| Форма входа |
|
 |
| Меню сайта |
|
|
| Поиск |
|
|
| Мини-чат |
|
|
|
|
|
воспоминания
| |
| papyura | Дата: Суббота, 21.03.2020, 01:30 | Сообщение # 451 |
 неповторимый
Группа: Администраторы
Сообщений: 1746
Статус: Offline
| Бывший консул в США Йорам Этингер рассматривает план Трампа как очень озабочивающее доказательство отрыва составителей плана от средиземноморской реальности. Результат может быть трагическим.
"Предположение, что палестинское государство может быть демилитаризованным, не террористическим и без воспитания в духе ненависти - это полная противоположность ближневосточной реальности", - говорит Этингер, перечисляя один за другим недостатки плана и, похоже, что каждый из них может служить предостережением для израильских политиков.
"Израиль является суверенным государством, и должен сохранять независимость решений в области внешней политики и безопасности, как поступал Бен-Гурион во время Войны за Независимость, выдерживая огромное американское и международное давление, несмотря на которое, он аннексировал Западный Иерусалим и не согласился отступить с территорий в Негеве и Галилее, которые мир рассматривал как оккупированные", - говорит он и напоминает также действия Леви Эшколя во время объединения Иерусалима после Шестидневной войны и строительство там, несмотря на давление из Вашингтона.
"В декабре 1981г. Бегин объявил о распространении израильского суверенитета на Голанские высоты. Президент Рейган, дружески относившийся к Израилю, заявил, что приостанавливает действие договора о сотрудничестве в области безопасности и замораживает поставки оружия Израилю. Бегин ответил, что никакие угрозы и "наказания" не запугают его и он не откажется от аннексии Голан. Сегодня ситуация гораздо лучше для нас. Причина этому – контроль Израиля над Иорданской долиной, Иудеей и Самарией, что увеличивает нашу сдерживающую силу и наш статус в глазах американцев". Этингер постановляет, что "сильный Израиль в Иудее, Самарии и Иорданской долине является страховым полисом для Иорданского королевского дома и для проамериканских государств в Персидском заливе".
Этингер подкрепляет эти утверждения своим дипломатическим опытом и знакомством с американской политикой. Обещания Трампа в отношении американских гарантий, которые предотвратят вооружение террористов в будущем палестинском государстве, Этингер предлагает ввести в пропорции, соответствующие американской Конституции.
"Нужно приветствовать американские гарантии и обязательства, но не попадать в ловушку, полагая, что обещания Трампа будут обязывать его преемника. Американская конституция ясно говорит, что президентское обещание без поддержки двух третей Сената не обязывает ни одного следующего президента, да и сам президент, дающий обещания, может отказаться от них в зависимости от меняющейся ситуации".
Этингер отмечает, что есть немало прецедентов отмены таких обязательств.
Одно из них касается нас:
"Бен-Гурион отступил из Синайского полуострова в 1957г. после получения американского обязательства, что если Египет нарушит демилитаризацию Синая и начнёт блокаду Тиранского пролива, то США будут действовать для отмены блокады пролива и возврату демилитаризации", - напоминает Этингер и добавляет, что когда перед Шестидневной войной Египет закрыл Трианский пролив, "Леви Эшколь обратился к президенту Джонсону и показал тому обязательство президента Эйзенхауэра. Ответом было, что это было решение президента, которое можно отменить. Живописным языком он добавил, что "это не стоит монеты в 10 центов"...
"Помимо этого", - напоминает Этингер тем, кто случайно забыл, - "Трамп не будет вечно президентом. В самом лучшем случае он будет президентом до января 2025г., а в худшем – до 2021г.
Если в 2021г. он будет сменён в Белом доме представителем Дем.партии, то самым важным для того будет разбить всё, на чём есть отпечатки пальцев Трампа.
Млжно представить себе беседу между президентом от Дем.партии с голубиным и ультралиберальным мировоззрением (и на праймериз в демпартии достаточно таких кандидатов) и премьер-министром Израиля, который спросит почему США не реагируют на накапливающееся вооружение в палестинском государстве и игнорируют продолжающееся подстрекательство? Президент ответит ему, что он не Трамп и понимает желание палестинцев и что никто не ожидает, что они станут ангелами".
В будущем, - предупреждает Этингер, - если, не дай Бог, возникнет тут палестинское государство, никто в мире не согласится с отрицанием его права как суверенного государства на вооружение своих сил безопасности и армии.
В своём историческом обзоре Ближнего Востока Йорам Этингер доказывает, что чем больше даётся свобод палестинцам, тем больше террора они создают.
Так было в Иордании перед "чёрным сентябрем" 1970г., так было затем в Ливане, когда изгнанные из Иордании палестинцы, разожгли в Ливане гражданскую войну. Он также напоминает о том, что 400 тысяч палестинцев, принятых в 50-е годы в Кувейте, получили там свободу действий и в обмен предоставили поддержку иракскому вторжению в Кувейт. "И у нас они получили права, которых у них нет ни в одной арабской стране. Мы привезли сюда 40 тысяч из Туниса, дали им благосостояние и получили от них беспрецедентные ненависть и террор".
Этингер убеждён, что экономические поблажки, обещанные палестинцам Трампом - это доказательство отрыва от ближневосточной реальности...
"Я не говорю с полной уверенностью, что это произойдёт именно так, но на Ближнем Востоке очень важно изучить историю последних 1400 лет со времени возникновения ислама. Ближний Восток это регион плохих и ужасных сценариев. Наверно, приятно слушать хорошие сценарии вживания палестинцев в современное общество, но Израиль должен подготовиться к самому худшему сценарию, а не к самому лучшему".
Этингер не игнорирует военный потенциал Израиля, но выражает сомнение в способности Израиля выстоять перед трудными развитиями, к которым может прийти дело. "Чтобы понять, что нас ожидает в Иудее и Самарии, достаточно умножить в несколько раз происходящее в Газе. Цель террора – нанести ущерб моральному духу и стойкости, создать пессимизм в отношении будущего, что может привести к эмиграции из страны. Если нельзя будет ездить уверенно по первому или шестому шоссе или по другим дорогам, а также Газа просочится в район приморской низменности (Шфела), то существует опасение, что широкая публика, утратив веру в руководство и стойкость страны, уедет отсюда".
Учитывая это, Этингер полагает, что "Израиль обязан аннексировать Иорданскую долину, но ни в коем случае не как часть сделки, включающей создание палестинского государства. Такая сделка может перевести процесс Осло с первой скорости на пятую".
опубликовано в 12-м номере периодического издания движения Рибонут
|
| |
|
|
| Рыжик | Дата: Суббота, 28.03.2020, 04:31 | Сообщение # 452 |
 дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 322
Статус: Offline
| Путин призвал россиян не покупать продукты впрок.
«Главное, чтобы люди понимали, что [ситуация] надёжная, чтобы не тратили деньги на продукты, которые потом приходится выбрасывать», — сказал глава государства...
... и тут же Жванецкий вспомнился:
Однажды в телевизоре появился бледный как смерть Министр Финансов и заявил:
— Финансовый кризис нас не затронет. Потому что. Я вам точно говорю.
Население, знающее толк в заявлениях официальных лиц, выматерилось негромко и отправилось закупать соль, спички и сахар.
На следующий день в телевизоре появился смущённый донельзя Министр Торговли и сказал:
— Запасы хлеба и товаров первой необходимости позволяют нам с гордостью утверждать, что голод и товарный дефицит нам не грозит. Вот вам цифры.
— Ох! – сказало население и докупило ещё муку и крупы.
Министр Сельского Хозяйства для убедительности сплясал на трибуне и сказал радостно:
— Невиданный урожай! Надежды на экспорт! Возрождаемся! Закрома трещат!
— Во даже как! – ужаснулось население и побежало конвертировать сбережения в иностранную валюту.
— Цены на недвижимость упадут! Каждому студенту по пентхаузу! В ближайшем будущем! – не поморщившись выпалил Министр Строительства.
— Да что ж такое, а? – взвыло население и побежало покупать керосин, керосиновые лампы, дрова и уголь.
— Современная армия на контрактной основе. Уже завтра. И гранаты новой системы. В мире таких ещё нет. – солидно сказал Министр Обороны. – Ну а чего нам? Денег же – тьма тьмущая. Резервы, запасы и вообще профицит.
— Мама!… пискнуло население и начало копать землянки.
Всё о-фи-ген-но! Вы понимаете? ! О-ФИ-ГЕН-НО!!! – внушал Президент.
– Мы уже сегодня могли бы построить коммунизм. Единственное что нас останавливает – нам всем станет нефиг делать. Потому можете спать спокойно! Стабильнее не бывает! Пенсионеры покупают икру вёдрами! Предвижу качественный скачок, рывок и прыжок.
А количественный – вообще бег!
Семимильными шагами к достатку и процветанию.
Карибы становятся ближе. Отсель грозить мы будем миру. По сто тридцать центнеров роз с каждой клумбы. Надои будем вообще сокращать. Коровы не могут таскать вымя.
Население возмущено дешевизной. Южная Америка просится в состав нас на правах совхоза. Ура!
— Да что ж вы там такое готовите, звери? ! – закричало население и на всякий случай переоделось во всё чистое…»
А НАПИСАЛ ЭТО М. М. ЖВАНЕЦКИЙ МНОГО ЛЕТ НАЗАД, будто предвидел что-то.........
Сообщение отредактировал duraki1909vse - Суббота, 28.03.2020, 04:35 |
| |
|
|
| smiles | Дата: Среда, 01.04.2020, 03:39 | Сообщение # 453 |
 добрый друг
Группа: Пользователи
Сообщений: 261
Статус: Offline
| Два сезона недорогого «Штиселя» были изначально показаны на спутниковом канале израильского ТВ, а затем проект получил 11 наград «Офир» – это израильская версия «Эмми», и в итоге Netflix выкупил права на показ и запустил «Штисель» в свой эфир в декабре 2018 года.
Рейтинги сериала потрясали воображение.
А летом 2019-го в синагоге Эману-Эль в Нью-Йорке прошла встреча с создателями и актёрами сериала – так очередь из желающих на неё попасть заняла целый квартал Пятой авеню...
Сейчас к выходу одновременно готовятся и третий сезон «Штиселя», и американская версия сериала на Netflix.
Осознать причину успеха сериала можно, только, наверное, глубоко в него втянувшись.
На первый взгляд, в «Штиселе» почти не за что зацепиться: мира вне религиозной еврейской общины как будто не существует. Насилие, если и есть, так только психологическое и почти всегда прощаемое. А максимум эротики в фильме – сцена, в которой героиня снимает парик, чтобы показать седину молодому человеку и доказать тщетность его пылких мечтаний.
«Штисель» рассказывает о жизни четырёх поколений евреев-харедим, то есть, если переводить буквально, трепещущих перед Б-гом...
Их ультраортодоксальные сообщества даже для многих светских евреев остаются крайне загадочными.
И создатели сериала смогли отлично показать, насколько харедим отдалены от всего остального мира.
Взять хотя бы сцену, в которой американский филантроп вручает премию талантливому художнику Акиве Штиселю и сравнивает его с дикарём, сталкивающимся вдруг с цивилизованным миром, но художник даже не в состоянии обидеться: он не понимает филантропа, поскольку не говорит на английском.
Или другой пример: подросток-библиофил читает по ночам своим братьям книгу «Ханна Каренина», и там главная героиня – еврейка – скромна и целомудренна, и только спустя какое-то время братья узнают, что им выдали несколько искажённую версию книги...
Авторы сериала постарались воссоздать культуру харедим максимально точно. Это видно в деталях интерьера – по всем этим вазочкам, салфеточкам, тумбочкам между супружескими кроватями, а также в языке и пластике персонажей.
Старшее поколение говорит на идише, младшее – на иврите с большой примесью идиша.
Одно только скептическое «ну-ну», которое слышно на каждом шагу, чего стоит!
Актриса Эману-Эль Рискин, светская израильтянка, сыгравшая Гиту – сестру Акивы, рассказывала в одном из интервью, что ей пришлось буквально заново учиться ходить для этой роли.
Специально нанятые консультанты из среды харедим объясняли ей, что «идти нужно так, будто пытаешься добраться куда-нибудь как можно быстрее, оставаясь при этом невидимой».
Один из сценаристов сериала «Штисель» – Йонатан Индурский – родился в районе Иерусалима Гиват-Шауль, где проходит часть экранных событий, и учился в престижной иешиве в Бней-Браке, которая в сериале тоже есть.
Так вот он признавался, что очень опасался, как в его общине воспримут сериал – даже просил родных не показывать его детям. Однако в итоге был очень тронут, узнав, что большинство представителей общины сериал всё же смотрят – пусть и тайком, поскольку телевизор по ультраортодоксальным стандартам запрещён – и любят.
Журналистка религиозной газеты Makor Rishon Рики Рат утверждает, что «Штисель» и вовсе стал «культовым» среди ультраортодоксальных евреев: те якобы обменивались между собой новыми эпизодами в сети Telegram, а на традиционных свадьбах танцевали в том числе и под музыку из сериала.
Йонатан Индурский, будучи младшим из пяти детей, испытал на себе в реальной жизни и основную коллизию сериала – тягу к искусству, в религиозной среде не поощряемую. Сам сценарист разрешил это противоречие в пользу искусства: в 16 лет ему в руки случайно попала книга стихов, а в 19 лет он ушёл из иешивы и поступил в киношколу...
А вот окончательный выбор главного героя сериала Акивы Штиселя неясен: либо он бросит живопись, как велят ему отец и традиция, либо нет. Эта коллизия, очевидно, разрешится в третьем сезоне.
Индурский в одном из интервью объяснял, что сознательно не ставил перед своими героями вопроса о возможности побега из их мира, потому что этого вопроса для них и правда не существует. «Представление, что харедим живут в некоем гетто и просто ждут того дня, когда им удастся сбежать – это фантазия, старательно навязываемая светскими людьми друг другу», – уверен Индурский.
Острые углы в рассказе про харедим сглаживаются юмором: обсмеивается жадность дяди Акивы – мизантропа Нохума, а также нездоровый интерес отца Акивы – авторитарного вдовца Шулема, надумавшего вновь жениться – к стряпне своих избранниц.
Отсутствие осуждения вообще отличает сериал от предыдущих попыток познакомить широкую публику с культурой харедим...
В чём же тогда секрет популярности сериала «Штисель», где даже речи не идёт о том, чтобы стряхнуть оковы?
Возможно, большинство зрителей прикидывают, как сильно увиденное отличается от их жизни.
Каково это, когда с женщиной – или мужчиной – знакомишься раз и на всю жизнь?
При этом решение принимаешь, не двигая вправо-влево пальцем по экрану телефона, а на основе одной, максимум двух целомудренных встреч в лобби отеля.
И как принять, что ты обречён жить до самой смерти с этим человеком, и в твоих же интересах полюбить его.
Вопросы, как ни крути, любопытные, и совсем не странно, что честные ответы от первого лица оказались более востребованными, чем пристрастные выводы, больше похожие на комплименты западной системе ценностей.
После оглушительного успеха сериала «Штисель» о непростой, но по-своему счастливой жизни ортодоксальных евреев, Netflix запускает сериал «Неортодоксальная» – о том, как из этой общины сбежать.
Екатерина Дранкина
|
| |
|
|
| papyura | Дата: Четверг, 02.04.2020, 01:31 | Сообщение # 454 |
|
неповторимый
Группа: Администраторы
Сообщений: 1746
Статус: Offline
| ... прекрасно снят и очень хороши ВСЕ актёры - фильм действительно один из самых интересных за последние годы!
ждём продолжения с нетерпением...
|
| |
|
|
| несогласный | Дата: Пятница, 03.04.2020, 08:26 | Сообщение # 455 |
 добрый друг
Группа: Пользователи
Сообщений: 178
Статус: Offline
| 
ПАРАДОКС АБИЛИНА
Есть грабли, на которые можно наступать практически каждый день.
В психологической литературе эти грабли получили название «Парадокс Абилина».
Абилин – это город в штате Техас.
Он фигурирует в имени благодаря реальной истории, которая приключилась с психологом Джерри Харви.
В жаркий летний вечер он и его семья скучали на крыльце. И тут тесть предложил: - А не съездить ли нам в Абилин?
Абилин далеко, но каждый из присутствующих согласился.
Они долго по жаре ехали до Абилина, потом обратно. Машина была без кондиционера, поэтому они перенесли четыре часа сплошных мучений.
После поездки кто-то сказал: - Зря мы туда поехали!
И тут же все заявили, что они были против этой поездки, но согласились только потому, что думали, что другие её хотят.
Харви писал:
«Мы, четыре достаточно разумных человека, по доброй воле только что проехали 170 километров по унылой пустыне с температурой, как в печи, и в густом облаке пыли, чтобы поесть невкусной пищи в Абилинской забегаловке, хотя на самом деле никто не хотел ехать».
То есть люди добровольно согласились на то, чтобы сделать себе хуже, думая при этом, что кому-то от этого будет лучше.
Вы думаете, это случайность?
В резюме вы указали, что часто врёте, это правда?
- Нет.
Статистика показывает, что на абилинские грабли люди попадаются постоянно. Казалось бы, в бизнесе все люди серьёзные и должны отстаивать свою позицию.
Профессор Джеймс Вестфаль провёл провёл опрос, в котором участвовали директора акционерных компаний. Выяснилось, что большинство опрошенных не высказываются против политики компании, потому что считают, что остальные эту политику поддерживают!
То есть все против, но голосуют «за»...
В результате группа умных людей дружно принимает глупые решения.
Одним из трагических последствий парадокса Абилина считается катастрофа американского шаттла «Челленджер» в 1986 году.
При расследовании причин катастрофы выяснилось, что руководители НАСА приняли весьма странное решение:
Непосредственно перед стартом шаттла резко понизилась температура и компания «Мортон Тиокол», занимавшаяся разработкой ускорителей для шаттлов, предупредила руководство НАСА, что при низких температурах уплотнители откажут и возможна авария.
Если бы решение принимал один человек, то, возможно, он рассуждал бы так:«Зачем запускать «Челленджер» при отрицательной температуре, если возможна авария и гибель семи членов экипажа? Старт следует отложить».
Но комиссия рассуждала совсем по-другому.
Один из участников совещания возмущенно заявил:«- Что же нам - дожидаться, пока температура поднимется до одиннадцати градусов? А если это произойдёт не раньше апреля?!»
И все дружно поддержали это идиотское выступление.
Вдумайтесь:конструкторы системы против запуска, потому что возможна катастрофа. Руководители полётов за запуск, потому что иначе… сорвётся план запусков.
Но ведь если будет катастрофа, то план запусков тоже сорвётся.
Однако когда группа людей уже попала в психологическую западню, то логика перестаёт работать.
Был отдан приказ на запуск...
И 28 января 1986 года на 74-й секунде после старта космический корабль «Челленджер» взорвался из-за отказа уплотнителей.
Погибли семь членов экипажа.
Здесь надо заметить, что после катастрофы вся космическая программа США была остановлена на два с половиной года.
Это цена, заплаченная за попадание в парадокс Абилина.
Если даже во время обсуждения столь ответственных проектов люди попадают в абилинскую ловушку, то в повседневной жизни эта ловушка подстерегает на каждом шагу.
В чём же причина?
Как это ни странно, но попадание людей в эту ловушку объясняется глубокой психологической проблемой.
Вы наступаете на абилинские грабли в тот момент, когда мнение других о вас, становится важнее, чем ваша жизнь.
Вместо достижения своих целей вы начинаете думать о том, как будете выглядеть в глазах окружающих.
Если взять руководителей НАСА, то они думали, как они будут выглядеть, если сорвут план запусков. Это намного перевешивало соображения о безопасности астронавтов.
Парадокс Абилина многократно подтверждался психологами в самых разных социальных группах.
Все упорно действуют себе во вред, действуя якобы в интересах других.
Такой прикольный способ дружно испортить себе жизнь.
Абилинские грабли начинаются с мыслей: · Что он обо мне подумает?· Что люди скажут?· Я как все.
Как только мнение людей о вас становится важнее ваших интересов, то не удивительно, что вы обречены жариться на солнце и глотать пыль по дороге до Абилина.
Единственное утешение, что вы туда поедете не один, а в компании таких же озабоченных. Озабоченных чужим мнением.
Каждый раз, когда вы слышите фразы:
· Я для него пожертвовала всем.
· Я всё делаю ради компании.
· Я живу ради семьи.
Знайте, что на самом деле эти люди живут ради чужого мнения о себе.
Портя ради этого жизнь себе и окружающим.
Чтобы избежать этой ловушки нужно понять следующее: вы можете знать только свои мысли...
О мыслях других вы можете только догадываться.
Даже когда они что-то говорят, то не факт, что они так реально думают.
Поэтому гораздо лучше опираться не на домыслы о том, что кто-то что-то скажет, а действовать исходя из своих желаний.
Следовательно лучше всего говорить то, что вы хотите и следить за реакцией на это.
Представим на секунду, что в этой компании на крыльце каждый честно сказал, чего он хочет. Возможно, желания бы совпали, а возможно и нет.
Но в любом случае никто бы не стал портить себе жизнь.
Кто-то бы пошёл за холодным лимонадом, кто-то отправился бы купаться, а кто-то бы принёс вентилятор.
Разумные люди всегда могут сделать жизнь лучше.
Так что когда вы прямо и честно говорите о том, чего вы хотите, то вы, как это ни странно звучит, помогаете другим исполнять их желания.
Исполняйте свои желания и честно говорите об этом.
Этим вы сделаете жизнь лучше и себе, и другим.
|
| |
|
|
| Бродяжка | Дата: Воскресенье, 12.04.2020, 09:42 | Сообщение # 456 |
 настоящий друг
Группа: Друзья
Сообщений: 750
Статус: Offline
| фразы, напоминающие об известных "фигурах" мира политики...
об Обаме:
... и обезьяну можно научить английскому языку, но она от этого интеллигентной не станет...
о Пересе: У одних оба полушария защищены черепом, у других - штанами...
о Биби:
Когда сидишь в собраньях шумных,
язык пылает и горит;
но ... люди делятся на умных
и тех, кто много говорит...
о Путине:
Мажу маслом бутерброд, сразу мысль - а как народ?
И икра не лезет в горло и коньяк не льётся в рот...
сослуживец Йони о тех, кто и сегодня продолжает рваться в кресла:
Наверное, то что я скажу сейчас, грубо. Но я родился в кибуце, а кибуцники - народ грубоватый ... Может быть, те, кто стали министрами, просто не очень хотели работать в поле?..
|
| |
|
|
| Kiwa | Дата: Понедельник, 13.04.2020, 08:03 | Сообщение # 457 |
 настоящий друг
Группа: Пользователи
Сообщений: 698
Статус: Offline
| замечательные фразы!
и - главное - правдиво отражают образ каждого ими "обрисованного"...
|
| |
|
|
| smiles | Дата: Пятница, 17.04.2020, 07:20 | Сообщение # 458 |
|
добрый друг
Группа: Пользователи
Сообщений: 261
Статус: Offline
| попробую объединить эти "фигуры" несколькими строками Игоря Мироновича:
—Вожди дороже нам вдвойне,
когда они уже в стене.
|
| |
|
|
| MILADY | Дата: Суббота, 02.05.2020, 06:13 | Сообщение # 459 |
 приятель
Группа: Пользователи
Сообщений: 3
Статус: Offline
| ГЕРОЙ ВСЕХ НАРОДОВ
90-летняя жизнь Теодора Шанина прошла через множество миров: довоенный еврейский Вильно и полуголодный советский Самарканд, воюющий за свою независимость Израиль и университетский Оксфорд, мирную Хайфу и путинскую Москву.
Множество миров – это не просто метафора. «Миры Теодора» – так хотел Шанин назвать книгу о своей жизни, вспоминает социолог Алексей Левинсон, бравший вместе с Любовью Борусяк серию биографических интервью у Теодора Шанина в конце 2000-х годов.
Книга, которую по рассказам Теодора написал в итоге Александр Архангельский, называется «Несогласный Теодор».
Шанин действительно был всегда «несогласным», во всех своих мирах защищал слабых и искал справедливости.
Насколько сильным было это его стремление, можно понять по одному воспоминанию времён войны.
Теодор был вывезен из Литвы советскими войсками буквально перед самым вторжением немцев. Предполагаемая ссылка в Коми обернулась в результате эвакуацией на Алтай, а сестра и дед Теодора остались под немецкой оккупацией.
У деда была возможность бежать из гетто – его бы спрятали друзья-поляки, да и фамилию дед носил польскую: Яшуньски. Но до войны евреи не слишком опасались немцев. Наоборот, с ними связывались надежды «не оказаться под коммунистами». Тем более что, несмотря на социалистические симпатии, семья Теодора была весьма зажиточной. Свободно говоривший по-немецки дед Теодора так вообще считал немцев единственной цивилизованной нацией в Европе и не ждал худого.
 Но лишь войдя в Вильно, немцы расстреляли сходу первую сотню евреев. И дед Теодора пошёл в гестапо и стал кричать: по какому, мол, праву это сотворено?
Немцы «так обалдели от подобного нахальства, что выпустили его живым», – рассказывал Теодор. Однако спасся дед ненадолго: он был всё равно расстрелян немцами в первый год оккупации вместе с 5-летней сестрой Теодора.
Но один из дядей Теодора по имени Абрам стал членом юденрата – органа еврейского самоуправления, созданного немцами в каждом гетто, на долю которого зачастую и ложилось нелёгкое решение: кого из евреев отправлять на смерть первым. Сам же Абрам, получив воспаление лёгких, умер на руках своей дочери.
«Это несправедливо, – сказал однажды Теодор отцу, – он должен был выжить, чтобы мы могли его повесить». В ответ на жесткие слова сына отец, по воспоминаниям Теодора, «сказал страшное – то, чего в еврейских семьях не говорят никогда:
– У тебя сердце убийцы.
И я ответил:
– Некоторым не хватает умения убивать предателей.
Тогда мы – первый и единственный раз – живя в одной квартире, не разговаривали друг с другом полгода».
Таким было у Теодора понимание справедливости. Оно включало в себя и умение убивать.
Страшный XX век – без жесткости выжить в нём было невозможно...
После войны у Теодора не было возможности вернуться в город детства – старый Вильно, хотя он и приезжал туда трижды.
«Ты идёшь по улицам и понимаешь, что города как сообщества близких тебе людей уже нет: все эти люди погибли».
Тогда, в 1945-м, пятнадцатилетний Шанин вместе с родителями приезжал в снова советский Вильнюс искать родственников.
И ему пришлось осознать, что всё его прошлое, весь этот огромный и цветастый мир целиком уничтожен и никогда не воскреснет.
 Разрушение еврейского мира Вильно началось, к слову, не с немцев, а несколькими годами ранее – с литовских погромов и прихода Советов. В короткий период, когда Вильно уже вышел из-под польской власти и ещё не попал под советскую, «литовская полиция вела себя по отношению к евреям куда хуже поляков», вспоминал Шанин. А сразу после установления в Литве советской власти у семьи сразу конфисковали завод, склады, магазины и обе квартиры.
Одновременно с этим в городе закрыли еврейские школы, и Теодор перешёл в польскую, но из-за столкновений с поляками и эту школу пришлось сменить.
Теперь Теодор вступал в драки в ответ на крик «Буржуй!», а не только на оскорбление «Жид!».
Затем в Вильно появились плакаты: мускулистая рука рабочего душит капитализм. И накануне войны Советы наконец начали очищать город от «буржуев». Так отец Теодора оказался в лагере – в Свердловской области, а он с матерью – на спецпоселении в Алтайском крае.
Хорошо, рассказывал Шанин Архангельскому, советские спецслужбы не докопались, что отец-«буржуй» вдобавок в прошлом был ещё и эсером – таких сразу расстреливали.
«Несогласный Теодор» – вообще очень удачный эпитет.
Ведь родные Теодора как раз и были миснагедами, то есть, в переводе с иврита, «несогласными».
Это было несогласие с хасидами и их слишком аллегорической интерпретацией иудейских текстов. Миснагеды были противниками привнесения в иудаизм мистицизма и оставались сторонниками сохранения рационалистической раввинистической культуры.
Литва оказалась их вотчиной, поскольку там в XVIII веке жил лидер этого движения – Виленский гаон. И литовские евреи были готовы до конца защищать свою еврейскость от живших южнее, как они их называли, «поляков еврейской религии».
Отсюда, говаривал потом Теодор, его бесстрашие, позволяющее менять мир... Но политические симпатии родных Теодора не были столь монолитны: они делились между сионизмом и социализмом.
Тот самый дядя Абрам в революцию 1905 года, будучи еще 17-летним юношей, залез на полицейский участок и налепил плакат «Долой царя!». Но когда его посадили в городскую тюрьму, бабушка – очень деловая женщина, руководившая всем семейным бизнесом – подкупила прокурора и судей. От Абрама требовалось в суде лишь одно – всё отрицать, и тогда его освободили бы за недостатком доказательств. Но его невеста Сара пригрозила от него уйти, если он отречется от своего геройского поступка.
И Абрам с гордостью признал вину на суде и с высоко поднятой головой снова отправился в тюрьму. Впрочем, бабушка его всё же выкупила и отправила на время от греха подальше – в Париж...
Отец Теодора в 1917 году был студентом и состоял в боевой еврейской организации. Это он успешно убедил Волынский полк «перейти на сторону народа».
Но из революции он выпал после смерти бабушки Теодора: пришлось заниматься семейным бизнесом. И он богател, получив монополию на торговлю калошами, и постепенно отойдя от социализма, стал либеральным сионистом.
Родители Теодора поженились в конце 1920-х.
«Отец увлекался всем: был председателем спортивной организации еврейских студентов, председателем совета попечителей еврейского театра, посещал каждый сионистский конгресс от Вильно, – рассказывает Теодор. – Мама же блистала как главная красавица города».
Помнит Шанин и как нарастал антисемитизм в предвоенные 1930-е. Насилие, которое вскоре зальёт всю Европу, тогда буквально было разлито в воздухе, висело в атмосфере как предвестие...
В интервью Шанин часто вспоминал одно из своих первых впечатлений об СССР как о стране, где люди не соблюдают правила. В 1941-м на спецпоселении в Рубцовске они с мамой впервые попали в типичную железнодорожную столовку – очень грязное помещение, где кормили невкусной пищей. И под большим плакатом «Не курить!» сидел директор столовки с самокруткой, дым от которой поднимался к самой надписи.
В Европе такое отношение к правилам было чем-то немыслимым.
Очень внимательное и почтительное отношение к правилам, определяющим форму существования в обществе и нормы человеческого взаимодействия, осталось с Теодором навсегда. Иначе бы он не выстроил университет – свою Шанинку – как содружество очень разных и весьма амбициозных исследователей, которые смогли сосуществовать, уважая друг друга, во многом благодаря «британской» вежливости Теодора.
«В Англии люди приходят и уходят, а институты остаются. В России – наоборот», – вспоминал Виктор Вахштайн одну из шанинских шуток.
Именно Британия превратила Шанина из ссыльнопоселенца в свободного человека.
Черчилль вовремя потребовал от Сталина освободить из тюрем и ссылок польских граждан, находящихся на территории СССР.
И чудо случилось: Теодора и его родителей освободили.
Потом он, ещё подросток, достал учебник географии, и семья поехала на юг – в Самарканд.Там Шанин ещё ближе познакомился с «жизнью без правил». Чтобы выживать, надо было торговать.
Торговля в СССР тогда была либо государственная, либо нелегальная. Встреченные случайно перед высадкой в Самарканде знакомые из Вильно ввели Шаниных в круг «занимающихся хлебом».
Он в то время выдавался по карточкам. Затем специальная комиссия сравнивала, сколько было отпущено хлеба и сколько получено карточек. Потом талоны надо было сжигать.
Но «хлебные дельцы» их не сжигали, а перевозили в следующее место, чтобы отчитываться перед следующей комиссией.
Центральным звеном в схеме был вынос хлеба в магазине – его и осуществлял 11-летний Теодор. Вся эта схема позволяла хоть как-то влачить полуголодное существование – «но хлеб-то был».
Многие жили хуже. Но за спекуляцию хлебом полагалось 7 лет лагерей, и Шанины всё время жили как на пушечном ядре.
Именно после тех лет в Самарканде он нутром прочувствовал, что такое коллективизация. Приехав в СССР менее чем через десятилетие после её проведения, Шанин застал живыми её последствия: народ не любил коммунистов, издевался над Сталиным, а в селе под Самаркандом, рассказывает Теодор, было всего три человека, лояльных Советам... директор школы, директор колхоза и старый большевик из комитета бедноты.
И когда полвека спустя Шанин привнёс в российскую науку интерес к неформальной экономике, удивляться этому мог лишь тот, кто не знал личную историю Шанина, который понимал, что в России нарушение правил зачастую единственный способ выжить.
После войны Сталина уговорили ещё на одну милость: выпустить часть польских граждан, сохранивших свои паспорта и не принявших советского гражданства, обратно в Польшу...
Выбирались Шанины туда через Литву. «Во мне было нескончаемое море боли, гнева, злости и готовности драться с каждым, кто станет на пути. Боль требовала выхода, – вспоминал Теодор. – Я ненавидел всё, что в моём сознании связывалось со страданиями еврейства. Как вы смеете жить, когда мы все вымерли?»
Из Польши хотелось уехать как можно скорее, тем более что крайне правые поляки продолжали устраивать погромы и убивать евреев даже после войны, когда весь мир уже знал о зверствах Холокоста.
И «Неулыбающийся Теодор», как его тогда прозвали друзья, вступил в сионистское движение.
А после принятия ООН плана раздела Палестины отправился через Францию в зарождающееся еврейское государство.
И приехал как раз к началу первой арабо-израильской войны.
На войне Теодор оказался в 17 лет, и описывает он её легко.
В этом возрасте пуля казалась ему не такой уж и страшной. Из его рассказов складывается ощущение, что будто больше рисковал он в Самарканде, руководя мальчишеской шайкой, сражавшейся против другой, хотя в Израиле рядом с ним на передовой гибли его боевые товарищи.
Удивительно, что война никак не ожесточила Теодора. Более того – ещё смягчила сердце: после её окончания он более десяти лет отдал социальной работе. Тогдашний Израиль являлся страной с высоким уровнем солидарности, что для Шанина было очень важно. В Тель-Авиве была атмосфера неформальности и близости между людьми: незнакомец, с которым ты случайно разговорился на улице, реагировал на тебя как давний друг. «Была повсеместная взаимопомощь, спокойная вежливость и чувство патриотического взлета», – вспоминал Шанин...
На вторую арабо-израильскую войну в 1956-м Шанин шёл уже совсем с другим настроением, чем на первую. Он считал, что эта война вообще не должна была случиться – ведь выходило, что Израиль напал первым и воюет, в сущности, за интересы других стран, которым нужен Суэцкий канал.
«В какой-то момент мы заподозрили неладное: по-видимому, не всех пленных отправляют в лагерь, некоторых – убивают, – рассказывал потом Теодор. – И занимается этим арьергард», который не участвует в боях и вымещает агрессию на пленных. Теодор тогда это остановил, но, вероятно, именно тогда была подорвана его вера в Израиль и чистоту еврейского оружия.
После войны Шанин должен был стать руководителем реабилитационного центра. Но во время его строительства вышел скандал – опять же из-за обострённого чувства справедливости, которое никогда не давало Теодору покоя: центр вдруг решили разместить внутри госпиталя для тяжёлых больных, но ведь в реабилитации самое главное, по словам Шанина, переломить в людях чувство бессилия. В окружении тяжелобольных сделать это почти нереально.
И тогда Теодор прорвался на приём к замминистра труда и устроил скандал, но на релокацию стройки повлиять не смог...
Разочаровавшись, в 1963-м Шанин уехал в Бирмингемский университет и начал изучать российское крестьянство. Эта смена вектора далась ему легко: ведь крестьянская экономика и всё крестьянское сообщество – семейное, а еврейский мир – тоже «семейное предприятие».
И организованный по этим принципам мир был для Шанина своим.
1968-й, пожалуй, был его годом. Он тогда уже преподавал социологию третьего мира в Шеффилде и Бирмингеме. Его взбесила американская война против Вьетнама – война авиации и напалма против вооруженных винтовками крестьян. А Хо Ши Мин казался Шанину «подходящим марксистом». И Шанин участвовал в демонстрациях против американской войны во Вьетнаме...
Парижская весна докатилась и до Праги, и до Лондона. Студенты Бирмингема потребовали представительства в совете университета и устроили сидячую забастовку.
Ректор отказался удовлетворить их требования и вызвал полицию. И Шанин вместе с другими преподавателями создали комитет защиты студентов. Теодор остался ночевать в университете. Четыре сотни студентов лежали на полу, громкоговоритель пел «Интернационал», и две пары девчонок танцевали под него твист.
На следующий день ректор отменил своё решение, а студенты, покидая помещение, вымыли окна и полы.
Таким был шанинский 68-й: «столько в этом было лёгкости, хорошего настроения и дружелюбных отношений», – вспоминал он. Это была вообще весёлая борьба.
Шанин попал в свою стихию: Британия становилась всё менее формальной и очень уютной, удобной для Шанина страной. Ему импонировало ощущение дистанции между людьми: «Не люблю вешаться на шею. Мне претит во всех странах мира тенденция слишком быстро эмоционально сближаться, – признавался Теодор. – Я люблю базовую вежливость между людьми. А Англия – это страна огромной базовой вежливости, при которой никто не требует от тебя какой-то платы за вежливость, потому что само собой понятно, что это правильно»...
В Израиле, куда Шанин вернётся в 1971-м, обстановка была совсем другой: преподаватели университета Хайфы орали друг на друга, левое движение находилось в упадке после победной войны 1967 года, солидарности в стране становилось меньше, а национализма и политизированной религии – всё больше.
Шанину такая атмосфера претила, и он в тот раз задержался в Израиле всего на два года.
Он вернулся в ставшую ему почти родной Британию, поработал в Оксфорде, а затем долгие годы возглавлял сначала кафедру, потом факультет социологии Манчестерского университета.
Вместе с тем претерпевала эволюцию и система его взглядов. Если сначала он был марксистом, считая Сталина честным коммунистом и даже вступил в 1956-м в компартию Израиля, то позже он отошёл от этих взглядов.
При всей трезвости в отношении к СССР социализм как бы заменил Шанину религию – он впитал бундовские идеалы так, как мог бы впитать еврейскую веру: с детства Теодор слушал рассказы отца о крестьянстве и своим социализмом он как бы продолжал борьбу, которую вели его отец и дядя.
Но в голове у него был не «советский», а западный социализм: на первом месте в нём стояли не равенство, а солидарность, справедливость и помощь нуждающимся.
Перестройка была для Шанина, как он говорил, счастливым временем – периодом оптимизма и открытости. Стало возможно общаться с советскими учёными, не боясь их подставить за нежелательные контакты с иностранцами, и затевать новые проекты.
А в 1988-м, после реабилитации Александра Чаянова, работы которого и ввели Шанина в крестьянскую тему, Теодор прочитал лекцию о нём перед несколькими сотнями учёных ВАСХНИЛ, в которой когда-то работал великий русский учёный.
История создания «Шанинки» – Московской высшей школы социальных и экономических наук, которой Теодор до конца дней руководил – отражает одну из любимых его фраз: «Невозможного нет, есть только трудное».
Помимо «Шанинки», за последние три десятилетия он организовал бесчисленное количество семинаров и конференций, через которые прошли едва ли не все лучшие российские учёные, занимающиеся социальными науками.
Но масштабы планов Теодора всё время расходились с хаосом и общественной аномией постсоветской России, исследование социальной и экономической жизни российского крестьянства, которым больше всего хотел заниматься Шанин, оказалось сначала ненужным, а потом и «вредным» для текущей политики. В Перестройку казалось, что «пришло наше время», но вскоре выяснилось, что время «не наше».
Теодор мечтал, что группа социологов-крестьяноведов возродит аграрную науку, и продвигал идею всероссийского мониторинга аграрных реформ. Воссоздание традиций земской статистики, опросов и обследований – замысел, очень увлекавший Шанина и его коллег в те годы, но из этой идеи ничего не вышло: нужна была политическая поддержка, которой не было.
«К концу 90-х у меня возникло ощущение, что я член отряда космонавтов, которых готовили к высадке на Луну, но которые так и не полетели», – говорил Штейнберг.
Финансировать такой проект Россия 1990-х, да и нынешняя, совершенно не готова. Чтобы проводить криминальную приватизацию земли и активов в пользу крупных холдингов, крестьяноведческие исследования не нужны...
В одном из разговоров Теодор вспомнил еврейскую легенду о 36 праведниках, на которых стоит этот мир, так называемых «ламедвавников». Они не особо богатые, не очень сильные и не самые властные, но на их врождённом чувстве справедливости держится этот мир. И стоит одному из них умереть – как на смену рождается другой.
У Теодора спросили, считает ли он таким ламедвавником себя. Он из скромности ответил, что считает таковыми Альберта Эйнштейна и Исайю Берлина, Виктора Данилова и Мераба Мамардашвили.
Но, безусловно, он и сам был таким праведником.
Борис Грозовский
|
| |
|
|
| papyura | Дата: Пятница, 08.05.2020, 04:42 | Сообщение # 460 |
|
неповторимый
Группа: Администраторы
Сообщений: 1746
Статус: Offline
| Его Величество Случай
6 мая, народному артисту России Владимиру Наумовичу Ляховицкому исполнилось бы 90.
Последние несколько лет до своей кончины 7 февраля 2002 года он жил в немецком городе Регенсбург. Особые обстоятельства вынудили его покинуть родную Москву и поселиться с женой в этом городе, где уже жила их дочь.
Эти особые обстоятельства – его тяжёлая болезнь и надежда, что медицина в Германии сможет ему помочь.
Я думаю, что смогла. Она продлила ему жизнь на несколько лет. И в течение этих лет он находил в себе силы участвовать в концертах, организуемых Центром русской культуры «MIR» в Мюнхене, встречался с поклонниками своего таланта и в других городах Баварии.
Он отдавал себе отчёт, что жить ему оставалось не долго, и хотел оставить после себя воспоминания о театре, в котором он проработал более 25 лет и о его художественном руководителе Аркадии Райкине.
Меня с Владимиром Наумовичем связывала творческая дружба.
Вместе с своим партнёром, братом Райкина, Максимом Максимовым (Макс Райкин) они исполняли несколько моих эстрадных миниатюр.
Живя в Мюнхене, я навещал в Регенсбурге Владимира Наумовича, слушал и записывал его рассказы о жизни и творчестве, об интересных людях, с которыми ему довелось встречаться и работать на сцене.
И в первую очередь, об Аркадии Исааковиче Райкине.
 Аркадий Райкин и Владимир Ляховицкий.
Часто мне задают такой вопрос: «Как вы стали актёром? Наверное, мечтали об этом с детства?»
Я неизменно отвечаю: «Случайно».
И видя нередко удивление в глазах задающих такой вопрос, поясняю: «А то, что я вообще появился на свет, разве и это не дело случая?
И пусть в меня бросит камень (лучше, драгоценный, конечно), кто считает, что он появился на свет неслучайно».
Как правило, после такого моего ответа люди проникаются моей иронией.
А если серьёзно, я считаю, что в жизни каждого человека многое зависит от случая...
И то, что я уцелел в 1941-м, убегая из родного Смоленска, когда его уже занимали гитлеровцы – это тоже дело случая.
И то, что спустя двадцать три года после моего физического рождения я появился на свет уже как актёр – и это случайность.
Не думал об этом и не гадал. И как ни кощунственно это звучит – благодаря войне.
Нет, я не воевал. Не был во фронтовых бригадах артистов. Четыре военных года я проработал токарем в судоремонтных мастерских. Сначала в приволжском городке Новое Аракчено.
Работал, как и все тогда, в промозглых от холода цехах-бараках. Трудно было. Не то слово. Но мы были молодые, и молодость брала своё. Молодость хотела петь, танцевать, радоваться жизни.
И в свободное от работы и сна время, которого у нас было не так уж много – а работали мы по 12 часов в сутки без выходных – мы и пели, и танцевали, и влюблялись.
А петь я очень любил. Пел прямо у своего станка. Деталь крутится, резец снимает раскалённую стружку, а я пою: «Степь да спеть кругом…», «Из-за острова на стрежень», другие песни. Я подражал многим известным в те годы певцам. Быстро запоминал разные комичные истории, хохмы, анекдоты и любил рассказывать их каждому встречному. Вот такая неуёмная была энергия.
А в 44-м, за год до окончания войны, мы всей семьёй переехали в посёлок Лобня под Москвой.
Там я и продолжил работу токарем тоже в судоремонтных мастерских. Вот там-то мой весёлый нрав, как магнит, притянул ко мне тот Случай, который и решил мою судьбу...
А дело было так. Как обычно, я стою за станком и пою. Мне сейчас трудно оценить свои вокальные данные тех лет, но у меня появились слушатели, и это мне очень нравилось. А слушателями были девчата и парни в цехе. Они окружали мой станок и слушали мои песни и мои байки. А их станки стояли.
Начальству, как вы понимаете, такие «эстрадные концерты» были ни к чему. Наш начальник цеха отгонял их от меня. Потом ему это надоело, и он пошёл к директору и говорит: «Надо что-то делать с Ляховицким. Работает и поёт. Норму выполняет, но вокруг него толпы – производство страдает».
А тут ещё в поселковом клубе под Новый, 1945 год, я вылез на сцену и стал залу чего-то рассказывать. Люди смеялись, а мне нравилось и даже уходить со сцены не хотелось.
Потом все говорили: «Ну, Володька, ты и артист!»
А когда в мае закончилась война, и стали возвращаться с фронта мужчины и дефицит в работниках стал спадать, начальство решило, видимо, от меня избавиться.
И сделало это очень деликатно.
Вызывает как-то меня директор и спрашивает: «Ляховицкий, хочешь быть артистом?» – «А почему бы нет», – отвечаю. – «Мы дадим тебе в августе отпуск, иди, учись на артиста. Поступишь – отпустим».
Тогда ведь ещё все были прикреплены военным положением к своим рабочим местам. Если без разрешения ушёл – тюрьма. И вот, в августе поехал я в Москву.
В газете прочитал, что училище при консерватории объявляет приём. Прихожу туда. Спрашивают, чего я умею. Я говорю: «Петь могу». – «В какой тональности?» Я и не знаю, с чем едят эту тональность.
«Спойте», – говорят. Я спел «Степь да степь кругом». Вижу – зацепил. Прикрепили ко мне пианиста–концертмейстера. Мы подготовили с ним две песни. Я прошёл первый тур, затем второй… Короче, меня зачислили.
Представьте себе моё состояние. Меня распирает радость, мне хочется прыгать до неба. Мне надо тут же с кем-то своей радостью поделиться. Домашние – далеко, за городом. А тут в центре города, прямо над Елисеевским магазином жил друг отца. Я – к нему. И прямо с порога выпаливаю: «Левон Манукович, меня приняли в училище при консерватории!»
Я и не заметил сразу, что за столом сидит какая-то женщина. Она у меня спрашивает: «А что вы умеете делать?» Отвечаю гордо: «Я – пою!»
Она говорит: «Вы знаете, я работаю в Театре оперетты, и у нас уже год, как есть студия. Студийцев перевели на второй курс, а сейчас идёт новый набор. Будут экзамены. Может быть, вы попробуете?»...
Я прибежал в Театр оперетты и обалдел – в коридорах девчонки, ребята, танцуют, целуются, поют под музыку дуэты из оперетт… Я чувствую, умираю, тоже хочу туда. Подал заявление, меня прослушали.
А у меня уже под ноты были две песни. Тогда педагог Садкевич Елена Абрамовна (она когда-то ещё с Шаляпиным пела!) говорит: «Этого мальчика я беру к себе».
Но, чтобы поступить, пения было недостаточно. Надо было подготовить ещё рассказ, басню, что-то станцевать. И я по пластинке разучил монолог Сатина из пьесы Горького «На дне» в исполнении Василия Ивановича Качалова: «…человек – это звучит гордо!..»
И вот с интонацией самого Качалова я читаю комиссии этот монолог. А в комиссии – известные тогда артисты, кумиры жанра оперетты. Я читаю, а они, смотрю, глаза от смеха утирают. Мне стало как-то не по себе.
Когда я кончил, председатель комиссии Раппопорт, артист и режиссёр вахтанговского театра, говорит: «Молодой человек, это, конечно, хорошо, что вы подражали самому Качалову. Но вы никогда больше этого не делайте. Потому что лучше Качалова вам не прочитать. Да и при вашей внешности…
Но мы вас примем из-за одной только вещи. Когда читали вы, все отметили вашу искренность. Вы переживали то, о чём читали».
Таким образом, очередной Случай повёл меня дальше по дороге в артисты.
Конечно же, я был безмерно счастлив.
Я увлёкся опереттой. Каждый день в театре для меня был праздником. Всех студийцев занимали в каких-то сценах, а я ещё пел в хоре. Я гордился, что был рядом со знаменитыми артистами. Тогда там были Григорий Маркович Ярон, знаменитый Володин Владимир Сергеевич, Качалов Михаил Арсеньевич, Регина Лазарева, Митрофан Иванович Днепров, Феона.
С большим трепетом и любовью я относился к ним. Ярон меня почему-то называл «сынок» и мне это очень льстило.
Оперетта пользовалась сумасшедшим успехом в те годы. Билеты – ни за какие деньги нельзя было купить.
Я, как губка, впитывал всё, что делалось в театре, разучивал роли и арии.
Знаменитая Клавдия Михайловна Новикова с её ариеттой Периколы: «Каким вином нас угощали! Уж я пила, пила, пила…»
«Песенка смеха» называется. Ещё ребёнком слушал я пластинку с этой песней, а тут я стою с этой женщиной на одной сцене…
Студию потом реорганизовали в Музыкально-театральное училище имени Глазунова.
Там я проучился 2 года, а затем училище стало факультетом музыкальной комедии ГИТИСА.
Я был в первом выпуске артистов этого факультета. Многие выпускники стали впоследствии ведущими артистами театров оперетт. Среди них были и звёзды. Это – Татьяна Шмыга, Нина Энгель-Утина, Геннадий Панков, Жёлудёва Валя.
После института я уехал в Иваново в местный театр оперетты. Там проработал три года. И, что называется, пришёлся ко двору. Театр этот был любимым в городе. Там были великолепные артисты. Ставили водевили, оперетты. Я, например, сыграл в «Розе ветров» князя Ланскова, в «Вольном ветре» я пел Янку, в «Сильве» играл Бони.
Пел героев, играл комиков и простаков. Мы были популярными людьми в городе. И всё-таки мне с моей женой Галей хотелось в Москву. И тут, как в той истории с «роялем в кустах», снова подвернулся Случай.
С ивановцами поехал я на гастроли в город Куйбышев. Но в этом месте моего повествования я должен рассказать об одном эпизоде, который произошёл со мною четырьмя годами раньше – до отъезда на работу в Иваново. Когда мы оканчивали институт, ко мне подошёл один из наших педагогов, народный артист Советского Союза Аркадий Григорьевич Вовси. Это был милейший человек, ведущий артист театра Ленинского комсомола, которому в жизни «повезло» быть племянником профессора Вовси, одного из трагических персонажей «Дела врачей».
Каково было профессору с его коллегами в сталинских застенках, истории известно.
А вот каково было народному артисту, от которого отвернулись коллеги, которому не давали ролей…
Помню на наш факультет пришёл парторг института и сказал, чтобы мы написали на Аркадия Григорьевича пасквиль, будто он нецензурно выражается на занятиях. К чести наших студентов надо сказать, что они не сделали этого...
А это, учтите, был 1952 год. Можно себе представить, как мы рисковали.
Так вот, Аркадий Григорьевич мне и говорит: «Володя, ты бы хотел познакомиться Аркадием Исааковичем Райкиным? Ему нужен человек из оперетты». Райкин тогда был уже очень популярен. Особенно после только что вышедшего фильма «Мы с вами где-то встречались». Театр Райкина как раз в это время гастролировал в Москве.
И вот мы с моим педагогом приходим в гостиницу «Москва», поднимаемся на 12-й этаж и заходим в номер. В нём – Аркадий Исаакович, его жена Рома, директор театра. Меня со всеми знакомят.
Конечно, был трепет. К тебе всё внимание, сам Райкин с тобою на «вы». Спрашивает, как вы, что вы, не могли бы нам чего-нибудь показать. Я говорю: «Я могу спеть». Пошли мы в наш институт, мне кто-то саккомпанировал, я спел.
Райкин говорит: «Вы знаете. Это не совсем наш профиль. У нас так не поют. Но я бы предложил вам поработать у нас год. Если вы нам подойдёте, вы у нас останетесь».
Я говорю: «Спасибо большое, но меня такое не устраивает. А если я вам не подойду, мне снова, что ли, искать работу?». Райкин говорит: «Я вас не тороплю, подумайте».
И я уехал по распределению на работу в Иваново.
И вот после трёх лет работы в Ивановском театре оперетты мы едем на первые в моей жизни гастроли в город Куйбышев. Наши спектакли проходят в Оперном театре.
Огромный зал, публика всегда есть, несмотря на большую конкуренцию. В эти дни в цирке работал Карандаш, а в зале филармонии – театр Райкина со спектаклем «Времена года». Большую часть публики они брали на себя. Но всё-таки и у нас были полные залы.
Опять – его Величество Случай.
Если бы в провинциальных городах в те времена были продукты, всё бы в моей судьбе было по-иному. Но продуктов, как известно, кроме Москвы и Ленинграда в магазинах не было. Поэтому ведущих артистов на гастролях кормили в столовых партийных учреждений.
Как-то в обкомовской столовой встречаюсь с директором райкинского театра и его режиссером Ароном Заксом.
«Здравствуйте! – «Здравствуйте!» – «Вы нас помните?» – «Помню» – «А мы видели ваши афиши в городе, пошли на спектакль, где вы играете. Потом были на концерте, который вы вели, и вы нам очень понравились. Приходите к нам на спектакль».
Я говорю: «Спасибо большое. Но у меня почти все вечера заняты, а если и будет свободный, так ведь к вам не попасть».
– «Ну-у, это мы уладим».
И вот в свободный вечер я пошёл в театр Райкина, режиссёр меня встретил, усадил. Я посмотрел спектакль и был в диком восторге.
После спектакля я подошёл к директору, чтобы его поблагодарить, а он говорит: «А вы зайдите к Райкину».
Я говорю: «Ну что вы, человек так работал, наверное, устал».
Он: «Нет-нет, вы зайдите, он просил»...
Я вхожу в грим-уборную. Райкин лежит на кушетке. Я говорю: «Аркадий Исаакович, извините, но директор сказал, чтобы я зашёл».
– «Да, да, как вы живёте? Мне рассказывали, что вы молодец, хорошо работаете ».
– «Всё нормально, – отвечаю. – Вот мечтаю переехать в Москву».
Он говорит: «А вы не хотели бы пойти к нам. У нас сейчас уходит артист из театра, я бы с удовольствием взял вас своим партнёром…
Потом мы скоро едем на гастроли в Польшу… Мы поможем вам в Ленинграде с квартирой…»
Я говорю: «Мне очень приятно, но я должен посоветоваться с женой». – «Посоветуйтесь, не спешите. Мы пока здесь. Если вы решите, то все ваши пожелания скажите моему директору. И считайте, что вопрос решён».
Я звоню Гале в Москву, говорю: «Будет Москва, или не будет, а меня пригласил к себе в Ленинград Райкин. А там есть и Театр музкомедии, где многие меня знают. Не получится с Райкиным, пойду снова в оперетту». Галя согласилась...
Закончили мы гастроли в Куйбышеве, я увольняюсь и лечу в Кисловодск, где гастролирует Райкин. Меня встречает симпатичный молодой человек, спрашивает: «Вы, Ляховицкий? А я, Максимов, актёр театра».
Так я познакомился со своим будущим партнёром, который стал моим другом на долгие годы, Максимом Максимовым.
Нас поселили в гостинице в одной комнате. Я сразу вошёл в спектакль и получал огромное удовольствие от репетиций, игры, от восторгов публики, что до отказа заполняла залы.
25 лет я выходил на сцену Ленинградского театра миниатюр и каждый раз – как на премьеру.
Это было праздником.
У меня часто спрашивают: «Какой был Райкин в жизни? Что за атмосфера была в театре?»
Вообще, говорить о театре, об артистах надо очень аккуратно. Каждый человек видит другого по-своему. У меня – есть свой Аркадий Райкин. Свой Максим Максимов, который, кстати, тоже был Райкиным. Максимов – это его псевдоним.
Свой каждый. Я пришёл в театр, где люди работали уже по 15-20 лет. Я пришёл и сразу занял определённое положение, никого не расталкивая, ни у кого не отнимая их ролей. Я просто занимался делом.
С другой стороны, наш альянс с Максимом сыграл очень большую роль. В театре меня интересовало всё. Я никогда не был за кулисами. Если я не был занят на сцене, я всегда был в кулисе. Наблюдал. Меня интересовало, что делает Райкин, как работают другие артисты, что за публика в зале, как она принимает…
Но такое отношение, к сожалению, не было характерно для всех артистов.
Вот я говорю о его Величестве Случае в своей судьбе. А ведь случай в своё время спас Райкина. В 1946 году, когда вышло печально известное постановление ЦК о журналах «Звезда» и «Ленинград», там наряду с именами Зощенко и Ахматовой был упомянут и ещё один «враг» – Александр Хазин.
Сейчас уже мало кто помнит, что он написал знаменитую пародию на «Евгения Онегина». Это была острая по тем временам сатира. В ней Евгений Онегин живёт в современном Ленинграде, и с ним происходит масса смешных и забавных историй.
«В трамвай садится мой Евгений…»
Хазин жил в Харькове. Но потом, женившись, переехал в Ленинград.
Это его спасло.
Правда, он оказался без средств к существованию и жил впроголодь. В Харькове его уже не искали. Но там пострадали люди только за то, что они дружили с ним.
Райкин уже исполнял «Онегина» и имел огромный успех. Тогдашний председатель комитета по делам искусств (не помню его фамилии, кажется, Лебедев) хорошо относился к Райкину. Он вызвал его к себе и резко сказал: «Прекрати это читать».
Этим, я считаю, он спас Райкина. Иначе бы Райкин тоже попал в это Постановление.
Вообще, с сильными мира сего у такого великого артиста как Аркадий Исаакович складывались непростые отношения. Если на самом верху у него были и друзья, и враги, то в среднем звене, в основном, враги. Каждый держался за своё кресло.
Всем известны его отношения с партийными бонзами в Ленинграде – Толстиковым, затем Романовым...
Был 1964 год. Осенью сняли Хрущёва, На его место пришёл Брежнев. С Брежневым Райкин познакомился в войну на Малой земле. Они были на «ты».
Я хочу рассказать об одном эпизоде, связанном у Райкина с Брежневым, в котором я принимал косвенное участие.
Итак, в 1964-м году мы готовились к поездке в Англию и разучивали наши миниатюры, сценки и монологи на английском языке.
Это происходило в номере гостиницы «Москва» на 12-м этаже, в котором Райкин постоянно останавливался. А время, если кто помнит, было такое: Брежнев только что сменил Хрущёва. А незадолго до этого театр стал хлопотать перед московскими властями, чтобы Райкину дали квартиру в Москве. Он к тому времени часто болел, его дети Костя и Катя жили в Москве, и он решил перебираться в столицу. Итак, сидим мы в номере с преподавателем английского и работаем. Я сижу у окна, на своём излюбленном месте, рядом с телефоном. И отвечаю на все телефонные звонки. Иногда с шутками-прибаутками.
Конечно, это отвлекало от работы. Аркадий Исаакович сердится: «Слушай, Володя, больше ты трубку не снимаешь. Надоело». Я с юмором говорю: «Хорошо, даже если сам Брежнев позвонит»
И тут раздаётся звонок. Я снимаю трубку: «Здравствуйте» – «Здравствуйте». – «Говорят из ЦК КПСС, приёмной Леонида Ильича Брежнева. Не могли бы мы поговорить с Аркадием Исааковичем Райкиным?»
Я зажимаю рукой трубку и говорю: «Аркадий Исаакович, точно, от Брежнева». Он на меня: «Перестань дурачиться! Сейчас же положи трубку! Если ты не положишь. Я положу».
Я говорю шепотом: «Аркадий Исаакович, точно – от Брежнева». Он тогда берёт трубку и своим тихим голосом: «Алло, слушаю вас. Приеду, обязательно приеду».
Оказывается, его приглашают к Генеральному секретарю.
После Аркадий Исаакович подробно рассказал мне об этом разговоре...
Ещё при Хрущёве наш театр стал хлопотать для Райкина квартиру в Москве. Поскольку в те времена одной семье нельзя было иметь две квартиры (у Райкина была квартира в Ленинграде), то театр просил у московских властей разрешение иметь как бы штаб-квартиру на время гастролей в столице. А гастроли наши в Москве длились обычно по полгода.Брежнев был в курсе этих дел и будучи Председателем Президиума Верховного Совета пообещал Райкину поговорить с Хрущёвым.
А в это время в Москве проходило всесоюзное совещание работников сельского хозяйства и вы помните, кого приглашали на такие «сабантуи». Конечно, передовиков и ударников.
После совещания для них, как это было заведено, был дан большой концерт во Дворце съездов. Для участия в концертах такого ранга (тоже как это было заведено) приглашались «звёзды».
Хрущёв сидел в первом ряду в прекрасном расположении духа. Весь светился.
На сцену вышел Райкин и прочёл басню. Смысл её был такой. Волк жалуется, что его истребляют. А он ведь ничего плохого не сделал. Ну задрал он корову. Так это ж разве корова? Одно название. На самом деле это кожаный диван – пружины выпирают.
«Я же ей муки скоротал, а меня за это стрелять. А может, не меня стрелять надо…»
Вот такой был смысл этой басни. Зал хохотал, Хрущёв хохотал. А потом он вдруг помрачнел. Видимо, до него что-то дошло. И с тех пор вопросом о квартире для Райкина в Москве никто не занимался.После того как Брежнев в октябре 1964 года стал генеральным секретарём, он и пригласил Райкина к себе. Говорили они часа два. Райкин рассказал мне потом об этом разговоре.
«Понимаешь, – говорил ему Брежнев, – после твоего выступления, я к Хрущёву по твоему вопросу не решался подойти. Потому что я видел, как он тебя невзлюбил. Когда он проходил мимо телевизора, и если на экране был ты, он выключал телевизор. А сейчас, мы этот вопрос решим».
И в этом же разговоре он рассказал Райкину о пикантной ситуации в Политбюро ЦК.
К моменту прихода Брежнева все члены Политбюро вместе с семьями жили в коттеджах. При Хрущёве напротив Мосфильма построили целый город из этих коттеджей. Там были все службы жизнеобеспечения «слуг народа». Каждое утро приезжали машины и развозили по коттеджам продуктовые и промтоварные наборы, которые жильцы заказывали накануне. К ним на дом приходили врачи, парикмахеры, массажисты. В общем, такой образцовый коммунистический город.
Очевидно, когда Хрущёв провозгласил, что нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме, он имел в виду «слуг»...
Единственный, кто там не жил, был Брежнев. Он как имел в квартиру на Кутузовском проспекте, так в ней и остался. И вот возникла ситуация: генеральный живёт в квартире, а все остальные, рангом пониже – в коттеджах. Никакой субординации.
Мужики, члены Политбюро, естественно, засуетились. Начался откат. Но воспротивились их жёны. В некоторых семьях стали возникать скандалы, но, в конце концов, все вернулись в квартиры.И в результате этой встречи Райкину в виде исключения разрешили иметь квартиру в Москве.
(Публикация и предисловие Исая Шпицера)
продолжение следует...
|
| |
|
|
| papyura | Дата: Пятница, 08.05.2020, 04:44 | Сообщение # 461 |
|
неповторимый
Группа: Администраторы
Сообщений: 1746
Статус: Offline
| «Москва! Как много в этом звуке…»
Должен сказать, что Райкин давно лелеял мысль переехать с театром в Москву. Но сделать это было не просто. Мы все были влюблены в Ленинград. А он, бывший рижанин, в Ленинграде и учился, и состоялся как артист и руководитель театра. Этот город был ему особенно дорог. Почему же он хотел в Москву, это я понял из бесед с ним.
Надо сказать, что поводов для переезда театра было более чем достаточно. Не буду выделять, какой из них был главный. Скажу о нескольких.
В силу того, что мы по полгода работали то в Москве, то в Ленинграде, подспудно наш коллектив как бы раздваивался. Кто-то женился на москвичке, кто-то вышел замуж за москвича. И эти люди тяготели к Москве. Мы с Максимом вообще были москвичами и жили, по сути, в поезде Москва-Ленинград. Как только выдавался свободный день, мы садились в Красную стрелу и уезжали к своим семьям. Как шутил Максим, железная дорога заработала на нас столько, что она могла бы протянуть между городами золотые рельсы. Такое же было и с некоторыми другими артистами. И Райкин всего этого не мог не видеть.
Большое значение имело также отношение ленинградского «начальства» к нашему театру. А первым секретарём обкома партии в те годы был небезызвестный Романов. С Райкиным у него были далеко не безоблачные отношения. На спектаклях нашего театра он никогда не был. А Райкина, думаю, просто ненавидел.
Может быть, тут сказалась его «партийная генетика». Потому как с прежним секретарём Толстиковым у Райкина просто были конфликты. Райкин рассказывал мне об одном из них, который произошёл как-то у Толстикова в кабинете.
Толстиков назвал Райкина фигляром и клоуном. На что Райкин ответил, что тот ретроград и держиморда. Можете представить себе, каково работалось после этого Райкину в Ленинграде. Когда Толстикова сняли и отправили послом в Китай, ходил такой анекдот. Толстиков прилетает в Китай и спускается по трапу самолёта. Его встречают «товарищи» с азиатским разрезом глаз. И Толстиков им говорит: «Что, жиды, прищурились!» Ему всюду мерещились евреи.
И ещё Аркадий Исаакович говорил мне: «Ну вот смотри, у нас – премьера в Ленинграде. К нам приходит чудесная публика – вся интеллигенция города. Это большое культурное событие. И всё-таки это событие областного масштаба. Когда такое же происходит в Москве – это событие не только для Москвы, не только для Союза, но и для всего мира. Потому что к нам приходит весь дипломатический корпус. А это для театра очень важно».
И к началу 1981 года он окончательно решает переезжать в Москву, чтобы там создать Московский государственный театр миниатюр. Он добивается приёма у Брежнева. Брежнев его выслушал и говорит: «Ну что ж, наверное, правильно. В Москве такого театра нет». И тут же он позвонил Романову в Ленинград, мол, надо отпустить товарища Райкина в Москву. А для Романова, который ненавидел «товарища» Райкина и наш театр, это было очень кстати. Поэтому он сразу же ответил: «Конечно, отпустим, Леонид Ильич».
Быстро было подготовлено решение Совета министров о переводе театра. Всем артистам были выделены квартиры в столице взамен тех, которые они сдавали в Ленинграде. Кстати, по-моему, это был единственный случай в Союзе, когда целый театр из другого города переехал в Москву.
Но помещения у театра не было. Спектакли игрались на разных площадках. То в Театре эстрады, то в Олимпийской деревне, то ещё где-то.
Первый секретарь Московского городского комитета партии Гришин, кстати, большой друг Романова, не торопился решать этот вопрос. У меня такое впечатление, что недруги Райкина сознательно тянули с предоставлением помещения, зная, что Райкин болен, что если с ним что-то случится, то Москва вполне обойдётся и без театра миниатюр.
И чтобы не строить новое здание, власти принимают решение – выделить под театр помещение кинотеатра «Таджикистан». И вот тут-то происходит самое забавное. В духе соцреализма...
Чтобы из кинотеатра «Таджикистан» получился театр, надо было изнутри его разрушить «до основанья, а затем» всё перестроить и кое-что пристроить. Эта переделка заняла столько времени и стоила стольких средств и сил, что куда проще было бы построить новое здание на пустом месте. Конечно, тут же подключились районные партаппаратчики. Они организовали жителей района, чтобы те писали жалобы во все инстанции. Потому что секретарю райкома в его районе Райкин не был нужен. Ибо сатира Райкина была для него бомбой замедленного действия. А что если вдруг на спектакль придёт какой-нибудь вышестоящий начальник и скажет: «А что это там Райкин говорит со сцены? Куда смотрит партийное руководство района?»
И перестройку кинотеатра затянули на несколько лет.
Но, слава Богу, Райкин дожил до открытия своего театра.И в это же самое время в рекордно короткие сроки начальство построило рядом новый огромный кинотеатр «Гавана».
Вот такая была история с переездом театра в Москву. Теперь это популярнейший в столице театр «Сатирикон».
Но я забежал на несколько десятилетий вперед. А мне хочется снова вернуться в 1956 год в благословенный город Кисловодск, где гастролировал в это время театр Райкина, и куда я только что приехал, чтобы начать работу в нём. После одной из репетиций ко мне подходит Аркадий Исаакович и говорит: «Володя, вы что сейчас делаете? У вас какие-то дела?» Я говорю: «Нет, Аркадий Исаакович, никаких дел, просто пойду погуляю». – «Тогда знаете что – проводите меня до санатория».
На гастролях в Кисловодске Райкин всегда останавливался в каком-нибудь санатории – лечился там. Он был под наблюдением у врачей – у него с детства было больное сердце...
И вот мы с ним идём по Кисловодску. Солнечный день, два часа дня. На улицах масса людей. Для меня, тогда начинающего артиста, эта прогулка была просто вехой в жизни. Я не мог не видеть, как реагировали люди на Райкина. Они оборачивались, смотрели нам вслед, кто-то шёл за нами, кто-то ему поднёс цветы с благодарностью, что он приехал, кто-то просил помочь достать билет в театр. Мне было очень приятно, и я испытывал большую гордость, что иду рядом с этим человеком, который держит меня под руку, и мы разговариваем. Это психологически на меня очень подействовало.
Я понял, что он пригласил меня на эту прогулку неслучайно. Он задавал вопросы, чтобы разобраться, что я есть. Как бы сказал Бабель, «что делается под шапкой у этого Бени». Всё-таки я пришёл из другого жанра – оперетты. Его интересовало, кто были мои педагоги в институте, какие предметы нам преподавали, какие я сыграл роли до прихода в его театр.Он знал, что по приезде после гастролей в Ленинград, мне придётся на первых порах снимать квартиру, хотя он и обещал помочь мне с получением квартиры в этом городе. Но надо сказать, что сам Райкин с семьёй в это время жил в коммунальной квартире на Греческом проспекте и, конечно, очень этим тяготился.
Уже в те годы он хотел переехать в Москву в частном порядке и даже вступил там в жилищный кооператив.
Но получилось так, что в это время в Кисловодске отдыхал председатель Ленгорисполкома Николай Иванович Смирнов. Это была легендарная личность. Он пришёл на спектакль, а затем – за кулисы к Райкину, и между ними произошёл такой разговор: «Аркадий, как хорошо!.. Вот он – наш Ленинград… Смотри, что делается!.. Все – только о вашем театре». Райкин ему отвечает: «Да, это хорошо, Николай Иванович, но я в общем-то решил переезжать в Москву». – «Аркадий, да ты что!» – «Ну а что, я живу в коммунальной квартире, в одной комнате с семьёй, мне это уже изрядно надоело» – «Да, какая Москва! Мы дадим тебе квартиру. Будешь жить в Ленинграде!» И закрутилось. На следующий же день он уже звонил в Ленинград и дал команду найти Райкину квартиру.
И нашли. Четырёхкомнатную на Кировском проспекте, дом 7. Недалеко от Ленфильма.
И всё это решилось в Кисловодске.
Вообще, с первого же знакомства с Райкиным я был поражен тем признанием и любовью публики, которыми он был окружён. И такое было до конца его дней.
Как же сам Райкин относился к своей популярности? Я вспоминаю, как однажды мы с ним выходили из универмага «Новоарбатский». Идём к машине. К нам подходят двое – интеллигентные мужчины с портфелями. «Здравствуйте, Аркадий Исаакович. Как хорошо, что мы вас встретили! Мы хотим сказать вам одну новость». – «Что за новость?» – «Мы – социологи, только что наш центр получил результаты социологического опроса: кто самый популярный человек в Советском Союзе. Оказалось, что их двое: это – Юрий Гагарин и Аркадий Райкин».
Аркадий Исаакович выслушал, опустил глаза и сказал мне: «Вот видишь. А в Америке за популярность расплачиваются жизнью».
Вскоре после этого разговора мы выехали на гастроли в ГДР в группу наших войск. Это было в 1968 году. По дороге в Германию Райкин в ресторане в городе Бресте что-то съел и почувствовал себя плохо. И когда мы приехали во Вьюнсдорф, его положили в госпиталь. И гастроли мы начали без него.
И в это время пришла правительственная телеграмма.
Райкину присвоили звание народного артиста СССР.
Командование войсками ждало, когда Райкин поправится, чтобы его поздравить. И вот он выходит из госпиталя. Объявляется премьера. Пришёл весь генералитет.
Обычно спектакль начинался с увертюры. Шла вступительная песня, которую исполняла вся труппа, и на сцену выходил Райкин. Но именно в этот вечер мне выпала честь выйти перед занавесом на авансцену и объявить: «На сцену выходит народный артист Советского Союза Аркадий Райкин».
Была долго несмолкающая овация.
И в эти дни, когда вышел указ, в адрес театра в Ленинграде, в адрес театра Эстрады в Москве, на телевидение, на домашний адрес Райкина приходили тысячи писем и телеграмм с поздравлениями.
Писали – от школьников первого класса до академиков. Райкина поздравили и руководители социалистических стран.
Обычно, когда мы возвращались с гастролей, на границе в городе Бресте нас встречал заместитель директора нашего театра Слава Ткачев. И на этот раз он сел в наш вагон и поехал с нами в Москву, прихватив с собой мешок с поздравлениями.
Мы собрались в купе, в котором ехали Райкин и его жена Рома. Она стала читать эти поздравления. А сам Аркадий Исаакович, одетый в пижаму, кротко забился в уголок и сидел там, поджав ноги.
Я наблюдал за ним, мне интересно было, как же будет он на эти поздравления реагировать. А что было в письмах, можно было слушать и вытирать слёзы.
Там было очень много трогательных и искренних слов, адресованных ему.
Когда читали поздравления, я смотрел, как реагировал на эти послания Аркадий Исаакович. А он реагировал так, будто всё это писалось не ему и не о нём...
Вообще, очень часто Райкин мне напоминал медведя. По его лицу нельзя было понять, как он отреагирует. У него всегда были добрые глаза. Он никогда не повышал голоса, всегда был предельно вежлив, доброжелателен, но никогда нельзя было угадать, что он думает о тебе или как он относится к тому или иному событию.
Вне театра, вне сцены это был другой человек, совершенно отличный от того образа, который видел зритель.
И у меня до сих пор впечатление, что он, вставая утром, начинал играть Райкина.
Но нельзя сказать, что в обыденной жизни он был бесстрастным человеком. Конечно, главной его страстью был театр. Также он любил живопись, хорошо разбирался в ней. Любил ходить по антикварным магазинам. И он, если хотите, был законодателем мужской моды. И в этой его страсти хорошо и элегантно одеваться, красиво выглядеть и произвести впечатление он получал огромное удовольствие. Вообще надо сказать, что артисты – это дети. Несмотря на возраст, на состояние здоровья, им постоянно надо во что-то играть.
И Райкин играл.
Вспоминается такой случай. Наш театр – в Братиславе. Райкин – с нами, хотя незадолго до гастролей он перенёс инфаркт. О том, кто и как довёл его до инфаркта, будет возможность, я ещё расскажу. Всё-таки, придя в себя после тяжелой болезни, он решает ехать на гастроли в Чехословакию.
В день спектакля утром я захожу к Райкину, чтоб узнать, как он себя чувствует. Он мне говорит: «Володя, ты сейчас куда-нибудь идёшь?» Я отвечаю: «Да, я иду по «музеям». Так мы называли зарубежные магазины.
«Тогда знаешь что, – говорит Райкин, – пойдём вместе. Зайдём за переводчицей и пойдём».
А в Чехословакии, как и во всех соцстранах существовала серия магазинов типа нашей «Берёзки» и назывались они «Тузекс».
И вот мы втроём заходим в один из таких магазинов. Я смотрю на цены и вижу, что мне здесь делать-то нечего.
В отделе мужской одежды висят красивые костюмы. Райкин буквально к этим костюмам прилип глазами.
Я прошёлся по другим отделам. Проходит пять минут, десять… Я возвращаюсь – Райкин по-прежнему в отделе костюмов. Тогда я говорю: «Аркадий Исаакович, вы здесь оставайтесь. А я пойду в другие магазины». И ушёл.
А перед спектаклем, будучи внутритеатральным режиссёром, я, как обычно, иду к Райкину, чтобы обсудить с ним некоторые детали спектакля. У дверей его гримерной стоит наша костюмерша Зина. Она мне и говорит: «Володя, Райкин просил тебя к нему не заходить».
Я подумал: может быть, он себя плохо чувствует, отдыхает… С этими мыслями и ушёл. А у нас в театре была такая традиция. Когда в зале давали первый звонок, мы все уже были на сцене за закрытым занавесом.После второго звонка в кулисе появлялся Райкин и желал нам «ни пуха». Мы дружно вполголоса посылали его к чёрту.
Потом мы желали ему «ни пуха». А он посылал нас туда же, куда и мы его.
Но звенит второй звонок – Райкина в кулисе нет. Я начинаю думать – почему его нет? Мысли разные. Если с ним плохо, то с каким монологом мне выходить на сцену. (Я обычно подменял его в таких случаях).
Дают третий звонок – Райкина нет. Уже раздвигается занавес, артисты на сцене, изображают манекены. Мы заканчиваем вступительную песенку, и занавес начинает закрываться… И в эту минуту на сцену впрыгивает Райкин.
Лицом к нам. И мы от неожиданности все сделали: «А-ах!»
Потому что Райкин был в великолепном василькового цвета велюровом костюме. Он с белой седой головой был прекрасен. Затем он повернулся к залу. И зал ахнул так же, как и мы.
А в антракте он радовался как ребёнок, что всех нас удивил и сделал всем сюрприз.
Это было в его духе – играть и удивлять, удивляться самому и радоваться этому.
Многим зрителям Райкин запомнился своей седой прядью на фоне тёмных волос. Этот сценический облик был у него довольно долго. Люди думали, что он эту прядь обесцвечивает. А на самом деле было всё наоборот. Райкин поседел рано.
И он красил волосы, но оставлял одну-единственную прядь некрашеной. А когда с тем злополучным инфарктом он лежал в больнице, конечно же, ему было не до покраски волос. И уже выйдя из больницы, он стал выходить на сцену с седой головой…
Аркадий Исаакович жил театром 24 часа в сутки. Когда бы мы с ним ни встречались, о чём бы ни беседовали, всегда наш разговор был о театре, о репертуаре, о том, кто из артистов лучше сыграет в той или иной миниатюре. И когда он заболевал (а в последние годы его жизни это случалось довольно часто), и спектакли игрались без него, его раздирали противоречивые чувства.
С одной стороны он радовался, что театр продолжает жить, а с другой – ревновал, что спектакли играются без него.
Итак, 1970 год. Страна готовится к знаменательной дате – 100-летию со дня рождения Ленина.
Советский народ под нажимом партийных органов берёт на себя повышенные соцобязательства. А наш театр подготовил сатирический спектакль «Плюс, минус». В спектакле были довольно острые монологи и миниатюры, никак не отражающие нашу героическую эпоху. Одними из авторов миниатюр, вошедших в спектакль, были писатели Леонид Лиходеев и Михаил Жванецкий.
Я думаю, не надо напоминать, что в Советском Союзе существовала цензура. Притом, лучшая в мире. По сравнению с ней цензура дореволюционная была просто ангельской.
Только называлась она у нас более благозвучно. В литературе это были редакторы и завлиты. А в театральном и эстрадном мире – реперткомы. И каждый спектакль, каждую миниатюру нам приходилось буквально пробивать.
Помню, как-то Райкин говорит мне: «Володя я устал с ними бороться. Пойдём вместе». Приходим мы в кабинет одного из таких цензоров. Он говорит: «Товарищ Райкин, вот вы всё говорите о недостатках, о пороках нашего общества: о пьянстве, о бюрократах, о взятках. А знаете ли вы, что с одним из пороков у нас покончено навсегда?»Райкин спрашивает: «Да? С каким же?» – «С взятками. Недавно вышел указ, где сказано, что тот, кто берёт взятки, и тот, кто их даёт, несут равную уголовную ответственность. Так что, считайте, что с этим у нас всё в порядке». Тогда Аркадий Исаакович спрашивает: «Вы не могли бы мне сказать, в каком году и от какого числа был издан указ, разрешающий брать и давать взятки?»
Тот с удивлением посмотрел на Райкина: «Такого указа не было».
– «Как же вы хотите, – сказал ему Райкин, – отменить указом то, что создала сама жизнь?»...
И вот в год большого юбилея пришла пора сдавать нам сатирический спектакль «Плюс, минус».
Поскольку наш театр носил гордое звание «государственный», и подчинялся Москве, принимать у нас спектакли приезжала комиссия из Москвы, из Министерства культуры СССР. Там тоже, конечно, были свои держиморды от искусства, но всё ж не столь одержимые, как в «городе трёх революций».
Такое положение нашего театра очень раздражало местных партаппарачиков. Мол, как так, – они работают в нашем городе, а нам не подчиняются. А заправлял культурой в ленинградском обкоме в те годы некто Александров. Большой «друг» сатиры в целом и нашего театра в частности.
Именно в это время произошла реорганизация городского управления культуры в Главное управление. И наш театр попал в его подчинение. А это обязывало нас сдавать спектакль цензорам из Ленинграда. Но нам всё-таки повезло. Поскольку возглавил Главное управление в Ленинграде Арнольд Янович Витоль, творческий человек, кинодраматург. Благодаря ему спектакль «Плюс, минус» с небольшими изменениями был принят.
С этим спектаклем мы и поехали на гастроли в Москву. И там видим такую картину. Афиш о наших гастролях в городе нет. Но, несмотря на это, зал театра Эстрады, где мы играем, всегда переполнен. Люди, чтобы достать билет, по ночам отмечаются в очередях в кассу.
«И надо же беде случиться», – как сказал известный баснописец, что к этому времени «лучшего друга» нашего театра, того же Александрова, переводят в Москву и делают зам.министра культуры по эстраде. О том, что за люди сидели в этом министерстве, ходили анекдоты.
Но лучше всех, пожалуй, на этот счёт высказался Смирнов-Сокольский: «Не бойся министра культуры, а бойся культуры министра»...
И вот мы играем в театре Эстрады, и в один из вечеров на спектакль приходит Александров. Я уж не помню, досидел ли он до конца, или нет, только на следующий день он доложил первому секретарю МГК небезызвестному Гришину, что Райкин несёт со сцены антисоветчину.
А в чём она заключалась.
Во вступительном монологе, который читал Аркадий Исаакович, говорилось, что страна погрязла в бюрократизме, что развелось несметное количество чиновников, что они могут развалить страну…
У зрителей в зале перехватывало дыхание, они недоуменно смотрели друг на друга, мол, куда это Райкина занесло.
А тот делал паузу и говорил: «Ленин»...
То есть, он читал цитаты из сочинений Ленина, которые были опубликованы ещё при жизни вождя, и которые удачно подобрал и вставил в монолог Леонид Лиходеев.
И что-то против этого возразить было трудно.
На следующем спектакле мы замечаем (а со сцены это хорошо было видно), что весь первый ряд занят серьёзными людьми в чёрных костюмах, в белых рубашках и с почти одинаковыми галстуками. Прямо как из инкубатора. И у каждого в руках – по записной книжке, в которые они делали пометки по ходу спектакля.
После этого мы сыграли ещё несколько спектаклей. Затем по плану мероприятий театра Эстрады там в течение недели должен был проходить конкурс артистов эстрады. (Кстати, на нём Витя Ильченко и Рома Карцев стали лауреатами).
И нас на неделю отпустили в Ленинград с тем, что через неделю мы возобновим гастроли в Москве, которые были рассчитаны на полгода.
За пару дней до окончания конкурса Райкину позвонили из театра и сказали, что им запретили продавать билеты на дальнейшие гастроли.
Райкин, конечно, возмутился. Но ему сказали: «Аркадий Исаакович, вы знаете, как мы вас ценим, но мы тут не при чём. Был звонок из горкома партии. Поезжайте в Министерство культуры, попробуйте разобраться».
И пошло хождение по мукам.
Он поехал к одному чиновнику. Тот его встречает с распростёртыми объятьями: «Ба, да кто к нам приехал! Аркадий Исаакович, рады вас видеть! Вам чаю, или кофе? Что вы такой взволнованный? Какие проблемы?»
И когда Райкин начинал говорить, что ему запретили дальнейшие гастроли, чиновник (сочувственно, естественно) говорил: «Аркадий Исаакович, вы же знаете, как я вас уважаю. Но я-то здесь при чём? Вам надо поехать к такому-то. Хотите, я вам дам машину?»
Райкин отвечал: «Спасибо, я на машине». И уезжал к очередному боссу. А в это время этот деятель звонил следующему и говорил: «Сейчас к тебе приедет Райкин. Так что, будь готов».
На очередном витке Райкина снова встречали радостно, – мол, кого мы видим! – и отправляли к очередному «злодею».
Так Райкин по кругу безрезультатно проездил целый день.На следующее утро я прихожу к Аркадию Исааковичу, а он, обычно всегда аккуратный и подтянутый, сидел посреди комнаты на стуле в халате, небритый, какой-то опущенный. Таким я его никогда не видел.
Я говорю: «Аркадий Исаакович, ну чего вы так расстраиваетесь. Ну вернёмся в Ленинград, будем там играть…» А он мне и говорит: «Знаешь, Володя, какие, к чёрту, мы с тобой артисты… – и показав пальцем наверх, добавил, – вот там артисты, так это артисты!»
...Но «добил» Райкина, я уверен, разговор с Шауро. Был такой большой начальник по культуре в ЦК партии. Когда Райкин пришёл к нему, тот сказал буквально следующее: «Ну что вы, товарищ Райкин, всё критикуете и критикуете. Вы вспомните, как вы стали Райкиным. Вы выступали для детей, показывали фокусы, глотали шарики… Почему бы вам и сейчас…» Райкин говорит: «Позвольте, с тех пор прошло сорок лет. За эти годы может ведь артист немного вырасти и перестать глотать шарики».
Короче говоря, в кабинете у Шауры произошёл очень неприятный для Райкина разговор.
А в реперткоме Министерства культуры ему сказали: «Уберите из текстов то, что мы предлагаем вам убрать. Мы придём на репетицию, посмотрим, и тогда вечером вы можете играть спектакль». У нас поднялось настроение – вечером играем!
В тот день я, как обычно, на метро доехал до дома Райкина, где стоял наш «Рафик», в котором мы должны были ехать в театр. И вижу, вместо «Рафика» стоит «Скорая», и около неё ходит взволнованная Мариэтта Шагинян. Она очень любила Райкина, любила наш театр, много писала о нас.
Я спрашиваю: «Мариэтта Сергеевна, что случилось?» Она мне говорит: «У Аркадия Исааковича – инфаркт».
Затем она нервно и сбивчиво говорит: «Ляховицкий (почему-то она всегда обращалась ко мне по фамилии), прошу вас, когда он поправится, скажите ему… Он с вами считается… Он к вам прислушивается… Нельзя пробить бетонную стену головой… Может быть, надо найти обходной вариант… на какое-то время… пока эта стена сама не рухнет…»
Райкина увезли в больницу с обширным инфарктом. Его состояние было настолько тяжёлым, что в одной югославской газете появилось даже сообщение о его смерти. Такие же слухи ходили и по Союзу.
А нам сказали в министерстве: «Откуда приехали, туда и поезжайте».
И мы поехали домой в Ленинград.
Театр есть театр. Мы стали играть спектакли без нашего художественного руководителя. Но никогда не играли то, что играл на сцене Райкин.
У нас был совсем другой спектакль, он назывался «Это не о вас».
И зрители знали, что Райкина в спектакле не будет и всё равно каждый вечер до отказа заполняли зал...
Так прошло несколько месяцев. Райкин постепенно поправлялся.
И в один прекрасный вечер – и в самом деле прекрасный! – он появился в театре.
Сидел за кулисами. Был ещё слабый. И всё-таки к концу спектакля он мне говорит: «Володя, не выходи на сцену с заключительным монологом. Я закончу спектакль».
Когда Райкин вышел на сцену, что творилось в зале – не передать! Такого триумфа я не припомню.
Зал в течение пятнадцати минут, стоя, аплодисментами приветствовал любимого артиста.
Он долго не мог начать монолог.
Разговоры о том, как чиновники довели Райкина до инфаркта, ещё долго будоражили столицу. Дошли они и до Брежнева. Кто-то из чиновников понёс наказание.
Не думаю, чтобы у первого секретаря МГК Гришина заговорила совесть. Скорее всего, и он чего-то забоялся. Он вызвал к себе Райкина. Извинился. И как бы оправдываясь, сказал, что мол, ему так докладывали.
Тогда Райкин спросил: «Виктор Васильевич, объясните мне, как можно докладывать об искусстве? Как можно доложить, как танцует Плисецкая, как поёт Козловский, как пишет Пастернак».
Гришин не нашёл что ответить…
(Литературная запись Исая Шпицера, Мюнхен)
|
| |
|
|
| Рыжик | Дата: Суббота, 23.05.2020, 07:46 | Сообщение # 462 |
|
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 322
Статус: Offline
| Он заложил основы израильской медицины и первым начал писать в Палестине романы по-русски. Клиника Авраама Высоцкого не знала отбоя от пациентов, а его книги ценили Горький и Бялик.
Авраам Лейбович Высоцкий родился 6 января 1884 года в местечке Жорнище Липовецкого уезда Киевской губернии, сегодня это Винницкая область Украины.
Почти половину населения Жорнищ в конце XIX века составляли евреи.
В деревне существовали синагога и еврейская школа, но родители Авраама предпочли дать ему домашнее образование. Этого вполне хватило, чтобы сдать экзамены в местное народное училище.
В 1903 году Авраам получил от Императорского Новороссийского университета – прародителя нынешнего Одесского национального университета – разрешение преподавать математику: исключительно «своим единоверцам»...
В Одессе Высоцкий познакомился со своей будущей женой Адассой Винницкой, которая изучала медицину и была одной из первых женщин, допущенных к учёбе в местном университете.
Пара поженилась в 1905 году.
Через два года Высоцкий выучился в Харькове на зубного врача, а в 1908 году переехал в город Бийск на Алтай – там власти разрешали селиться только тем евреям, кто был медиком или отставным военным.
Переезд Высоцкого в Сибирь, скорее всего, был связан с опасением за свою свободу: будущий писатель состоял в различных политкружках, в том числе сионистских и социал-революционных, а их активистов в начале 1908-го стали арестовывать одного за другим.
В Бийске Высоцкий, помимо врачебной практики, занимался журналистикой, сотрудничал с газетами «Алтай» и «Жизнь Алтая», начал печатать свои первые рассказы в сибирских периодических изданиях. Его проза привлекла внимание Максима Горького.
В июне 1916 года в журнале «Летопись», издаваемом Горьким, вышел рассказ Высоцкого «Его родина». Ещё несколько рассказов молодого автора, отправленные знаменитому писателю, были возвращены ему с рекомендацией доработать.
Возможно, что это Хаим Нахман Бялик свёл Высоцкого с Горьким, ведь он познакомился с Высоцким ещё в 1903-м в Одессе, и с тех пор они крепко дружили.
Поэт не забывал писать другу в Бийск из Одессы: в своих письмах он часто уговаривал Высоцкого переехать в Израиль, где «звёзды огромны, а ночи теплы», и где «выдающиеся учёные, университетские профессора, философы, художники, писатели и интеллектуалы», бежавшие от антисемитских преследований в разных странах, учат детей в школах наукам на иврите.
Высоцкий и сам горел мечтой о Земле Израиля, и заразил ею своих детей – сына Александра и дочерей Фиру и Иду, которым он любил читать на ночь сказки «Тысячи и одной ночи».
В 1919 году семья Высоцкого действительно отправилась в долгое путешествие на Святую землю, которое лежало через Китай.
Ехали, впрочем, уже без сына: в 1917 году мальчик умер от скарлатины и был похоронен в Бийске.
После переезда в Палестину Высоцкий возобновил зубоврачебную практику и впоследствии стал одним из основателей медицинской науки в Израиле.
В 1935 году газета «Еврейская жизнь» сообщала, что дантист Авраам Высоцкий «после 15 лет научной работы открыл важное лечебное средство против распространения зубной болезни пиорея», которая вызывает часто очень серьёзные осложнения.
«Новое средство вызвало большой интерес за границей», – добавлялось в заметке. Также сообщалось, что доктор Высоцкий открывает в Тель-Авиве специальный «Пиорея Институт» для борьбы с пародонтозом.
Наряду с медицинскими исследованиями Высоцкий продолжал заниматься литературой.
Писатель хорошо знал иврит, но, в отличие от большинства других литераторов, прибывших в Палестину из России в 1920-х, предпочитал писать прозу по-русски.
Первые несколько лет Высоцкий как писатель хранил молчание, объясняя, что «еврейскому народу» и «мировой литературе» не нужны его писания, но затем, по собственному признанию, «не стерпел» и отправил Горькому рассказ, который в 1925 году вышел в берлинском журнале «Беседа» под заглавием «В Палестине».
В 20–30-е годы в Риге были напечатаны несколько романов Высоцкого: «Зелёное пламя», «Суббота и воскресенье», «Тель-Авив. Палестинский роман».
Они были хорошо приняты как русской эмигрантской критикой, так и ивритской и идишской прессой. Роман «Зелёное пламя», описывающий жизнь первых еврейских сельскохозяйственных поселений в Палестине, был переведён на иврит, идиш и ладино.
«Суббота и воскресенье» – автобиографический роман о судьбе еврея из украинского штетла, сбежавшего от погромов в Бийск и оказавшегося в хаосе войн и революций – был переведён на голландский язык.
«Тель-Авив» – книга о строительстве на берегу Средиземного моря нового еврейского города, сочетающего черты Одессы и Парижа – вышел в переводе на иврит и голландский.
После публикации «Тель-Авива» Высоцкий прекратил писать – на долгих 13 лет.
Чем было продиктовано решение писателя, доподлинно неизвестно, но этому определённо способствовала невостребованность русской литературы в Израиле, недоступность русскоязычных печатных изданий.
Да и сама эпоха скорее страшила, чем вдохновляла писателя: в Палестине усугубился конфликт между арабами и евреями, Европу охватил ужас нацизма, в России царствовали сталинские репрессии...
До середины 1940-х из-под пера Высоцкого вышли несколько заметок в прессе, серия медицинских брошюр и детская книга о гигиене зубов на иврите.
Последний рассказ Высоцкого – «Первый ответ» – был опубликован в 1946 году в переводе на иврит. В нём появился несвойственный для предыдущих текстов писателя образ еврея-воина – сильного, гордого, решительного, готового отомстить обидчикам за поруганную честь.
Новый герой пришёл в прозу Высоцкого аккурат в канун Войны за независимость, переосмысления еврейского самосознания после Холокоста и, наконец, провозглашения Государства Израиль.
«Первый ответ», скорее всего, должен был стать началом «Сарагосы» – нового романа Высоцкого о еврейском изгнании из Испании в 1492 году. Однако книга не была написана из-за смерти писателя.
Высоцкий скончался в Тель-Авиве в марте 1949 года. Он стал «первопроходцем», пионером русскоязычной прозы в Израиле, но так и не вошёл в канон ни русской, ни израильской литературы.
Все последние годы своей жизни Высоцкий практически не имел никаких контактов с Россией. Лишь незадолго до своей смерти писатель отправил письмо в Бийск с просьбой присмотреть за могилой его сына Александра.
Памяти Саши посвящена книга «Лимонное дерево» американской писательницы Ильиль Арбель – внучки Авраама Высоцкого.
Основываясь на воспоминаниях своей матери и дочери Высоцкого Иды Розенфельд, она рассказала о жизни семьи литератора в Сибири и о перипетиях поездки из Бийска в Палестину.
Связующей нитью книги стал эпизод, в котором Саша одним холодным вечером, выпив ароматный чай с лимоном, нашёл на дне чашки лимонную косточку и загорелся желанием вырастить из неё настоящее дерево.
Косточка была посажена в горшок. Саша мечтал, что когда его семья окажется в Израиле, он посадит своё дерево в саду. Вскоре после этого мальчик умер.
Но его родители во что бы то ни стало решили исполнить желание единственного сына. Пережившее полное приключений путешествие деревце было всё-таки привезено и посажено Высоцким на Святой земле.
Алексей Сурин
|
| |
|
|
| ГУГЛИК | Дата: Воскресенье, 31.05.2020, 08:56 | Сообщение # 463 |
 приятель
Группа: Пользователи
Сообщений: 10
Статус: Offline
| ПЕСНЯ ДЛИНОЮ В ЖИЗНЬ...
В своей долгой жизни она была обладательницей несколько ярких титулов: "Любимица Москвы и Ростова-на Дону" – это из афиш 20-х годов, "Мадам Вечный Аншлаг" - от эстрадных администраторов, "Белая цыганка" - от любителей жестокого романса. И, наконец, «Хорошая пэвица» - от самого Сталина, который, как рассказывают, слушал на патефоне её пластинки.
Но при всём при этом самое парадоксальное заключалось в том, что звание народной артистки России она получила в свои ... 94 года.
Выдающаяся российская эстрадная певица Изабелла Юрьева родилась 7 сентября 1902 года в Ростове-на-Дону .
Отец Изабеллы, Даниил Григорьевич Ливиков, был мастером по театральным шляпам, мать, Софья Исааковна, - постижёром (специалистом по изготовлению париков, накладных усов и бород) в ростовском театре.
Сама певица вспоминала: «Нас, детей, было пятеро: четыре сестры и брат. Большая дружная еврейская семья».
Впервые Изабелла выступила на эстраде в Ростове в летнем парке в 1920 году, исполнив романс "По старой Калужской дороге", а её первым аккомпаниатором был талантливый киевский пианист и композитор Артур Полонский, автор пьесы "Цветущий май".
В её репертуаре были цыганские и русские песни и романсы...
В 1922 году в Москве Изабелла Юрьева с сестрой Анной посетила А.В.Таскина, в прошлом аккомпаниатора знаменитых А.Вяльцевой и Ф.Шаляпина, и когда он услышал голос никому ещё не известной певицы, то сразу же предложил ей разучить несколько романсов и на следующий день выступить в концерте.
Послушать Юрьеву специально приехал в Москву представитель ленинградского концертного объединения Н. Рафаэль. И тут же предложил ей контракт.
На недоумённые вопросы коллег: «Зачем, мол, вы предлагаете никому не известной девчонке 15 рублей за исполнение двух-трёх романсов, когда у нас известные певицы получают столько же за целую оперу?», отвечал: «Когда я слушал её, я просто умирал»...
Это многих заинтриговало, и девушке назначили прослушивание в театре Юровского - престижном зале на Невском проспекте.
«Я вышла на сцену в чёрном бархатном платье с длинной ниткой жемчуга. В зале — только директора кинотеатров и эстрадные администраторы. Пела строго, очень деликатно. Одну песню исполнила, вторую, третью… Слышу - захлопали. И давай наперебой приглашать: «Я беру её», «Нет, я беру её»… Вдруг поднимается молодой интересный мужчина и, что называется, ставит точку: «Позвольте, я возьму её к себе». Это был Иосиф Аркадьевич Эпштейн — главный администратор театрального треста, мой будущий муж».
С этого дня началось восхождение Изабеллы на эстрадный Олимп. В 1925 году актриса связала свою жизнь с Иосифом Эпштейном (известным в артистическом мире как Иосиф Аркадьев).
В любви и согласии они прожили 46 лет, и это были, по признанию Юрьевой, самые счастливые годы жизни. Ради любимой женщины Иосиф Аркадьевич пожертвовал карьерой юриста, стал администратором певицы, к тому же именно он написал тексты знаменитых шлягеров, таких как «Ласково взгляни», «Весенняя песенка», «Если можешь - прости».
Конечно же, у неё была масса поклонников. Ещё до Аркадьева её руки и сердца добивался знаменитый американский миллионер Арманд Хаммер.
А уже при Аркадьеве её внимания и расположения искали Самуил Маршак и Михаил Зощенко...
С Иосифом Аркадьевым Изабелла Даниловна отправилась во Францию и весь 1926 год супруги провели в Париже. Юрьева очаровала парижскую публику. Ей предложили выступить в знаменитой "Олимпии" и даже сняться в главной роли во франко-испанском фильме, но она отказалась, так как в то время готовилась стать матерью.
17 декабря 1925 в парижском такси по дороге в роддом родился сын Володя. Увы, родился с врожденным пороком сердца и, прожив чуть больше года, умер в Ленинграде (там жили родственники мужа).
"Муж ни за что на свете не брал меня хоронить ребенка, - вспоминала Изабелла Даниловна. - Я осталась в Москве со своим горем.
А через два дня вынуждена была выступать на сцене дорогущего мюзик-холла на площади Маяковского.
Юрьева вспоминала: «Директор мюзик-холла Э. Дакман, которому я сказала, что не могу выступать, так как у меня умер ребенок, спокойно ответил: «Публику не интересует ваша личная жизнь. Она пришла развлечься Все билеты проданы».
И я пела, вцепившись в стул, для ничего не подозревающей публики". А в ложе над сценой плакала опереточная прима Клавдия Новикова, моя приятельница. Она все знала…».
Больше детей у Юрьевой не было, и все свои чувства она вкладывала в песни.
Публика с восторгом принимает концертные выступления артистки. Критики отмечают её требовательный вкус, самобытность интерпретации, одобрительно отзываются о «необычной красоте проникновенного сильного голоса, лёгкой и доверительной, с лукавинкой манере пения».
В середине 20-х годов на афишах Колонного зала большими буквами пишут её имя, а ниже и чуть мельче — другие знаменитости: Василий Качалов, Вера Дулова, Екатерина Пельтцер…
За неповторимое своеобразие голоса и редкую красоту Изабеллу Даниловну стали называть "белой цыганкой".
Изабелла Даниловна, конечно, могла позволить себе не работать. Её огромные гонорары и солидные доходы преуспевающего мужа позволяли им жить безбедно. Роскошная трёхкомнатная квартира обставленная антикварной мебелью екатерининских времен, картины Сурикова и Айвазовского на стенах, рояль фирмы "Мюльбах", огромная дача с шестью балконами и террасой, серебристый "Крайслер" (второй такой в Москве был у Николая Ежова из НКВД)...
"Запрещённую" Юрьеву любили слушать и высшие эшелоны власти. На ночных концертах в Кремле она исполняла песни не о советском будущем, а свои жестокие романсы....
Однажды ночью раздался телефонный звонок: «Товарищ Юрьева! Сейчас за вами придет машина, поедете в Кремль на концерт». Изабелла в недоумении попросила позвать кого-нибудь из выступающих там артистов. Вскоре она услышала голос Козловского: «Пунчик, приезжай, здесь концерт и тебя ждут».
Изабелла согласилась при условии, что и муж поедет: «Мы с ним никогда не разлучаемся!»
Изабелла Юрьева вспоминала: «В банкетной комнате, откуда вызывали на сцену, меня посадили между Козловским и Калининым. Козловский говорит: "Михаил Иванович, вот наша бедная цыганка, наша камея, очень волнуется". Калинин обнял меня за плечи: "Не волнуйтесь, дорогая. Я, когда читаю лекции, тоже волнуюсь". Потом меня друзья упрекали, почему я не замолвила перед ним слово о смягчении политики гонения на романс»...
Неожиданно вошёл Сталин. Поздоровался со всеми, задержал взгляд на Юрьевой и так же неожиданно вышел.
О чем думал «отец народов», разглядывая певицу, никто никогда не узнает.
Зато к концу 20-х годов идеологическая атмосфера вокруг «цыганщины», как презрительно окрестили тогда русский романс и таборную песню, начала стремительно сгущаться. Иначе как безвкусицей и буржуазным атавизмом их теперь не называли. Огонь критики, в первую очередь, был направлен против наиболее талантливых исполнителей старинного романса - в частности, против Изабеллы Юрьевой, талантом которой эта самая критика совсем недавно восхищалась...
Программы концертов теперь составлялись таким образом, что вначале выходил с очень злыми пародиями на русский романс Хенкин, а после него должна была петь Юрьева.
Теперь стали утверждать что её ресторанный стиль чужд советскому народу, никуда не зовёт, стали указывать, как надо петь...
Вот любопытный документ 1927-го года:
«Уполномоченному Репертуарным комитетом от Изабеллы Юрьевой -
Прошу разрешить мне при исполнении новой программы мюзик-холла следующие старинные романсы: «Никому ничего не рассказывай», «Жигули», «Среди миров», «Он уехал».
Изабелла Юрьева.
Резолюция на документе: «Исключительный по пошлости мещанский репертуар. Разрешить сроком на один год одной певице, пока не будут подготовлены произведения, созвучные времени».
Политредактор Р. Пиккель».
Изабелла Даниловна могла изменить репертуар - артистические данные это позволяли, но не позволила душа певицы. Ни уникальный голос, ни невероятная энергетика исполнения не спасли певицу от официального запрета...
В конце концов Юрьева не выдержала прессинга и прекратила выступать. Молчание длилось целых семь лет – с 1930 по 1936 годы.
А с 1937 года гонения на "цыганщину" поутихли, и выступления Юрьевой вновь собирали полные залы. Она очень много гастролировала по стране, но никогда не была на Дальнем Востоке, хотя её много раз приглашали - очень боялась больших расстояний.
В 1937 году Юрьева записала на пластинку первую песню - «Ты помнишь наши встречи» Ильи Жака и Андрея Волкова, которую исполняла также Шульженко.
Во время Второй мировой войны Изабелла Даниловна Юрьева дала 106 концертов в блокадном Ленинграде, добираясь туда по «Дороге жизни». Пела и на Карельском фронте перед бойцами в 30-градусный мороз, когда даже ботинки на сцене в помещении покрывались инеем, и в только что освобожденном Сталинграде, и в госпиталях.
Стоило певице появиться на импровизированной эстрадной площадке где-нибудь на передовой, как они начинали требовать «Сашу», «Белую ночь», «Если можешь, прости» — лучшие её песни 30-х годов.
1942 год. В Ташкенте был дан большой концерт в трёх отделениях, весь сбор от которого поступал в фонд создания противотанковой эскадрильи "Советский артист". В программе, как сообщали афиши, участвовали многие известные артисты - Борис Бабочкин, Осип Абдулов, Рина Зелёная... И среди них первой, так называемой "красной строкой" шла Изабелла Юрьева.
А когда закончилась война, в жизни Юрьевой наступил новый период.
Вот что рассказал о нём писатель Борис Савченко: «После войны для романса, казалось, наступила безоблачная пора. Первый «гром» грянул летом 1946 года. В газетах публикуются сразу три постановления ЦК ВКП(б), касающихся различных областей творчества: «О журналах «Звезда» и «Ленинград», «О репертуаре драматических театров», «О кинофильме «Большая жизнь».
Последнее постановление содержало критику песен Н.Богословского и А.Фатьянова, признанных порочными и идейно-непригодными. Это был сигнал к очередной кампании по борьбе с «лёгким жанром».
Новую опалу романса артистка Юрьева очень скоро почувствовала на собственной персоне. При очередной записи на пластинку редакторы начали придираться не только к текстам песен, но и к самой манере исполнения певицы. «Эта нота у вас похожа на цыганскую, - учили Юрьеву «грамотеи» из студии звукозаписи. - Никаких грудных нот! Снимите форте! Меньше эмоций! Пойте спокойнее!».
После таких «режиссёрских уроков» от яркой индивидуальности певицы ничего не оставалось. В итоге Юрьева была вынуждена отказаться от дальнейшей записи.
В конце 40-х годов "цыганщина" вновь была признана вредительством. Юрьева сопротивлялась, сколько могла, но в 1959 году вынуждена была распустить свой ансамбль. Она ещё выступала в сборных концертах, но имя певицы всё реже появлялось на афишах.
В 1965 году Изабелла Даниловна перестала петь со сцены.
Но в 1968 году сбылась её давняя мечта: певицу включили в группу для поездки в Париж вместе с московским мюзик-холлом.
На сцене "Олимпии" в 69 лет (!) она дала последний в жизни сольный концерт и пережила очередной звёздный час.
В 1971 году Юрьева овдовела: умер Иосиф, её единственная любовь. Он сумел создать для неё безбедную жизнь. Изабелла Даниловна была наивной, неприспособленной к быту. После смерти Иосифа наступил тот грустный период жизни, о котором так метко сказала Фаина Раневская: "Одиночество - это когда есть телефон, а звонит только будильник"...
Но Иосиф до её последнего дня оставался самым близким ей человеком – всегда живым, доступным, понимающим.
Вот они вдвоем перед вами - на старом архивном фото, во время отдыха в Крыму за год до смерти Иосифа Аркадьевича.
Изабелла Юрьева была невероятно кокетливой женщиной с душой трёхлетнего ребенка, жаждущего похвал. Очень любила комплименты, расцветала от них и становилась моложе на 50 лет.
К своему 90-летию она похудела, и у неё обнаружилась замечательная изящная фигура - Изабелла Юрьева расцвела для новой жизни. Она носила костюмы от кутюр, туфли на шпильках и, попадая на сцену, самозабвенно пела. Многие люди заново открыли Юрьеву в конце 80-х. Голос у нее замечательно сохранился, она уверенно чувствовала себя на сцене и спешила жить, зная, что такое годы забвения.
В 1992 году ей присвоили звание народной артистки России, минуя "заслуженную".
В Театре эстрады состоялся концерт "В честь королевы русского романса". Она пела. Для неё это было возвращением!
Она очень переживала за то, что происходит с русской эстрадой. «Если бы вы знали, как я всегда волновалась перед концертом! Я ночи не спала. Мужа будила, и он не спал. Ведь сцена, говорил Станиславский, это храм. И соответственно так к нему надо относиться. И отношусь. Не то, что нынешние артисты - к искусству. Что это за искусство, скажите вы мне, - одни голые женщины!»...
Настоящим триумфом стал её 100-летний юбилей в ГЦКЗ "Россия. Впервые в истории России 100-летняя актриса вышла на сцену. Маленькая, согбенная, она обхватила его за шею, как ребенок. Он поставил ее перед микрофоном. И она спела. Так, как сейчас уже никто не может петь эти буржуазные душещипательные штучки - обворожительные романсы. Четырехтысячный зал встретил Изабеллу Юрьеву стоя, громом аплодисментов. Выглядела она фантастически: в черном бархатном платье, норковой накидке на плечах, туфлях на шпильках и в своих лучших драгоценностях - бриллиантовых серьгах и перстне работы Фаберже. В тот вечер, презрев годы, Юрьева пела, правда, совсем немного. Но это была песня длиною в жизнь, длиною в целую эпоху.Изабелла Даниловна никогда не знала, что такое «фанера», и не представляла, как может певец опуститься до этого, если он уважает себя и с уважением относится к публике. На ее юбилее Иосиф Кобзон предложил Юрьевой спеть под фонограмму. Ее возмущению не было границ. «Как смогу, так и спою!» - сказала она. И спела «Хризантемы». Это был живой, теплый, ее неповторимый голос. Забыть его невозможно. Кстати, в тот вечер она произнесла замечательную фразу: «100 лет - это много. Но, честно говоря, как хочется еще пожить...».
1 января 2000 года, вернувшись утром домой после встречи нового тысячелетия, Изабелла Даниловна слегла. 20 января она тихо угасла. Иосиф Давыдович Кобзон хотел похоронить Юрьеву на Новодевичьем кладбище, но ее близкие настояли на том, чтобы она лежала на Донском, где покоятся ее сестры и муж.
«Мне сегодня так больно, слезы взор мой туманят, эти слезы невольно я роняю в тиши...» Чувственный голос, идущий откуда-то из глубины. Трепетность, эмоциональность в сочетании с невероятной сдержанностью. «...Твои письма читаю, не могу оторваться и листки их целую - если можешь, прости!»
Йонатан Спектор, Иерусалим
Сообщение отредактировал Златалина - Воскресенье, 31.05.2020, 09:22 |
| |
|
|
| Пинечка | Дата: Среда, 03.06.2020, 02:08 | Сообщение # 464 |
 неповторимый
Группа: Администраторы
Сообщений: 1549
Статус: Offline
| Лилипуты никогда не выберут своим вождем Гулливера,
-Они выберут лилипута, который будет утверждать что лилипуты великий народ.
Джонатан Свифт
Из интервью великого Иннокентия Смоктуновского в США. 1992г.
"Я разъезжаю по всему миру, когда там идут мои фильмы "Гамлет", "Дядя Ваня", "Чайковский"... И всё-таки у меня было всегда ощущение праздника возвращения на мою искалеченную родину.
Я долго думал, что же это такое? Привязанность раба?
Я думал, что меня держит семья, которую я нежно люблю - дочь, сын, жена, дом...
Да, это всё есть, но не только... Смогу ли я жить в какой-то другой стране? Нет, не смогу.
Я ушиблен, я искалечен этой страной. Я не могу, когда мою страну обижают.
Не Советский Союз, а Россию, мою родину.
Я воевал и был в высшей степени честен. Я был в плену у немцев, бежал из лагеря военнопленных, пошёл в партизаны.
Я воевал в партизанах, потом меня хотели перебросить с частями Красной армии в тыл, но решили, что не следует этого делать, а лучше послать в штрафные роты в наказание за пребывание в плену.
Нам приказали брать город Ковель, просто брать, без артиллерии, без подготовки, без танков, без самолётов...
Я очень много испытал, очень много потрачено жизни, нервов, чувств, любви для того, чтобы сделать родину мою доброй, хорошей, светлой. Чувство пустоты?
Оно иногда меня посещает, когда вижу, что люди уезжают.
Но, как ни странно, это чувство меня острее посетило здесь, в Америке, в городе Бостоне.
Я был на концерте нашего замечательного поэта Булата Окуджавы, и в антракте кто-то подозвал меня к рампе.
Я посмотрел в зрительный зал, там ещё не погасили свет, и все были передо мной...
И я ужаснулся!
Мне стало плохо!
Передо мной сидел ум России...
Я вам говорю, что я люблю этот народ, еврейский народ, но тогда я подумал: "Что же это делается с Россией, если такие люди бегут оттуда?"
Вот где меня охватило чувство пустоты.
А кто же со мной-то там останется?
И Россия так и будет плестись в хвосте всей цивилизации из-за того,что мы так бесхозяйственно отнеслись к этому народу, который нас вынужден был покинуть?.."
|
| |
|
|
| papyura | Дата: Пятница, 05.06.2020, 12:19 | Сообщение # 465 |
|
неповторимый
Группа: Администраторы
Сообщений: 1746
Статус: Offline
| к столетию любимого поэта:
https://lechaim.ru/events/samoilov/
|
| |
|
|
|
