задумавшись, что и другие женщины страдают, как я, купила у дерматолога упаковки с кремами и начала раздавать. Но перемена произошла совершенно случайно: мы с детьми поехали в Эйлат, мне удалось запихнуть сумку-холодильник с кремами в маленькую и под завязку загруженную машину. Настолько загруженную, что я сама с трудом в неё поместилась. Цвика посмеялся надо мной и спросил, как я собираюсь продавать в отпуске? В Эйлате я записалась на лекцию о здоровье, но по странному стечению обстоятельств, лектор не приехал, а служащий в отеле объявил, что лекция отменена. И тут я буквально взорвалась и сказала, что могу сама прочитать лекцию. Годы выступлений и музыки дали мне уверенность. Я вышла на сцену и просто рассказала свою историю... Знаете, после лекции я буквально опустошила привезённую с собой сумку-холодильник и вернулась домой с заказами и приглашениями. Я покрыла все расходы на отпуск и осталась с достаточной прибылью. Я начала ходить в отели и учреждения и предлагать свои лекции. Однажды я читала лекцию в отеле в Араде, никто не пришёл, кроме одной женщины, я читала лекцию ей одной и в тот вечер я нашла своего промоутера, которым оказался её муж... Я читала около 90 лекций в месяц, ездила из Арада в Тель-Авив, Хайфу, Нагарию и даже Метулу. Через несколько месяцев я заработала свой первый миллион... — Как вы справлялись с успехом, ведь говорят, что он ослепляет? — Голос разума, я очень много работала ради себя, ради успеха, ради ежедневного результата. Я умела быть внимательной. Когда поступили большие предложения от различных фармацевтических компаний, я обратилась к своему отцу за советом. И он сказал мне, что если я хочу добиться успеха, я должна сделать этосама. На семейном собрании мы решили открыть собственное предприятие, Цвика решил, что уходит с реактора, и в 1994 году мы открыли «Alona Schechter Ltd.» И сегодня мы продаём продукцию по всему миру, я читаю чуть меньше лекций, мы открыли клинику эстетических процедур и пластической хирургии. — Как эстетика сочетается с натуральной косметикой? Алона смеется, — Мы обе знаем, что никакой крем не может полностью скрыть то, что мы хотим скрыть, поэтому я не вижу никакого противоречия, напротив, это две вещи, которые дополняют друг друга.
—Поскольку бизнесом в стране в основном руководят мужчины, чувствовали ли вы когда-нибудь необходимость доказать, что способны на большее? —Послушайте, я никогда не скажу вам, что я не испытывала презрительного или насмешливого отношения от менеджеров банков, различных бизнесменов... в 90-е и 2000-е СМИ тоже совсем не баловали и не поддерживали меня. Кроме того, я была молода и красива, что давало дополнительный повод для сплетен обо мне. Повезло, что мой муж Цвика знает меня хорошо и умел всё игнорировать. Но я верю в свой путь, как бы безумен он ни был. Именно он принёс успех. И мое упрямство, моя рыжесть (характер же), мой израильский дух – верить в себя и не замечать чьей-то насмешливо приподнятой брови. Я считаю, что у нас деловых женщин должно быть больше, мы ведём бизнес по-другому. Мы видим бизнес по-другому. И мы много можем дать миру бизнеса.
Алона улыбается и рассказывает мне историю... — Я была в Японии, на деловой встрече, в конце встречи все поклонились, и только я подошла и обняла генерального директора по-израильски, правда все были в шоке, но сделка была закрыта. Я всегда иду своей дорогой, мне говорят, что это не сработает, а я заставляю это работать. У нас, женщин, нет ограничений. Не скажу, что неудач не было, но я научилась их превращать в опыт и двигаться дальше.
Мы с собеседницей молчим. Мне хочется, конечно, задать ей еще несколько банальных вопросов, но чувствую, что в этом нет смысла. Алона не живёт по шаблонам, она всеми возможными способами пытается жить вне рамок, она каждый день нарушает границы и, кажется, просто наслаждайся этим. Она раскрывает мне по большому секрету, что находится на той стадии, когда надеется, что её дети возьмут под свой контроль компанию, и она сможет увидеть мир вместе с внуками. Но один вопрос всё же остаётся у меня — исчез ли псориаз из её жизни... И она мне отвечает, показывая красную точку на ноге — Он всегда со мной. Я научилась жить с ним, у меня есть лекарство от него, он часть меня, он тоже неотъемлемая часть того, кем я являюсь сегодня, как и всё, что я получила от родителей. Все этапы жизни привели меня к тому, что я есть сегодня, и я принимаю каждый из них. Алона :Я тоже рыжая, думаю, это много добавляет к характеру!
Алoна Шехтер занимается косметикой и эстетикой (пластическая хирургия, инъекции, заморозка жира, наполнители морщин и многое другое). Продукция компании не тестировалась на животных и лицензирована Министерством здравоохранения Израиля и CPNP в Европе. Компания продаёт свою продукцию в Израиле, Европе (продукция продавалась даже в аптеке Ватикана), в Азии, а также в Центральной и Южной Америке. Сегодня клиентский клуб компании насчитывает более 130 000 человек...
Беседовала: Галина Смит Визажист: Ирит Кейзман Фото: Анна Белоусова
Сообщение отредактировал KBК - Среда, 15.12.2021, 10:42
Дата: Вторник, 18.01.2022, 13:21 | Сообщение # 321
неповторимый
Группа: Администраторы
Сообщений: 1549
Статус: Offline
Гнедич Татьяна Григорьевнародилась 115 лет назад, 18 января 1907года...
Она переводила «Дон Жуана» Байрона по памяти во внутренней тюрьме Большого дома в Ленинграде
Когда аплодисменты стихли и женский голос крикнул: «Автора!» в другом конце зала раздался смех. Он меня обидел, нетрудно было догадаться, почему засмеялись: шёл «Дон Жуан» Байрона. Публика, однако, поняла смысл возгласа, и другие закричали: «Автора!» Николай Павлович Акимов вышел на сцену со своими актёрами, ещё раз пожал руку Воропаеву, который играл заглавного героя, и подступил к самому краю подмостков. Ему навстречу встала женщина в длинном чёрном платье, похожем на монашеское одеяние, — она сидела в первом ряду и теперь, повинуясь жесту Акимова, поднялась на сцену и стала рядом с ним; сутулая, безнадёжно усталая, она смущённо глядела куда-то в сторону. Аплодисменты усилились, несколько зрителей встали, и вслед за ними поднялся весь партер — хлопали стоя. Вдруг, мгновенно, воцарилась тишина: зал увидел, как женщина в чёрном, покачнувшись, стала опускаться — если бы Акимов её не поддержал, она бы упала. Её унесли — это был инфаркт. Догадывалась ли публика, собравшаяся на генеральную репетицию акимовского спектакля «Дон Жуан», о происхождении пьесы? Татьяна Григорьевна Гнедич, праправнучатая племянница переводчика «Илиады», училась в начале 30-х в аспирантуре филологического факультета Ленинградского университета; занималась она английской литературой XVII века и была ею настолько увлечена, что ничего не замечала вокруг. А в это время происходили чистки, из университета прогоняли «врагов»; вчера формалистов, сегодня вульгарных социологов, и всегда — дворян, буржуазных интеллигентов, уклонистов и воображаемых троцкистов... Её, однако, вернули к реальности, на каком-то собрании обвинив в том, что она скрывает своё дворянское происхождение. На собрании её, конечно, не было — узнав о нём, она громко выразила недоумение: могла ли она скрывать своё дворянство? Ведь её фамилия Гнедич; с допушкинских времён известно, что Гнедичи — дворяне старинного рода. Тогда её исключили из университета за то, что она «кичится дворянским происхождением». Татьяна Гнедич где-то сумела доказать, что эти два обвинения взаимоисключающие — она не скрывала и не кичилась; её восстановили. Она преподавала, переводила английских поэтов, писала стихи акмеистического толка, даже стала переводить русских поэтов на английский. Мы жили с нею в одном доме — это был знаменитый в Петербурге, потом Петрограде и Ленинграде дом «собственных квартир» на Каменноостровском (позднее — Кировском) проспекте, 73/75. В этом огромном здании, облицованном гранитом и возвышавшемся у самых Островов, жили видные деятели российской культуры: историк Н.Ф. Платонов, литературовед В.А. Десницкий, поэт и переводчик М.Л. Лозинский. Случилось так, что я в этом доме родился — мой отец владел в нём квартирой № 2, но позднее я оказался в нём случайно; нам, только что поженившимся, досталась на время комната отчима моей молодой жены — в большой коммунальной квартире. Татьяна Григорьевна Гнедич жила вдвоём с матерью в ещё более коммунальной квартире, по другой лестнице — в комнате, пропахшей нафталином и, кажется, лавандой, заваленной книгами и старинными фотографиями, уставленной ветхой, покрытой самоткаными ковриками мебелью. Сюда я приходил заниматься с Татьяной Григорьевной английским; в обмен я читал с ней французские стихи, которые, впрочем, она и без моей помощи понимала вполне хорошо. Началась война. Я окончил университет, мы с женой уехали в город Киров, а потом — в армию, на Карельский фронт. О Гнедич мы знали, что перед самой войной они с матерью переехали в деревянный особнячок на Каменном Острове. Потом, уже на фронте, нам стало известно, что в блокаду умерла её мать, дом сгорел, а она оказалась переводчицей в армии, в Штабе партизанского движения. Иногда от неё приходили письма — часто стихи, потом она исчезла. Исчезла надолго. Никаких сведений ниоткуда не поступало. Я пытался наводить справки — Татьяна Гнедич как сквозь землю провалилась. После войны мы с женой оказались в той же квартире, в доме 73/75. Прежнего населения не осталось: почти все умерли в блокаду. Лишь изредка встречались чудом уцелевшие старорежимные дамы в шляпках с вуалью. Однажды — дело было, кажется, в 1948 году — за мной пришли из квартиры 24; просил зайти Лозинский. Такое случалось редко — я побежал. Михаил Леонидович усадил меня рядом, на диванчик и, старательно понижая свой низкий голос, прохрипел: «Мне прислали из Большого дома рукопись Татьяны Григорьевны Гнедич. Помните ли вы её?» Из Большого дома, с Литейного, из государственной безопасности? (Лозинский по старой памяти говорил то ЧК, то ГПУ.) Что же это? Чего они хотят от вас? «Это, — продолжал Лозинский, — перевод поэмы Байрона «Дон Жуан». Полный перевод. Понимаете? Полный. Октавами, прекрасными классическими октавами. Все семнадцать тысяч строк. Огромный том первоклассных стихов. И знаете, зачем они прислали? На отзыв. Большому дому понадобился мой отзыв на перевод «Дон Жуана» Байрона». Как это понять? Я был не менее ошеломлён, чем Лозинский, — возможно, даже более; ведь мы не знали, что Гнедич арестована За что? В те годы «за что» не спрашивали; если уж произносили такие слова, то предваряли их иронической оговоркой: «Вопрос идиота — за что?» И откуда взялся «Дон Жуан»? Перевод Гнедич и в самом деле был феноменален. Это я понял, когда Лозинский, обычно сдержанный, вполголоса, с затаённым восторгом прочёл несколько октав — комментируя их, он вспоминал два предшествующих образца: пушкинский «Домик в Коломне» и «Сон Попова» Алексея Толстого. И повторял: «Но ведь тут — семнадцать тысяч таких строк, это ведь более двух тысяч таких октав… И какая лёгкость, какое изящество, свобода и точность рифм, блеск остроумия, изысканность эротических перифраз, быстрота речи…» Отзыв он написал, но я его не видел; может быть, его удастся разыскать в архивах КГБ. Прошло восемь лет. Мы уже давно жили в другой коммунальной квартире, недалеко от прежней — на Кировском, 59. Однажды раздалось три звонка — это было к нам; за дверью стояла Татьяна Григорьевна Гнедич, ещё более старообразная, чем прежде, в ватнике, с узелком в руке. Она возвращалась из лагеря, где провела восемь лет. В поезде по пути в Ленинград она читала «Литературную газету», увидела мою статью «Многоликий классик» — о новом однотомнике Байрона, переведённом разными, непохожими друг на друга поэтами, — вспомнила прошлое и, узнав наш новый адрес на прежней квартире, пришла к нам. Жить ей было негде, она осталась в нашей комнате. Нас было уже четверо, а с домработницей Галей, для которой мы соорудили полати, пятеро. Когда я повесил ватник в общей прихожей, многочисленные жильцы квартиры подняли скандал: смрад, исходивший от него, был невыносим; да и то сказать — «фуфайка», как называла этот предмет Татьяна Григорьевна, впитала в себя тюремные запахи от Ленинграда до Воркуты. Пришлось её выбросить; другой не было, купить было нечего, и мы выходили из дому по очереди... Татьяна Григорьевна всё больше сидела за машинкой: перепечатывала своего «Дон Жуана». Вот как он возник. Гнедич арестовали перед самым концом войны, в 1945 году. По её словам, она сама подала на себя донос. То, что она рассказала, малоправдоподобно, однако могло быть следствием своеобразного военного психоза: будто бы она, в то время кандидат партии (в Штабе партизанского движения это было необходимым условием), принесла в партийный комитет свою кандидатскую карточку и оставила её, заявив, что не имеет морального права на партийность после того, что совершила. Её арестовали. Следователи добивались её признания — что она имела в виду? Её объяснениям они не верили (я бы тоже не поверил, если бы не знал, что она обладала чертами юродивой). Будто бы она по просьбе какого-то английского дипломата перевела для публикации в Лондоне поэму Веры Инбер «Пулковский меридиан» — английскими октавами. Он, прочитав, сказал: «Вот бы вам поработать у нас — как много вы могли бы сделать для русско-британских культурных связей!» Его слова произвели на неё впечатление, идея поездки в Великобританию засела в её сознании, но она сочла её предательством... Понятно, следствие не верило этому дикому признанию, но других обвинений не рождалось. Её судили — в ту пору было уже принято «судить» — и приговорили к десяти годам исправительно-трудовых лагерей по обвинению «в измене советской родине» — девятнадцатая статья, означавшая неосуществлённое намерение. После суда она сидела на Шпалерной, в общей камере, довольно многолюдной, и ожидала отправки в лагерь. Однажды её вызвал к себе последний из её следователей и спросил: «Почему вы не пользуетесь библиотекой? У нас много книг, вы имеете право…» Гнедич ответила: «Я занята, мне некогда». — «Некогда? — переспросил он, не слишком, впрочем, удивляясь (он уже понял, что его подопечная отличается, мягко говоря, странностями). Чем же вы так заняты?» — «Перевожу. И уточнила: — Поэму Байрона». Следователь оказался грамотным; он знал, что собой представляет «Дон Жуан». «У вас есть книга?» — спросил он. Гнедич ответила: «Я перевожу наизусть». Он удивился ещё больше: «Как же вы запоминаете окончательный вариант?» — спросил он, проявив неожиданное понимание сути дела. «Вы правы, — сказала Гнедич, — это и есть самое трудное. Если бы я могла, наконец, записать то, что уже сделано… К тому же я подхожу к концу. Больше не помню». Следователь дал Гнедич листок бумаги и сказал: «Напишите здесь всё, что вы перевели, — завтра погляжу». Она не решилась попросить побольше бумаги и села писать. Когда он утром вернулся к себе в кабинет, Гнедич ещё писала; рядом с ней сидел разъярённый конвоир. Следователь посмотрел: прочесть ничего нельзя; буквы меньше булавочной головки, октава занимает от силы квадратный сантиметр. «Читайте вслух!» — распорядился он. Это была девятая песнь — о Екатерине Второй. Следователь долго слушал, по временам смеялся, не верил ушам, да и глазам не верил; листок c шапкой «Показания обвиняемого» был заполнен с обеих сторон мельчайшими квадратиками строф, которые и в лупу нельзя было прочесть. Он прервал чтение: «Да вам за это надо дать Сталинскую премию!» — воскликнул он; других критериев у него не было. Гнедич горестно пошутила в ответ: «Её вы мне уже дали». Она редко позволяла себе такие шутки...
Чтение длилось довольно долго — Гнедич уместила на листке не менее тысячи строк, то есть 120 октав. «Могу ли чем-нибудь вам помочь?» — спросил следователь. «Вы можете — только вы!» — ответила Гнедич. Ей нужны: книга Байрона (она назвала издание, которое казалось ей наиболее надёжным и содержало комментарии), словарь Вебстера, бумага, карандаш ну и, конечно, одиночная камера. Через несколько дней следователь обошёл с ней внутреннюю тюрьму ГБ при Большом доме, нашёл камеру чуть посветлее других; туда принесли стол и то, что она просила. В этой камере Татьяна Григорьевна провела два года. Редко ходила гулять, ничего не читала — жила стихами Байрона. Рассказывая мне об этих месяцах, она сказала, что постоянно твердила про себя строки Пушкина, обращённые к её далекому предку, Николаю Ивановичу Гнедичу:
С Гомером долго ты беседовал один, Тебя мы долго ожидали. И светел ты сошёл с таинственных вершин И вынес нам свои скрижали…
Он «беседовал один» с Гомером, она — с Байроном. Два года спустя Татьяна Гнедич, подобно Николаю Гнедичу, сошла «с таинственных вершин» и вынесла «свои скрижали». Только её «таинственные вершины» были тюремной камерой, оборудованной зловонной парашей и оконным «намордником», который заслонял небо, перекрывая дневной свет. Два года тянулись её беседы с Байроном. Когда была поставлена последняя точка в конце семнадцатой песни, она дала знать следователю, что работа кончена. Он вызвал её, взял гору листочков и предупредил, что в лагерь она поедет только после того, как рукопись будет перепечатана. Тюремная машинистка долго с нею возилась. Наконец следователь дал Гнедич выправить три экземпляра — один положил в сейф, другой вручил ей вместе с охранной грамотой, а насчёт третьего спросил, кому послать на отзыв. Тогда-то Гнедич и назвала М.Л. Лозинского.
Она уехала этапом в лагерь, где провела — от звонка до звонка — оставшиеся восемь лет. С рукописью «Дон Жуана» не расставалась и сберегла их до возвращения — до того дня, когда села у нас на Кировском за машинку и стала перепечатывать «Дон Жуана». За восемь лет накопилось множество изменений. К тому же от прошедшей тюрьму и лагеря рукописи шёл такой же смрад, как и от «фуфайки»... В Союзе писателей состоялся творческий вечер Т.Г. Гнедич — она читала отрывки из «Дон Жуана». Перевод был оценен по заслугам. Гнедич особенно гордилась щедрыми похвалами нескольких мастеров, мнение которых ставила очень высоко: Эльги Львовны Линецкой, Владимира Ефимовича Шора, Елизаветы Григорьевны Полонской. Прошло года полтора, издательство «Художественная литература» выпустило «Дон Жуана» с предисловием Н.Я. Дьяконовой тиражом сто тысяч экземпляров. Сто тысяч! Могла ли мечтать об этом арестантка Гнедич, два года делившая одиночную камеру с тюремными крысами? В то лето мы жили в деревне Сиверская, на реке Оредеж. Там же, поблизости от нас, мы сняли комнату Татьяне Григорьевне. Проходя мимо станции, я случайно встретил её: она сходила с поезда, волоча на спине огромный мешок. Я бросился ей помочь, но она сказала, что мешок очень лёгкий — в самом деле, он как бы ничего не весил. В нём оказались игрушки из целлулоида и картона — для всех соседских детей. Татьяна Григорьевна получила гонорар за «Дон Жуана» — много денег: 17 тысяч рублей да ещё большие «потиражные». Впервые за много лет она купила себе необходимое и другим подарки. У неё ведь не было ничего: ни авторучки, ни часов, ни даже целых очков.
На подаренном мне экземпляре стоит № 2. Кому же достался первый экземпляр? Никому. Он был предназначен для следователя, но Гнедич, несмотря на все усилия, своего благодетеля не нашла. Вероятно, он был слишком интеллигентным и либеральным человеком; судя по всему, органы пустили его в расход. <…>
Режиссёр и художник Акимов на отдыхе прочитал «Дон Жуана», пришёл в восторг, пригласил к себе Гнедич и предложил соавторство; вдвоём они превратили поэму в театральное представление. Их дружба породила ещё одно незаурядное произведение искусства: портрет Т.Г. Гнедич, написанный Н.П. Акимовым, — из лучших в портретной серии современников, созданной им. Спектакль, поставленный и оформленный Акимовым в руководимом им ленинградском Театре комедии, имел большой успех, он держался на сцене несколько лет. Первое представление, о котором шла речь в самом начале, окончилось триумфом Татьяны Гнедич. К тому времени тираж двух изданий «Дон Жуана» достиг ста пятидесяти тысяч, уже появилось новое издание книги Чуковского «Высокое искусство», в котором перевод «Дон Жуана» оценивался как одно из лучших достижений современного поэтического перевода, уже вышла в свет и моя книга «Поэзия и перевод», где бегло излагалась история перевода, причисленного мною к шедеврам переводческого искусства. И всё же именно тот момент, когда поднявшиеся с мест семьсот зрителей в Театре комедии единодушно благодарили вызванного на сцену автора, — именно этот момент стал апофеозом жизни Татьяны Григорьевны Гнедич. После возвращения на волю она прожила тридцать лет. Казалось бы, всё наладилось. Даже семья появилась: Татьяна Григорьевна привезла из лагеря старушку, которая, поселившись вместе с ней, играла роль матери. И ещё она привезла мастера на все руки «Егория» — он был как бы мужем. Несколько лет спустя она усыновила Толю — мальчика, сохранившего верность своей приёмной матери. Благодаря её заботам он, окончив университет, стал филологом-итальянистом. «Казалось бы, всё наладилось», — оговорился я. На самом деле «лагерная мама», Анастасия Дмитриевна, оказалась ворчуньей, постоянно впадавшей в чёрную мрачность; «лагерный муж», водопроводчик Георгий Павлович («Егорий») — тяжёлым алкоголиком и необузданным сквернословом. Внешне Татьяна Григорьевна цивилизовала его — например, научила заменять излюбленное короткое слово именем древнегреческого бога, и теперь он говорил, обращаясь к приходившим в дом ученикам своей супруги и показывая на нее: «Выпьем, ребята? А что она не велит, так Феб с ней!» В литературе «мама» и «муж» ничего не понимали, да и не хотели и не могли понимать. Зато Егорий под руководством супруги украшал новогоднюю елку хитроумными игрушечными механизмами собственной конструкции. Случалось, что он поколачивал жену. Когда я спросил, не боится ли она худшего, Татьяна Григорьевна рассудительно ответила: «Кто же убивает курицу, несущую золотые яйца?»
Жила Татьяна Григорьевна последние десятилетия, как ей всегда мечталось: в Павловске, на краю парка, поблизости от любимого ею Царского Села — она посвятила ему немало стихотворений, оставшихся неопубликованными, как большая часть её стихов:
Как хорошо, что парк хотя бы цел, Что жив прекрасный контур Эрмитажа, Что сон его колонн всё так же бел, И красота капризных линий та же… Как хорошо, что мы сидим вдвоём Под сенью лип, для каждого священной, Что мы молчим и воду Леты пьём Из чистой чаши мысли вдохновенной…
Дата: Пятница, 28.01.2022, 02:15 | Сообщение # 323
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 318
Статус: Offline
ЗАБЫТАЯ САРА
«Это женщина, настоящая женщина со всеми ее метаниями и контрастами!..Со всеми ее крыльями и когтями! И льстивая, и нежная, и ласковая, и вероломная! И ловкость… и изворотливость ужа! Коварство и самоотверженность!» — драматург Викторьен Сарду. Эти слова словно описывают «Автопортрет» Сары Бернар в образе Сфинкса. Скульптор обратилась к мифическому персонажу, чтобы с помощью метафоры передать главную особенность своей профессии — умение перевоплощаться как на сцене, так и в жизни.
Автопортрет в образе Сфинкса. Фантастическая чернильница Сара Бернар 1880
Актриса, блестяще игравшая на сцене драматические роли, часто выбирала для своих работ сильные темы. Любовь и Смерть — главные герои её произведений. Она создавала бюсты любимых ею людей и сложные скульптурные композиции, раскрывающие трагические сюжеты. Новое призвание Сары Бернар помог узнать случай. В конце 1860-х скульптор Ролан Матье-Менье предложил уже известной актрисе Саре Бернар вылепить её бюст. Она дала согласие и во время сеансов давала настолько точные и ценные советы мастеру, что поражённый скульптор посоветовал модели самой попробовать себя в ваянии. Так у двадцатипятилетней актрисы появилось новое увлечение и она начала брать уроки у Ролана Матьё-Менье и Эмилио Франчески.
В 1873 году недовольная работой в «Комеди Франсэз» она снимает мастерскую и занимается скульптурой. «Поскольку я не могу использовать свой интеллект и мою энергию в создании ролей в театре, как мне хотелось, я посвятила себя другому искусству и начала заниматься скульптурой с неистовым энтузиазмом»— говорила Сара Бернар
Дочь Роланда. Автопортрет Сара Бернар 1876 Мастерская на площади Клиши станет «тихой гаванью» Сары, позволявшей ей укрыться от враждебной атмосферы «Комеди Франсэз». Здесь она работает и принимает своих друзей. Современники актрисы усматривали в её занятии провокацию, нарушение принятых норм. Новая профессия Сары, железная воля и упорство, - качества присущие мужскому характеру,— нарушали общепринятые условности и приписывались тщеславию актрисы, её желанию заставить публику ещё больше восхищаться собой.
Исключительный актерский талант принёс Саре Бернар титул «Божественной Сары». Однако звезда «Комеди Франсэз» добилась успеха в редкой для женщины XIX века творческой профессии — она была скульптором, мастером пластического искусства.
Сара Бернар «Офелия», мраморный рельеф, 1880 год, фрагмент
В наши дни творчество Сары Бернар-скульптора практически неизвестно, а в конце XIX века её работы вызывали большой интерес у коллег, публики и критиков. В 1874—1886 годы Сара Бернар представляла свои работы в Парижском Салоне, принимала участие в выставках в Лондоне, Нью-Йорке, Филадельфии, Всемирной Колумбовой выставке в Чикаго (1893) и на Всемирной выставке в Париже в (1900). Сохранились сведения о 50-ти произведениях Сары Бернар.
«За пределами мастерской — это женщина, очаровательная женщина Сара Бернар. Но стоит ей переступить порог святилища, где она месит гончарную глину, это уже мужчина с резцом скульптора в руках. В самом деле, только мужчина можеттак пренебрегать своим внешним видом, только мужчина может обладать такой энергией и волей, не зная устали. Взгляните на неё… простите мне мою ошибку, взгляните на него за работой», — писал литератор Пьер Верон.
В 1879 году труппа «Комеди Франсэз» отправилась на гастроли в Лондон, в это же время там открылась выставка в галерее Уильяма Рассела на Пиккадилли, на которой экспонировались пять скульптур Бернар. Выставку посетили принц и принцесса Уэльская, Сэр Фредерик Лейтон, президент Королевской Академии. Газета «Таймс» написала благосклонные отзывы о её работах. «Офелия» Сары Бернар была впервые представлена публике во время американского турне в 1881 году. Автор подарила свою работу Королевскому Театру в Копенгагене в знак признательности за гостеприимство, оказанное ей во время первого выступления в этом театре летом 1880 года. Позже Сара Бернар создала (из известных на сегодня) ещё две версии «Офелии». Во второй половине XIX века многие художники и скульпторы обращались к шекспировским произведениям и интерпретировали тему смерти в романтическом свете. К тому времени, как Бернар принялась за свою Офелию, уже были написаны вызвавшая сенсацию «Офелия» Джона Эверетта Милле, работа Эжена Делакруа, скульптура Огюста Прео. Произведение Сары Бернар рассматривают как интересное продолжение разработки трагического образа Офелии, усматривая в нём одержимость смертью, безмятежный переход в другой мир, и в то же время — волнующую чувственность.
Драма Виктора Гюго «Король забавляется» вдохновила Сару Бернар на создание скульптуры «Шут и Смерть». Главный герой произведения Трибуле — придворный шут французского короля Франциска I. Он стал невольной причиной смерти своей дочери, в скульптурном воплощении герой держит в руках её череп. Его лик, его маска — смеётся. Его сердце — рыдает…
Шут и Смерть Сара Бернар 1877
Сара Бернар, невзирая на стойкие прогнозы преждевременной смерти и собственные страхи, прожила 79 лет. Возможно, актриса по-настоящему была одержима жизнью, если каждый день умирала на сцене и затем вновь воскресала для новой роли и новой смерти.
Фото: Сара Бернар рядом с бюстом Эдмона Ростана, который создала в 1900 году.
…Во время путешествия в Санкт-Петербург Сара познакомилась с дипломатом Жаком Дамалом и влюбилась. Он был младше актрисы на девять лет, хорош собой и умел произвести впечатление на женщин. Современники в нём видели Нового Казанову. Сара и Жак поженились. Супруг оказался зависимым от морфия картежником и неверным мужем. Через несколько месяцев пара развелась, но Сара опекала его до самой смерти в 1889 году...
У знаменитой актрисы всегда были толпы поклонников, и пресса старалась выяснить, кто же занимает сердце красавицы. Сара всегда отвечала, что главный мужчина в её жизни — сын Морис. Возможно, «Божественная Сара» под маской Сфинкса скрывает еще немало тайн и спустя еще несколько десятков лет мы узнаем о других талантах удивительной француженки.
Дата: Воскресенье, 06.02.2022, 06:21 | Сообщение # 324
неповторимый
Группа: Администраторы
Сообщений: 1746
Статус: Offline
"Впервые я ощутила на себе дикую зависть еще в театральном училище в Свердловске, куда нашу семью эвакуировали в мае 1942 года из подмосковного г. Подлипки (ныне г. Королев). Все военные заводы туда перевели. Папа у меня работал там, а мама при нём воспитывала меня".
Валентина Титова родилась 6 февраля 1942 года...
Совсем молодой дебютировала на сцене местного Дворца культуры. Затем она стала актрисой в свердловском Театре юного зрителя, а затем перешла на работу в БДТ. Ученица Товстоногова. "Был единственный набор в студию при Большом драматическом театре, я в него попала. Меня притащила приятельница - мы вместе учились в Свердловском театральном училище (1960-1962) и вместе отправились в Ленинград, к Товстоногову. Сама бы я никогда не посмела: мне казалось, что дистанция между мной и этими уникальными, талантливыми людьми, которые работают в БДТ, так велика", - рассказывала она...
В 1964 году окончила студию при БДТ им. М. Горького в Ленинграде. В 1970-1992 годах - актриса Театра-студии киноактёра в Москве. Самые известные работы Валентины Титовой - картины «Всё остаётся людям» (1962), «Метель» (1964), «Щит и меч» (1968), «Опасный поворот» (1972), «Дни Турбиных» (1976), «Отец Сергий» (1978), «Петровка, 38» (1979), «Карнавал» (1981), «Завещание профессора Доуэля» (1984), «Женщин обижать не рекомендуется» (2000). На её счету – свыше 50 ролей. Правда, с главными ролями не сложилось. В числе последних ролей Валентины Титовой - мелодрама Евгения Матвеева «Любить по-русски», криминальная лента Александра Хвана «Умирать легко», сериал «Другая жизнь» режиссёра Елены Райской и комедия Мартироса Фаносяна «Нечаянная радость». Валентина Антиповна Титова снималась у Станислава Ростоцкого, Михаила Швейцера, Льва Кулиджанова, Георгия Данелия, Игоря Таланкина, Юрия Егорова, но чаще всего - у Владимира Басова, который был её первым мужем. ...У Титовой в молодости - ещё до Владимира Басова - был роман с актёром Вячеславом Шалевичем. Они познакомились в Свердловске, когда она приехала к родителям на каникулы, а там шли гастроли Вахтанговского театра. "Билетов не было, и я смотрела спектакль из оркестровой ямы. Артисты со сцены всё время в неё поглядывали. Все вахтанговцы были прекрасны - тогда ведь красивых актеров старались отбирать. Все в них влюблялись и я тоже - во всех! Но Слава... Его я полюбила. И началось... Письма каждый день, внезапные приезды, встречи где придётся. Он в Москве - я в Ленинграде. Я дневала и ночевала в театре, выходила, только чтобы помчаться на почту за очередным письмом от Славы и отправить ему своё, до востребования. Воздушный роман, никаких обязательств. Мы были в угаре чувства, обрушившегося на нас. Светлое, замечательное время, сияющее, сумасшедшее обожание...", - рассказывала актриса.
Ради встречи с Шалевичем она поехала на "Мосфильм" - пробоваться на роль в фильме "Гранатовый браслет"... "В это время Басов начинал снимать "Метель". Меня отловили в коридоре и показали ему. Как я узнала позже, только я вышла из кабинета, он объявил: "Я женюсь!" Ему все говорили: "Это невозможно, она влюблена в другого!" - "Всё равно женюсь!"... Он был энергичный, талантливый, всегда интересный человек. Это потом, когда мы стали жить вместе, мой интерес к нему слегка ослаб, потому что когда двадцать четыре часа в сутки происходит извержение вулкана - это уже слишком. Но я, может быть, сама была тому причиной. Он был так влюблён... А любовь - это дикий поток энергии, которым надо уметь управлять. Не всем это дано. Но Басов умел", - говорила она.
Помню, Владимир Павлович никак не мог утвердить актёра на роль Генриха в «Щит и меч». В Прибалтике происходил поиск натуры, и мы сидели с мужем за столиком в ресторане, вдруг вижу – входит белокурый мужчина. Олег Янковский приехал туда на гастроли с саратовским театром. Я и говорю Басову: «Вот твой Генрих». Муж обернулся и аж пятнами от гнева пошёл, бросив мне: «Наверное, какой-то физик или химик». Я была виновата, что обратила внимание на красивого мужчину! После этого случая я усвоила: при Басове в сторону других не смотреть... Прошло месяца два, приходит муж и говорит: «У меня для тебя новости. Этого твоего взяли на роль Генриха». Ассистенты ездили по всем театрам страны. И когда Басову принесли фотографию Янковского, он передумал и взял его в картину. Вот ещё случай. Басов поехал сдавать ленту «Возвращение к жизни». Я играла там главную роль – эстонскую тихую и никому не нужную женщину. Картина рассказывала о трудной судьбе вора. Муж не хотел её снимать, но деваться было некуда – заказ МВД. На просмотре в ведомстве собралось генералов 20. С момента начала показа фильма прошло уже часа три… Сижу дома с детьми и переживаю: что скажут генералы? Вдруг раздаётся телефонный звонок: «Валентина Антиповна? С вами говорит генерал такой-то… Вы… замечательная!» Ну, думаю, разыгрывает кто-то, меня никто по отчеству тогда не называл... Человек 12 позвонили с подобными речами, и тут появляется Басов, я открываю ему дверь, а он медленно опускается на колени. Я подумала, что не приняли картину, говорю ему: «Переживём, всё будет хорошо». А он: «Нет, спасибо тебе. Ты бы слышала, что о тебе говорили». Вот такое признание в любви. Значит, ему нужно было услышать хорошие слова обо мне – он сам ничего не видел?.. Режиссёр Владимир Павлович Басов стал её первым мужем. В браке родились сын Александр (1965) и дочь Елизавета (1971). Я как-то сказала: за тех, кого любят, замуж не выходят. Так получается. Любовь – некая взрывная волна, которая даёт тебе возможность ощущать, видеть и чувствовать всё иначе. Уже потом, когда я жила с Басовым и родила второго ребёнка, раздался телефонный звонок. Это был Слава: «Валя, как ты?» Я: «Хорошо». Он: «Я тебя поздравляю с дочерью. Ты счастлива?» Я: «Да, я счастлива». Если бы он сказал тогда: «Спускайся с детьми сейчас же», я уехала бы с ним, не задумываясь. Но Шалевич, как и большинство мужчин, не любил принимать решения...
Спустя 14 лет совместной жизни Титова решила развестись.
Причиной развода - по её словам - стало пристрастие Басова к алкоголю. "Алкоголь меняет людей, это тяжело. Я пыталась помочь, но он не хотел ничего делать, а я не могла жить с алкоголиком. Я бы никогда не оставила его, если бы всё было как прежде", - поясняла она. При разводе с Владимиром Басовым суд решил оставить обоих детей с отцом... Наша дочь Лиза тогда училась в Ленинграде в Вагановском училище, ей было восемь лет. Двенадцатилетний Саша – в Москве. Басов захотел оставить детей себе. Владимир Павлович говорил им: «Мама ко мне вернётся, надо подождать». Дети, да и сам Басов, верили в это и остались с отцом. Но я понимала, что пути назад уже нет. А детей я возвращала долгие годы – любовью и заботой. …Сегодня особой работы у меня нет, поэтому по полгода я провожу у дочки в Греции., она балетмейстер...
Мужчины, которые мне нравились, кончились, а других мне не надо. Мне нужна гора, которой бы я служила. Я не вижу мужчин того уровня, которым бы я хотела готовить щи. Твой человек должен летать, а ты обязана дать ему необходимое топливо для полётов. Не приставать, не загружать никакими мелкими бытовыми делами. Он – небожитель, а ты где-то внизу. Так всегда была устроена семейная жизнь в России. Период мужчин в моей жизни позади.
Дата: Четверг, 10.03.2022, 12:51 | Сообщение # 326
неповторимый
Группа: Администраторы
Сообщений: 1549
Статус: Offline
После землетрясения в Японии, когда спасатели добрались до развалин дома молодой женщины, они увиделичерез трещиныеё тело ... поза была очень странной: она опустилась на колени, как молящийся человек, а тело было наклонено вперед, а руки что-то обхватывали. Рухнувший дом повредил ей спину и голову. С трудом лидер команды спасателей просунул руку сквозь щель в стене к телу женщины в надежде, что она ещё жива, но холодное тело говорило об обратном... Вместе с остальной командой он хотел покинуть дом, чтобы исследовать следующее рухнувшее здание, но что-то заставило его вернуться и снова опустившись на колени, он просунул руки через узкую щель, чтобы исследовать место под телом женщины и ... вскрикнул от волнения: ребёнок! Там был ребёнок! Вся команда тщательно убирала обломки вокруг тела женщины. Под ней лежал малыш, завёрнутый в цветастое одеяло. Очевидно, что женщина пожертвовала собой ради спасения сына - она закрыла сына своим телом. Маленький мальчик всё ещё мирно спал, когда руководитель команды взял его на руки. Врач быстро прибыл, чтобы обследовать малыша. Развернув одеяло, он увидел сотовый телефон. На экране было текстовое сообщение: «Если ты выживешь, помни, что я люблю тебя». Tелефон переходил из рук в руки и каждый, кто читал сообщение, плакал.
Недаром ведь говорят:
Бог знал, что не сможет успеть повсюду и потому сотворил мать.
Дата: Воскресенье, 10.04.2022, 07:11 | Сообщение # 327
Группа: Гости
Теперь не умирают от любви — насмешливая трезвая эпоха. Лишь падает гемоглобин в крови, лишь без причины человеку плохо.
Теперь не умирают от любви — лишь сердце что-то барахлит ночами. Но «неотложку», мама, не зови, врачи пожмут беспомощно плечами: "Теперь не умирают от любви...".
Юлия Друнина. Это имя известно каждому человеку, который хоть однажды прикоснулся к стихам. Она трагически ушла из жизни, покончив с собой 20 ноября 1991 года...
Она готовилась к смерти неспешно и тщательно. Так готовятся к серьёзному делу. Собрала сборник стихов, теперь он называется посмертным. Последним положила в книгу вот это стихотворение:
Судный час Покрывается сердце инеем — Очень холодно в судный час… А у вас глаза, как у инока — Я таких не встречала глаз. Ухожу, нету сил, Лишь издали (Всё ж крещеная!) Помолюсь За таких вот, как вы, За избранных Удержать над обрывом Русь. Но боюсь, что и вы бессильны, Потому выбираю смерть. Как летит под откос Россия, Не могу, не хочу смотреть!
Твёрдым почерком написала предсмертную записку, в которой почти нет эмоций: строгие и точные указания, точнее, просьбы, что нужно делать после её смерти дочери, зятю («Андрюша, не пугайся. Вызови милицию, и вскройте гараж»), внучке, подруге, которых очень любила. Встала из-за стола, вышла, закрыла дверь и пошла в гараж, закрылась в нём, села в машину, включила мотор и… отравилась выхлопными газами.
Так погибла Юлия Друнина. Санинструктор, сестрёнка, сестра фронтовая… Сколько видела она в жизни горя, страданий, крови, жизней, оборванных в самом начале. Это она написала знаменитые строки: «Кто говорит, что на войне не страшно, тот ничего не знает о войне». Выдержала. Поэт, испытавший и непризнание, и безденежье, и славу. Выдержала и то, и другое.
«Почему ухожу? По-моему, оставаться в этом ужасном, передравшемся, созданном для дельцов с железными локтями мире, такому несовершенному существу, как я, можно только, имея личный тыл». Рухнуло всё, чему верила и служила, ушёл из жизни тот, кого любила. Любовью невероятной. Неземной. Нереальной. Вроде бы абсолютно несовременной, нездешней. Но бывшей на самом деле и длящейся не год и не два, а четверть века. Две папки — стихи и любовь. Судьба.
«Поздравляю тебя, чудо, случайная искорка…. будь счастливой, весёлой, трижды любимая, трижды прекрасная, трижды единственная». Это писал не мальчик, не пятнадцатилетний восторженный юноша. Когда они встретились, ему было 50, ей — 30...
Алексей Каплер и Юлия Друнина. Это было как раз, когда у неё не было денег, и стихи не печатались. Решила поступить на высшие сценарные курсы. Поступила. И записали её в мастерскую к некоему Алексею Каплеру. Кто такой, она понятия не имела. Пришла на первое занятие. И так распорядилась судьба, что из семи слушателей она пришла единственная. И Каплер тоже пришёл... А потом — любовь в четверть века! «Родная моя, сегодня 8 марта, я приехал на дачу. Нет у меня ни слов, ни таланта, чтобы рассказать, что я почувствовал, когда вошёл в наш дом, когда увидел прорытые тобой дорожки и… пустую кормушку. Все твои птицы улетели. Тихо. Ни одной ангельской души. Как странно, противоестественно быть без тебя, моя любимая. У меня сейчас буквально разрывается сердце, и я не могу дождаться твоего возвращения. А это письмецо пусть лежит тут, на даче. Мало ли что, вдруг меня действительно не будет на свете, а ты его прочтёшь и вспомнишь, что был такой толстый, противный человек, для которого ты была жизнью. А ведь, правда, никогда не думал, что могу так мучительно, до дна любить. Жил дурак дураком. И что мне делать, чтобы ты всегда была счастлива, чтобы не спускалась на тебя тень никогда?» Они жили в большой квартире, состоящей как бы из двух квартир. Каждый работал в своём кабинете, и если не встречались они часа два, то Алексей Яковлевич подсовывал ей под дверь записочки или оставлял на столе. Чтобы она вышла на кухню, а там послание. «Моя самая! Я пошёл за чем-нибудь насущным… Я тебя обожаю».
«Юленька, дорогая, я дерьмо, дурак, мелкий подлец, крупный подонок. Я тебя люблю». Представить себе, насколько знаменит был кинодраматург с мировым именем, ведущий «Кинопанорамы» Алексей Каплер, сегодня просто невозможно. Его любила вся страна. И, может быть, надо было пройти через сталинские лагеря, в которые попал за знакомство с дочерью Сталина Светланой, через предательство друзей, чтобы научиться так иронично относиться к самому себе. А может быть, для этого надо быть просто интеллигентом, понимающим, что почём в этом мире. А нам, простым обывателям, всё важней любви, на всё времени хватает, кроме вот таких мелких, но по-настоящему великих знаков внимания.
Когда Друнина уезжала, он посылал телеграммы в поезд, на борт самолёта, а уж в гостиницу — обязательно. «Сидел дома, занимался, и вот меня выстрелило срочно бежать на телеграф, сказать, что я тебя люблю. Может быть, ты не знаешь или забыла. Один тип». И когда уезжал сам — телеграммы посылал каждый день, а то и несколько раз на дню. «Который ужасно скучает по тебе. Который как полчеловека без тебя. Который очень любит тебя, обнимает и целует свою милую, дорогую, трогательную. Командировочный человек».
Оставшись как-то раз один, он взял томик стихов Друниной, раскрыл и стал читать. Читал так, как будто впервые, как будто никогда не знал. Читал и плакал. «…Кланяюсь тебе в ножки, любимая моя, за всё, за всё. И, прежде всего, за стихи, которые я прочёл, сам становясь под их светом лучше. Твой человек и любитель».
Можно ли научиться такому отношению к женщине? Наверное, нет. Тут уж так: или есть, или нет.
А когда Друнина заболела и попала в больницу, он чуть с ума не сошёл. «Родная моя, не знаю, как добрался, когда узнал. Не могу без тебя не то что жить-дышать. Я не знал до конца, как люблю тебя, что ты для меня. Ни одной минуты не буду без тебя, любимая, жить. Я тут с ума схожу от страха. Только будь здоровенькой, а всё остальное я сделаю так в нашей жизни, чтобы ты чувствовала себя счастливой совсем-совсем. Моя дорогая, самая красивая на свете, самая благородная, самая умная, жизнь моя, любимая моя, я Богу молюсь, будь здоровой скорее».
А однажды Юлия Друнина приехала на дачу в свой день рождения. Вся дача была разукрашена плакатами: «Встанем на трудовую вахту в честь 10 мая — праздника всех угнетенных мужей!», «Да здравствует моя любимая жена!», «10 мая — праздник всех трудящихся и бездельников»...
Читая эту историю любви, понимаешь, как ущербно мы живём. С какой необыкновенной лёгкостью требуем справедливости, с какой радостью (порой) обвиняем друг друга. А вот любить не научились. Себя отдавать другому человеку не получается. Признаться, что без кого-то жить не можем — это ниже нашего достоинства. Жизнь свою разучились дарить другому человеку. И это страшно. А как дорого стоит одна коротенькая телеграмма Каплера: «Жду тебя, любимая»..
Предсмертное письмо Юлии Друниной подруге заканчивается так: «А теперь, пожалуй, самое-самое сложное. После кремации урну надо отвезти в Старый Крым и захоронить её рядом с памятником А. Я. Под плитой, понимаешь? Я бы с удовольствием сделала это сама, но… Ещё бы мечталось перенести на плиту наш общий снимок, который прилагаю. Так надо! Господи, спаси Россию!».
Понятно, что А.Я. — это Алексей Яковлевич Каплер. Она и «там» не захотела быть без него.
В одном её старом стихотворении есть строчка: «Теперь не умирают от любви». От любви не умирают. А от безлюбья?..
Светлана САДОВСКАЯ
В посёлке Старый Крым на кладбище есть две парные могилы. В одной из них похоронены писатель Александр Грин и его жена, в другой — Алексей Каплер и поэтесса Юлия Друнина. Здесь и в Коктебеле они бывали и вместе, и отдельно. В 1979 году, когда Каплер умер, он был похоронен, согласно его воле, на кладбище Старого Крыма...
Дата: Пятница, 29.04.2022, 09:16 | Сообщение # 329
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 318
Статус: Offline
ЕВРЕЙСКАЯ СУДЬБА
В ноябре 1952 года в Министерство государственной безопасности СССР поступил сигнал о том, что у посольства государства Израиль была замечена женщина, которая смотрела на приспущенный бело-голубой флаг и тихо плакала... В Израиле тогда был траур: 7 ноября 1952 года скончался первый президент молодого государства - Хаим Вейцман. Плакавшую у посольства женщину звали Мария Вейцман и была она родной сестрой покойного президента. Всего их было двенадцать - братьев и сестёр Вейцман, детей Евзора Вейцмана и его жены Рахили. Пять братьев - Хаим, Самуил, Хиель, Моисей и Файвел - и семь сестёр - Мириам, Фрума, Гита, Хайя, Мария, Анна и Мина. Все они родились в Российской империи, однако ко времени описываемых событий Мария осталась в СССР одна. Следили за ней давно. Родная сестра важного сионистского деятеля, а потом президента враждебного государства - многие ли страны могли похвастаться таким ценным заложником! Пока Хаим Вейцман был жив, её не трогали. Но вот он умер, а она осмелилась напомнить о своём существовании, заплакав у стен израильского посольства! Уже 7 февраля 1953 года секретарь ЦК КПСС Маленков получил письмо от министра госбезопасности: Семён Игнатьев предлагал срочно арестовать Марию Вейцман. По его словам, поводов для ареста было больее чем достаточно: Мария Вейцман много лет вела сионистскую агитацию, критиковала советскую власть и к тому же регулярно подавала просьбы о выезде в Израиль из советского рая. Дело решилось за три дня. 10 февраля 1953 года, на Воротниковский переулок в Москве, где жила Мария, была отправлена машина НКВД, которую в народе называли «чёрным вороном». Марию Вейцман привезли в МГБ. Первый допрос состоялся следующей же ночью. За дело взялись сотрудники 2-го управления ГРУ МГБ СССР - контрразведки. Иванов, майор госбезопасности, начал издалека. Его интересовала не только «деятельность» Марии в Москве, но и все контакты семьи Вейцман за последние 60 лет, с момента её рождения. Марии, обычной пенсионерке, а ещё недавно врачу Госстраха, скрывать было нечего. Родилась она в городе Пинске (юг нынешней Белоруссии) в 1893 году. Отец работал служащим конторы по сплаву леса, но настоящим главой семьи была мать - Рахиль Вейцман. Под её руководством и при непосредственном участии не только мальчики, но и все девочки получили хорошее образование: Самуил стал инженером, Хиель - агротехником, Гита - музыкантом, Хаим, Анна и Моисей - химиками, Хайя - учительницей, Мириам, Фрума, Мина и Мария - врачами. Мария, одна из младших, хорошо училась, легко сдала экстерном экзамены в престижной киевской Фундуклеевской гимназии – первой женской гимназии в Российской империи. В 1908 году они вместе с сестрой Анной уехали в Цюрих, где обе и без проблем поступили в университет. В 1912-м Мария получила диплом врача, вернулась в Россию и сдала экзамены, дающие право на работу медиком в Российской империи. Затем отправилась в Варшаву. Сюда после смерти отца в 1911 году переехала мать - в Варшаве давно жила старшая сестра Марии - Мириам, которая была замужем за богатым варшавским предпринимателем. Здесь Мария устроилась работать в еврейскую больницу. Когда началась Первая мировая, Мария Вейцман вернулась в родной Пинск и поступила в Красный Крест. Молодого врача прикрепили к эпидемиологическому отряду и отправили на Юго-Западный фронт. Там Мария познакомилась с русским кавалерийским офицером Василием Михайловичем Савицким, за которого впоследствии вышла замуж. В 1918 году Мария с мужем поселились в Москве. К тому времени большая часть её братьев и сестёр уже перебрались в Землю Израиля. Хаим совмещал политическую деятельность и занятия биохимией, Моше был профессором химии и математики в Иерусалимском университете. Хиель выращивал апельсины и осваивал палестинскую «целину». Гита преподавала в консерватории Хайфы, Хайя - в школе в Тель-Авиве. Файвел в Хайфе занимался бизнесом, Фрума и Мина работали врачами в Иерусалиме. А Самуил, Анна, Мария и их мама остались пока в Москве... Правда, Рахиль Вейцман уже в 1920-м решила уехать на землю праотцев. В 1932 году за ней последовала сестра Анна. В 1935-м и Мария с мужем тоже попробовали перебраться к родственникам, но безрезультатно - путь за границу был уже закрыт.
А в 1939 году «за шпионаж в пользу Великобритании» расстреляли Самуила Вейцмана - инженера и бывшего зампредседателя центрального правления ОЗЕТ (Общество земельного устройства еврейских трудящихся). Жизнь Марии Вейцман в СССР была скромной и малопримечательной. Вскоре после переезда в Москву она устроилась в тифозное отделение поликлиники Снегирёва и проработала там около 15-и лет. Затем, до начала Великой Отечественной войны, заведовала амбулаторией коопстрахкассы Краснопресненского района Москвы. Во время войны была врачом на авиационном заводе № 4, а с 1944 ещё и в Госстрахе... В 1948-м вышла на пенсию, но работу не бросила. После смерти Хаима Вейцмана МГБ попыталось найти связи Марии Евзоровны с сионистским движением: только что прогремело дело врачей и Еврейского антифашистского комитета и следователи изо всех сил пытались «сделать» сестру президента Израиля активным участником «сионистской борьбы». Но ничего порочащего Марию найти не удалось. Да, в Швейцарии юной Маше приходилось присутствовать и на дискуссии, которая проходила между бундовцами под руководством Владимира Медема и правыми сионистами, которых возглавлял её брат Хаим. Да, один раз в квартире своего родственника в 1912 году в Петербурге она видела Жаботинского. Да, была знакома с Соломоном Михоэлсом, но давным-давно, когда ещё никакого Еврейского антифашистского комитета не было и сам Михоэлс был молодым и никому не известным юношей. В Палестину в 1926 году она действительно ездила, но исключительно по семейным обстоятельствам - умерла её младшая сестра Мина и сёстры, Анна и Мария, поехали, чтобы утешить мать. Эмигрировать в 1935 году хотела тоже исключительно из родственных соображений - вся семья там, она здесь... Да, была рада образованию государства Израиль и восторгалась героизмом израильтян во время последовавшей за этим событием войны. Однако от политики была далека и никакой сионистской деятельностью в Москве не занималась. Но был заказ -следствие должно было закончиться обвинительным приговором... Начался безостановочный конвейер допросов. Марии Вейцман предъявили протоколы допросов мужа - инженера конторы «Союзшахтоосушение» Министерства угольной промышленности Василия Савицкого. Его арестовали ещё весной 1949 года за антисоветскую деятельность. 29 апреля 1949 он подписал признание о том, что он и его жена Мария ненавидели советский строй, радовались смерти Жданова и мечтали о смерти Сталина... У Марии не было никаких сомнений, что такое признание муж мог подписать только под пытками. 23 февраля 1953 года, измученная многочасовым ночными допросами, 60-летняя женщина подтвердила показания своего мужа. Она также признала себя виновной в том, что, являясь еврейской буржуазной националисткой, проводила организованную вражескую работу против Советского государства, систематически слушала антисоветские клеветнические радиопередачи из США и Англии, содержание которых обсуждала со своими единомышленниками. Марии Вейцман грозил суровый приговор, но ей повезло - 5 марта 1953 года сыграл в ящик Сталин и машина репрессий начала останавливаться. В начале апреля отпустили многих фигурантов «дела врачей», но следствие по делу сестры израильского президента продолжалось по инерции. Следователям как-то нужно было выпутываться из сложившейся ситуации: у фигурантки была слишком громкая фамилия. Особым Совещанием 28 июля 1953 года Мария Вейцман была осуждена на 5 лет исправительно-трудовых лагерей, но тут же на основании Указа Президиума Верховного Совета СССР от 27 марта 1953 года «Об амнистии» была освобождена от наказания и из-под стражи...
Оказавшись на свободе и дождавшись мужа из тюрьмы, Мария Евзоровна подала заявку на репатриацию в Израиль. Для помощи родственнице в Москву приехала Вера Вейцман, президент израильской скорой помощи ("Маген Давид Адом"), вдова Хаима Вейцмана. С её помощью Маша с мужем получили в октябре 1955 года разрешение на выезд в целях воссоединения с семьёй. 11 февраля 1956 года супруги прибыли в порт Хайфы. Ещё в море их встретил племянник Марии Эзер Вейцман - сын её младшего брата Хиеля, будущий президент Израиля, а тогда старший командир ВВС Израиля. В порту их ждали остальные члены семьи. Мария с мужем поселились в доме сестры Анны на территории института Вейцмана в Реховоте. В Израиле Мария Евзоровна до самой своей смерти в 1974-м работала врачом. 14 марта 1989 года Генеральная прокуратура СССР полностью реабилитировала сестру первого президента Израиля...
Дата: Четверг, 05.05.2022, 11:24 | Сообщение # 330
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 322
Статус: Offline
Звёздная роль и загадочное исчезновение красавицы-актрисы из фильма «Сильва»
Яркая звездочка красивой и талантливой Жанны Глебовой зажглась после премьеры музыкального фильма «Сильва». На протяжении многих лет актриса блистала на подмостках Рижского театра оперетты, приняла участие в съёмках трёх картин, а потом загадочно исчезла.
Что же произошло в жизни замечательной актрисы, и как она живет сейчас?!
В украинском городе Донецке 19 декабря 1950 года появилась на свет Жанна Ивановна Глебова. Мечтая стать актрисой, после окончания школы решила уехать в Киев, где поступила в Театральную студию, несколько лет служила в театре им. Ивана Франко, а с 1976 года стала ведущей актрисой театра оперетты в Риге. Прекрасные вокальные данные, природная грация, красивая внешность и несомненно талант позволили актрисе играть главных героинь в спектаклях: «Сестра Керри», «Тогда в Севилье», «Моя прекрасная леди», «Человек из Ламанчи» ... На съёмочную площадку Жанна Ивановна попала благодаря Александру Лейманису: режиссёр предложил сняться в детской киноленте «Открытая страна», в которой рассказывается о летней практике рижских девятиклассников на механическом заводе. Через год приняла участие в съемках драмы «За стеклянной дверью» вместе со звёздами Рижской киностудии: Гунарсом Цилинским, Эльзой Радзине, Гиртасом Яковлевасом и др. Главного персонажа Гунара Берга сыграл Мартыньш Калныньш, с которым актриса встречалась на съёмках своего первого фильма.
Жанна Глебова, справа в роли Сильвы
Может быть мы никогда и не узнали о Жанне Глебовой, если бы не композитор Георгий Портнов. Именно он предложил Яну Фриду поехать в Ригу и посмотреть «симпатичную девочку», которая ему очень понравилась в спектакле «Любви все возрасты». На тот момент режиссёр пребывал в отчаянии, так как не мог найти актрису на главную роль в музыкальный фильм «Сильва». Фриду хотелось, чтобы женщина умела петь, плясать, носить красивые наряды, обладала шармом и изысканным вкусом... На роль красавца Эдвина претендовали Николай Караченцев и Анатолий Васильев, но утвердили Ивара Калныньша. Когда Глебова летела на съёмки картины, в самолёте встретилась с Иваром, и разговорившись, узнали, что оба будут сниматься в «Сильве», к тому же играть влюблённую пару...
Жанна Глебова и Ивар Калныньш в фильме «Сильва», 1981 год
Позже Жанна Ивановна говорила: «Я благодарна Яну Фриду, что утвердил меня на роль Сильвы Вареску». Правда, актрису огорчал один момент: партию спела не она, а певица Евгения Целовальник. Но в родном театре Глебова пела все музыкальные произведения сама.
Картина и сейчас очень популярна, в ней задействованы наши любимые актёры: Виталий Соломин, Игорь Дмитриев, Татьяна Пилецкая, Михаил Светлов, Павел Кадочников и др. Несмотря на огромный успех, после премьеры, Жанну Ивановну больше не приглашали на съёмки. А после 90-х она загадочным образом исчезла из поля зрения преданных поклонников...
И только через много лет стало известно, что актриса вместе с детьми и мужем уехала в Израиль. Со своим супругом Ефимом Хромовым Жанна познакомилась на заре актёрской карьеры - в шестидесятые годы он играл в театре музыкальной комедии в Красноярске. Потом уехал в Латвию, выступал на подмостках Рижской оперетты. Влюблённая Жанна согласилась выйти замуж за Ефима, и в 1976 году перевелась в театр, где служил супруг. Когда Жанну пригласили на съёмки «Сильвы» у неё уже было двое детей, но выглядела она просто потрясающе. В конце восьмидесятых Ефима и Жанну пригласили погостить в Израиль. Страна ей очень понравилась, супруги посетили исторические места, храмы, красивые парки. Вернувшись в Ригу, поняли, что в Латвии грядут перемены, искусство отошло на второй план, люди перестали посещать театры, многие остались без работы...
Жанна Глебова и Ефим Хромов
На семейном совете приняли решение уехать в Израиль, а через год узнали, что Рижский театр закрыли. Их коллеги остались не у дел, некоторые пошли торговать на рынок, швейцарами в рестораны, уборщиками...
Сейчас Жанна с мужем живет в Соединённых Штатах у дочери. Супруги считают себя счастливыми людьми, ведь они в любви и согласии живут более сорока лет, радуются успехам внуков, много путешествуют, ведут активный образ жизни.
В 1964 году окончила студию при БДТ им. М. Горького в Ленинграде. В 1970-1992 годах - актриса Театра-студии киноактёра в Москве.
Ради встречи с Шалевичем она поехала на "Мосфильм" - пробоваться на роль в фильме "Гранатовый браслет"...
