Город в северной Молдове

Понедельник, 23.10.2017, 05:13Hello Гость | RSS
Главная | воспоминания - Страница 24 - ВСТРЕЧАЕМСЯ ЗДЕСЬ... | Регистрация | Вход
Форма входа
Меню сайта
Поиск
Мини-чат
[ Новые сообщения · Участники · Правила форума · Поиск · RSS ]
Страница 24 из 26«122223242526»
ВСТРЕЧАЕМСЯ ЗДЕСЬ... » С МИРУ ПО НИТКЕ » всякая всячина о жизни и о нас в ней... » воспоминания
воспоминания
ПинечкаДата: Вторник, 01.11.2016, 02:36 | Сообщение # 346
мон ами
Группа: Администраторы
Сообщений: 1105
Статус: Offline
история жизни


http://newswe.com/index.php?go=Pages&in=view&id=9119
 
Mr.XДата: Понедельник, 07.11.2016, 10:47 | Сообщение # 347
Группа: Гости





ОДНА ТАЙНА НА ДВОИХ

Судьба щедро наградила Цецилию красотой, дивным голосом, редким актерским талантом. Судьба обделила Цецилию долгим веком и семейным счастьем. Но одарила любовью, которая пережила ее земную жизнь. Им не суждено было быть вместе, но они любили друг друга.



ОНА — Цецилия Джатиева
ОН — Мстислав Ростропович

ОНА...

Необычное имя дала Цецилии крёстная мать – незадолго до рождения девочки она побывала в Италии и картина Рафаэля «Святая Цецилия» поразила крестную в самое сердце.
Когда в 1923 году в Цхинвале в семье Александра Джатиева и Веры Кулаевой появилась на свет первенец – девочка, новорожденную назвали Цецилией – в честь святой христианской мученицы, покровительницы музыки и искусства.
Выбор оказался снайперски точен: малышка выросла в писаную красавицу, словно сошедшую с полотен Рафаэля. И посвятила жизнь музыке.
Отец Цецилии – первый председатель ЦИК Южной Осетии Александр Джатиев. Пламенный революционер, организатор промышленности, но одновременно и хороший писатель, эрудированный, по отзывам современников, человек. Классиком осетинской словесности сегодня называют дядю Цецилии по матери – Созрыко Кулаева.
Но жизнь интеллигентной семьи сложилась трагически: смутное время и конфликт с Берией сначала забросили Джатиева во Владикавказ, а потом и вовсе привели его в застенки НКВД.
Цецилия тогда заканчивала школу.
И тут на ее пути случилась первая счастливая встреча. Композитор Татаркан Кокойти вихрем ворвался в музыкальную жизнь Осетии. Он действовал энергично и неутомимо, стучал во все двери и добился своего: в Осетии организовали Ансамбль песни и пляски (позже его назвали «Алан»), открыли первое на Северном Кавказе отделение Союза композиторов, и, главное, начали готовить национальные кадры.

В числе тридцати тщательно отобранных талантов оказалась и Цецилия Джатиева. Об успехе написали отцу в лагерь – Джатиев не был лишен права переписки. И собрали Цецилию в Москву.
Первый курс она закончила в июне 1941 года...
Когда забрезжил конец войны, занятия в студии возобновились. Но для Цецилии все изменилось: она осиротела. Из Гулага Александр Джатиев написал Сталину – пожаловался на Берию. Жалобу передали Лаврентию Павловичу, и он решил вопрос – навсегда...

ОН...

В отличие от нее – известной лишь своему народу, его знает весь мир.
Энциклопедии называют Мстислава Ростроповича выдающимся русским виолончелистом, дирижером.
Народный артист СССР, лауреат Сталинской и Ленинской премий известен как великий музыкант и замечательный общественный деятель. Судьба одарила его многими талантами. И главным человеческим талантом – любить...

Отец Мстислава – Леопольд Ростропович был известным виолончелистом, мама, Софья Николаевна – пианисткой.
Мстислав родился в 1927 году в Баку, но вскоре семья переехала во Владикавказ: группой выпускников Бакинской консерватории укрепили Владикавказский симфонический оркестр. Рассказывают, что репетировали на эстраде в парке, и маленький Славка не слушал музыку, а глазел на павлинов, что гуляли неподалеку: вдруг уронят яркое перо?
В городе на Тереке его отдали учиться музыке, но рвения мальчонка не обнаруживал, наоборот, шалил напропалую так, что педагог – главное музыкальное светило во Владикавказе тех лет Нетта Казимировна Качаровская – иной раз наказывала озорника...
Во Владикавказе Ростроповичи прожили лет пять. Потом музыкального вундеркинда отдали в школу имени Гнесиных в Москве.
В эвакуации он учился и учил – в пятнадцать лет Мстислав заменил умершего отца на преподавательской работе в музыкальном училище.
Шестнадцати лет он поступил в Московскую консерваторию сразу на два факультета – в композиторский и в класс виолончели.
В год Победы Мстислава Ростроповича перевели со второго курса сразу на пятый. В 1946-м он поступил в аспирантуру.

ОНА

На студентку Джатиеву заглядывались консерваторские со всех курсов – хороша!
Высокая, тоненькая, с прозрачной фарфоровой кожей и серо-синими глазами, обрамленными длинными пушистыми ресницами…

Цецилия Джатиева (3-я справа) с однокурсниками по консерватории. Москва, 1946 г.

Сама Цецилия своей красоты будто не сознавала и кроме занятий ничем не интересовалась. Тихая, скромно одетая девушка очень стеснялась своей бедности, терялась среди бойких москвичей и не решалась ходить по столице одна – всегда искала спутниц.
Не пропускала ни одного заметного концерта – по студбилету консерваторских пускали бесплатно. Целый концерт они выстаивали на галерке и жадно впитывали в себя все лучшее, чем одаряла Москва. Иной раз Цецилия ходила с братом: двоюродный брат Знаур Гассиев учился тогда в Московском авиационном институте и часто навещал сестру в общежитии. И тайные, и явные воздыхатели опасались горячего кавказца.

ОН...

Аспирант Мстислав Ростропович подружился со Знауром Гассиевым. И очень надеялся завербовать его в союзники – щупленький молоденький аспирант влюбился в горскую красавицу без памяти. И видно было, что безответно, рассказывал позже брат.
Угловатый и стеснительный виолончелист в открытую поговорить с предметом страсти не решался: глянет на неприступную кавказскую девушку – и немеет.
Знаур оценил искреннюю любовь Ростроповича, но тайных лазеек к сердцу Цецилии не нашел и против воли сестры ничего, по его словам, сделать не смог.
Но дружбу с Ростроповичем сохранил – до самой кончины великого музыканта.
Младшая сестра Цецилии Зая со Знауром не согласна.
Чувство было – и взаимное, рассказывает сегодня Зая Александровна. «Он же такой неказистый, - удивлялась младшая, - что ты в нем нашла?»
«Я его люблю,» – шептала Цецилия, чтобы не разбудить соседок по комнате – сестры секретничали в общежитии. Но не сложилось.
Отчего – спросить сегодня не у кого. «Она со мной мало делилась, я все же младше на пять лет, – продолжает Зая Джатиева, – Но что любила Ростроповича – это точно...»

Может быть, властная мама Мстислава помешала ему жениться на горянке? Хотя в те годы все были единой общностью – советским народом, и в межнациональных браках никто ничего особенного не видел.
Вот и у Цецилии на курсе был случай: Ляля Хуцистова вышла замуж за Эмиля Гилельса.

Перебирали и другие причины: бедная, отец репрессирован, это могло помешать стремительной карьере музыканта.
Говорили, что и мама Цецилии тоже была против.
Детей было трое, но Цилечку, свою красавицу, она любила особенной любовью. И не могла представить, что той не будет рядом. Хорошо, если и муж будет свой, осетин.
Против воли родителей с обеих сторон и против взглядов среды Цецилия не пошла.
И рассталась со Славой.

ОНА...

Консерваторию Цецилия закончила с красным дипломом. Но на оперную сцену не вышла: оперный театр во Владикавказе к приезду выпускников консерватории не организовали. Камерная певица Джатиева пела в концертах филармонии – сначала в общих, а потом и в сольных.
За ней толпой ходили поклонники и меломаны: обсуждали как пела, как выглядела, как держалась на сцене. А когда ансамбль «Алан» выехал на первые зарубежные гастроли в ГДР, и в честь ансамбля в Берлине устроили бал, его открывала первая красавица – Цецилия Джатиева.
На нее оглядывались везде. "Я так любила гулять с ней по улицам, – делится Зая Джатиева, – казалось и мне перепадает частичка восхищения. Цецилия была не просто красивым экзотическим цветком, когда она входила в комнату, все словно солнышко освещало".

Сама Цецилия своей безупречной внешности стеснялась. Всеобщее внимание ее смущало. Был случай, – рассказывает Зая Александровна, – Цецилии подарили модную шляпку. Она надела ее и мы отправилась с ней гулять. Дошли до первого укромного уголка, и Цецилия быстро сдернула шляпу. Засмущалась: люди не просто оглядывались, они забегали вперед и разворачивались навстречу – любовались.
И это во Владикавказе, где миловидных осетинок полны улицы!

Чистое меццо-сопрано, волшебное пиано, удивительное сценическое обаяние и аристократическая внешность могли стать слагаемыми сценического успеха.
И режиссеры шанса не упустили. То, что не удалось на оперной сцене, получилось на драматической: Дездемона, Корделия, роли в пьесах осетинских драматургов – всюду Цецилии сопутствовал успех.
Играла она, по отзывам очевидцев блистательно. И снова покоряла сердца.
На драматическую сцену выходила взрослая женщина, жена и мать.
Когда Цецилия вернулась из Москвы, сваты пошли в дом Джатиевых неиссякаемым потоком.
Ну, ты уже выбери кого-то, взмолилась родня.
И Цецилия выбрала – самого настойчивого. Он буквально не давал Цецилии прохода, грозил убить, если выйдет за другого. А ей было все равно – если не Слава, пусть будет кто угодно...
Потом она сыграет это в театре: в спектакле "Фатима" по пьесе Коста Хетагурова героиня выходит замуж за первого попавшегося, когда не может выйти за любимого.

Фамилию Цецилия не сменила – хранила память об отце.
Как и у Фатимы, у Цецилии родился сын – Алан. В семье не ладилось: муж не отличался легким характером…
В театре шептались о Ростроповиче, о том, что он продолжает любить Джатиеву, но расспросить ее саму никто не решался: Цецилия вела себя строго и повода для сплетен не давала.
И тут пришла весть о Декаде осетинского искусства и литературы в Москве.
Театр засобирался на гастроли...

ОН...

Музыкальная карьера Ростроповича летела стремительно. После победы на всесоюзном конкурсе музыкантов-исполнителей в 1945 году (именно после нее он скакнул со второго курса консерватории на пятый) успех следовал за успехом.
Прага, 1947-й, Всемирный фестиваль молодежи и студентов – первое место, «сенсация соревнования», по оценке газеты «Млада фронта».
Будапешт, 1949-й, Всемирный фестиваль молодежи и студентов – первая премия, Прага, 1950-й, Международный конкурс виолончелистов имени Гануша Вигана – первая премия.
1951-й – Сталинская премия. И гастроли, концерты – без конца.
Ростропович объездил всю страну и половину Европы, переиграл весь виолончельный репертуар.
Темпераментный и энергичный он был очень влюбчив, дружил с Зарой Долухановой, Майей Плисецкой, Аллой Шелест. Потом по Москве даже ходила дразнилка: «Зарился-зарился, маялся-маялся, шелестел-шелестел, да вишневой косточкой подавился».
И только Цецилию, его любимую Иленьку, ни с чем не рифмовали – эту тайну Ростропович хранил надежно.

ОНА...

И тут Декада! Москва, 1960 год.
Гастроли шли с большим успехом: рецензии, овации, букеты. А в труппе театра шепот: везде и всюду появляется Ростропович. Приходит на спектакли Цецилии, дарит букеты.
Встречаться наедине в гостинице Цецилия отказалась наотрез.
Свидетелем решающего разговора оказался ее товарищ Лев Хасиев, впоследствии директор Дома Искусств во Владикавказе. Он сердился, опаздывал на свидание, но Цецилия упросила остаться: негоже кавказской женщине принимать мужчину наедине.
Ростропович явился в «Балчуг» не один, а с мамой. И с огромным букетом, и с дорогими шоколадными конфетами. Хасиев поедал конфеты, а главные действующие лица решали дальнейшую жизнь.
Речь шла о том, что Цецилия возвращается домой, заканчивает дела, увольняется и переезжает к Ростроповичам в Москву.
Говорила, уверял свидетель, в основном, Софья Николаевна, Цецилия больше отмалчивалась, но против переезда вроде как не возражала.

ОН...

Он шел по перрону Курского вокзала вдоль поезда «Москва-Владикавказ» и нес букет необъятных размеров.
Все смотрели на букет и на него – знаменитого музыканта, прославленного виолончелиста.
И на неё, на Цецилию, которой он нес цветы.
Слава и Иленька стояли у вагона и прощались. Ростропович думал, что ненадолго.

ОНА...

Она вошла в вагон и заплакала. Хасиев бросился утешать и распрашивать.
«Я не вернусь в Москву, – всхлипнула Цецилия.
«Как?! Ведь вы же договорились?»
«Они ни разу не спросили о моем сыне». Поезд отъезжал всё дальше...

В Москву Цецилия не вернулась. Поехала на гастроли, в Цхинвал, на родину.
Триумфальный успех омрачила маленькая неприятность: у Цецилии разболелся зуб. Стоматолог внял уговорам, и удалять зуб не стал – не испортил улыбку. Но занес инфекцию, и дома, во Владикавказе, щека распухла.
Из Нальчика немедленно приехала сестра Зая – будто чувствовала, что дело не кончится добром.
И Цецилия волновалась: «Ой, еще умру!»
«От этого не умирают», – успокоил врач...
Этих слов Зая Александровна не забыла до сего дня – через несколько дней Цецилия умерла в больнице.

Её хоронил весь город: Цецилия не была Заслуженной и Народной по документам, но была заслуженной и народной – по любви.
Семилетнего Алана отцу не отдали: выполняя волю умирающей, его вырастили мать и брат Цецилии. А вскоре в семье появилась маленькая Циля: Зая Джатиева назвала дочь Цецилией.

ОН...

Мстислав Ростропович воспоминаний не оставил. Никто не знает, как он пережил горе.

О его семейной жизни известно многое – Галина Вишневская описала ее в книге «Галина».
Но мало кто, кроме родных и близких Цецилии, знает,что большую любовь к прекрасной осетинке Ростропович не зачеркнул.
Он навещал Цецилию – в её вечном пристанище.
С огромным букетом – как всегда приходил к живой.

Когда Алан закончил школу, Мстислав Леопольдович приехал во Владикавказ: позвал в Москву, предложил всяческую помощь. Алан отказался. Жизнь его, добавим, не оказалась ни гладкой, ни долгой: по мистическому совпадению Алан прожил, как мать, 37 лет. Осталась дочь – тоже Цецилия.

В 1974 году Ростропович с семьей покинул СССР: он был наказан за дружбу и поддержку Солженицына.
Тогда, если помните, уезжали без надежды вернуться, и Мстислав Леопольдович приехал во Владикавказ – прощаться.

Тот венок, что он привез из Москвы, Знаур Гассиев, приехавший по его просьбе из Цхинвала, и другие очевидцы вспоминают до сих пор – огромный, сплетенный из цветов, что не вянут быстро.
Он простился навек, не зная, что изменится страна, откроются границы, и он снова вдохнет воздух Кавказа.
Теперь уже точно – напоследок.

В марте 2005 года Мстислав Леопольдович на несколько дней прилетел в Осетию.
Он встретился с родственниками погибших и пострадавшими в Беслане, передал деньги детям-инвалидам, открыл именные счета для детей-сирот…
С огромным букетом он пришел к Цецилии. И как был, в дорогом длинном пальто, упал на колени в кладбищенскую глину.
Те, кто были рядом услышали: Ростропович просил прощения. И шептал, что надеется на встречу – там...
---------
«У нас с ней была такая любовь, такое нежное и чистое чувство, но я вам ничего про это говорить не буду – знаю, что первый кто меня встретит Там, будет Она».

И попросил отвезти его в парк детства.
Он так быстро шел, что мы еле за ним поспевали, – вспоминает родственница Цецилии Зарина Джатиева. - И быстро говорил: «Ворота – смотрите, они такие же. Этот воздух – я так скучал по нему, это воздух моего детства... я помню это дерево, и озеро такое же, а здесь должно быть кафе, а тут шахматный клуб. За углом сейчас будет эстрада, а почему она закрыта... ремонт?»

Взлетел по ступенькам, мгновение – и он уже в подсобке у маляров, они пили чай. И так и застыли с открытыми ртами. «Здравствуйте, а я здесь жил, мой папа тут работал».
На мой вопрос: «Вы его знаете?», маляры в один голос: «Да, это Ростропович... Неужели это вы?!»
Он обрадовался и заулыбался как ребенок: «Видите, они меня знают!»

Он был в хорошем настроении, но вечером, на набережной, когда мы смотрели на Терек, он вдруг с грустью проронил: «Я ничего не боюсь, потому что знаю – там все есть».
Через два года Ростроповича не стало.

P.S.
Среди многочисленных наград и званий Ростроповича было и членство в римской Академии Санта Чечилия (Святой Цецилии).



Автор: Лора Цициан.
Фото: из личного архива Заи Джатиевой

© Федеральный познавательный журнал «Горец»
 
duraki19vseДата: Воскресенье, 13.11.2016, 07:24 | Сообщение # 348
добрый друг
Группа: Пользователи
Сообщений: 140
Статус: Offline
да уж, история!....
 
СонечкаДата: Пятница, 18.11.2016, 15:41 | Сообщение # 349
добрый друг
Группа: Пользователи
Сообщений: 222
Статус: Offline
ПОХОЖИЙ НА ЕВРЕЯ. Или о взаимопомощи и продвижении.

Я борец за свободное употребление слова “еврей”. Сколько можно вздрагивать от этого обстоятельства?
Я вспомнил Розанова, который написал, по-моему, еще в 1906 году в связи с какими-то манифестами в своих записочках: “Экая теперь забота для русского интеллигента, как бы еврея не обидеть?..”
Слово “еврей” режется пополам: произнесенное евреем и неевреем. Слова “еврей” и “русский” существуют, они не оскорбительны, и до каких пор я должен вздрагивать, что я русский?!
Мы живем в стране, у которой практически до сих пор нет менталитета. Кто такие русские, сказать трудно.
Когда у меня спрашивают: кто такие русские? – я говорю: знаете, это не получившиеся немцы, не получившиеся евреи, не получившиеся японцы.
И точно так же с кавычками у меня спрашивают: “А почему японцы?”
Про евреев или немцев почему-то не спрашивают.
Как и слово “еврей”, еврейский вопрос есть и его нет – раздвоение сознания.
Так получилось, что я, русский человек, в “Пушкинском доме” поднял еврейский вопрос.
Мы с евреями объединены одной любовью – любовью к русскому языку.
Это еще отметил Борис Парамонов в эссе “Русский человек как еврей”.
Оно начинается именно с этой раскладки, что людей, настолько посвятивших себя слову или уверовавших в него, как русский или еврей, нет. Поэтому их так легко надуть и обмануть, потому что они слишком верят в слово, полностью начинают ему соответствовать. Нет лучших читателей и нет более филологически языковых народов, чем евреи.
А язык у нас общий, и я на нём с вами говорю. Ничего более русского, чем язык, у нас нет.
Действительно, не существует неба русского, а вот язык есть. Природа? Литература? Так она же языком написана. Без литературы нет языка. Литература – это орган языка, без него литературы не существует.
Так же как и без народа. Народ – это тоже орган языка. Понятие это тоже закавыченное и оскверненное.
У меня в 1998 году вышла книга “Неизбежность ненаписанного”, первый опыт автобиографии. Но из нее выпала одна глава, она называлась “Еврейские ангелы”.
Я побоялся – а вдруг не так поймут, что-то подумают. Лживый страх, в котором, может быть, виноваты обе стороны.
Я кратко перескажу эту главу и вспомню заодно людей, из которых многих уже нет.
И это не подделка. Это факт моей жизни.
Так случилось, что во время блокады Ленинграда меня спасла жена моего дядьки, о ней написан рассказ “Похороны доктора”.
Она меня спасла, когда, вынося из госпиталя, отдала мне свою кашу. Я до сих пор помню эту кашу, она была, как клейстер, с концентрическими отпечатками на кастрюльке, более похожая на морскую раковину, чем на кашу.
Но мне в четырехлетнем возрасте удалось пережить зиму. Она меня спасла в ту зиму, а потом сказала матери: “Уезжай”. И мать умудрилась вывезти нас с братом в 1942 году по блокадному ладожскому ломающемуся льду.
Когда я оглядываюсь назад, то замечаю: каждый раз в какой-то важный момент моей жизни ниоткуда появляется человек, который потом оказывается евреем. Тетка для меня была первой.
Живу я себе спокойно без евреев, даже не замечаю, что тетка тоже со мной живет в квартире. Я ничего этого не замечаю и ничего не пишу.
Я был знаменит чудовищными мышцами, изобрел то, что потом стало в моде, при Сталине это не было разрешено.
Я был культуристом и накачался так, что был знаменит, как Шварценеггер своего времени.
В 1956 году, во время оттепели, выхожу из кинотеатра, где проходила неделя итальянского кино. Посмотрел фильм “Дорога” Федерико Феллини, который меня совершенно потряс. Встречаю моего соученика. И начинаю ему излагать свои суждения по поводу фильма..
Он был так поражен, что, кроме мускулов, у меня есть и мысли, что пригласил меня в литературное объединение.
Когда я туда попал, то понял, что попал в свою среду. Так мне пришлось начать писать, чтобы из неё не выпасть. Почему он появился, зачем он меня туда затащил – этого объяснить нельзя.
Этого человека звали Яша Виньковецкий. Царство ему небесное.
А потом, когда уже я стал начинающим писателем, и оттепель всё еще теплилась, шли мы как-то с приятелем Сашей Кушнером из литобъединения. Я узнал про своё происхождение. У меня мать – дворянка, отец – почетный гражданин.
Стал ему пересказывать, ничего не имея в виду. Саша молчал. Потом сказал мне великую фразу, я помню ее до сих пор: “Я такого про своих ничего не знаю, но знаю одно: пять тысяч лет мои предки были евреями”.
Вот это мне показалось очень существенным добавлением к скромному послужному дворянскому списку. Такая вот история.
Как-то возник разговор: был ли у меня учитель? Я хвастливо говорил: нет, у меня не было учителя, то есть я находил их в русской классике. Но такого учителя, как положено по жизни, гуру, что ли, не было.
Потом у нас с Кушнером появился, наконец, учитель – Лидия Гинзбург.
О чем она с нами беседовала, это понять нельзя, потому что сравнить наш интеллектуальный уровень и её багаж с нашим было невозможно. Однако мы общались естественно.
Помогал, конечно, Петербург, потому что Петербург оставался всегда Петербургом, эти камни несли за собой культуру. Писатель – это, прежде всего, читатель. Что он начитал – с особой страстью, с особой способностью к чтению, – то и есть.
Михаил Слонимский. Последний живой Серапион из группы писателей 20-х годов “Серапионовы братья”.
Что он для меня только ни вытворял, при этом был не самого смелого десятка. Ради меня он делал то, что не мог сделать ради себя. Невозможно забыть, как в 1963 году он просил Георгия Маркова не уничтожать меня. В 20-е годы он Георгию Маркову помог.
Мою первую книжку объявили формалистской, и Марков должен был со мной расправиться. Это было в то время, когда он приехал от Политбюро “шерстить” Ленинград. Вот в это время к нему подошел Михаил Слонимский и попросил за меня. Я помню его лицо, он весь трясся как осиновый лист. Но он попросил, а Марков выполнил.
И опять появляются эти самые евреи...
Я как-то спросил свою подругу: “Скажи мне, наконец, кто вы такие?” Она говорит: “А вот и не скажу”. Всё это так хитро.

В 68-м году на каком-то дурацком выступлении в какой-то библиотечке (были тогда такие, за это платили 15 рублей за выступление) – у меня вышли уже кое-какие книжки в Ленинграде – была встреча с читателями, всё это в тесноте. Вдруг вижу – сидит благородная красивая седая дама. Сидит, и когда какие-то читатели что-то вякают, она прыгает на стуле от негодования, но молчит.
Я вижу, что она кипит и молчит. Что такое?
А я перед этим выступлением получил роскошное письмо от читателя, самое лучшее в своей жизни, такое изысканное, настоящее. И вдруг она всё-таки не выдержала и задала какой-то вопрос или реплику подала какому-то критику из зала.
После вечера я подошел к ней и спросил: “Так это вы написали мне это письмо?”

И до самой её смерти она добровольно стала моим литературным секретарем. Елена Самсоновна Ральбе знала три языка, книги иностранных авторов читала в подлиннике. Она была намного старше меня – 1895 года рождения. Она восстанавливала для меня рукописи аккуратным архитектурным подчерком.
Почему она появилась в этот момент? Моя мать её ревновала, а она ревновала мою мать, будучи на 10 лет старше моей матери.
Это какое-то чудо.
Её эстафету в 1987 году, когда я оказался впервые в Америке, подхватили Присцилла Меер и Эллен Чансис, первые “битоведки”, профессора Веслианского и Принстонского университетов.
Про американок хотя бы не надо знать, еврейки ли они.
Положим, у меня нечистая русская внешность. Что-то есть от татарского ига. Я даже хотел написать книгу с точки зрения русского человека, которого иной раз принимают за еврея, и назвать её “Похожий на еврея”.
Однажды был у меня замечательный эпизод. Чудный дядька приехал из Израиля, один из основоположников израильской литературы – Арон Аппельфельд. Мы друг другу понравились с первого взгляда. Он мне чем-то напомнил моего друга Юза Алешковского. Мы познакомились на приёме, который устраивала чудная женщина, израильский посол в России Ализа Шенар.
Арон начинает этот разговор: “Может, бабушка, может дедушка?”
– “Вы знаете, я бы и рад, но не получается, не складывается”.
Он посмотрел на меня и говорит: “Сделаем!”

Наступили тяжелые времена, потому что заканчивалась оттепель, на которую была еще какая-то надежда.
Появился Юз Алешковский.
Как он появился? Очень просто. Он увидел меня, когда я был с чудовищного бодуна и, как сейчас помню, накормил меня грибным супом.
И с 1968 года и по сей день у меня более близкого друга нет. Я сам его выпихивал за границу, потому что ему бы не простили “метропольские” дела. Он уже написал книги “Рука”, “Николай Николаевич”, они ходили в самиздате, он скрывал авторство.
У него был вызов через жену. Но он колебался, как настоящий русопят.
А когда он уехал, я понял, чего я лишился.
Во-первых, мне не с кем было поговорить, во-вторых, мне не с кем было выпить, в-третьих, мне не с кем было поесть. Я лишился аппетита, потому что из его рук я получал такое питание!
До сих пор эта дружба свято сохраняется, слава Б-гу...

…Вдруг в дверь кто-то стучится, и передо мной стоит человек с черной бородой, как бы теперь сказали, с ярко выраженной южной внешностью. Оказалось, это мой поклонник и читатель Юрий Карабчиевский. Он узнал, что мы живем в соседних домах, и пришел первым. Юрий помог мне переправить “Пушкинский дом” на Запад. В своей лаборатории он переснимал мою книгу на фотопленку. Потом он первый написал о “Пушкинском доме” еще до его публикации в “Гранях”. Зачем? Что ему было надо? Каким ветром его занесло?
Когда осенью 1986 года меня впервые выпустили на Запад, я был абсолютно измучен десятилетним запретом, невыездом за границу, всего боялся...
Я был уверен, что в Западном Берлине меня задержат. Первое, что я сделал, – закурил в аэропорту, тогда разрешалось курить только в международном аэропорту.
Выкурил сигарету, потом прошел все формальности и оказался в самолете. Думал, что и там меня задержат. Дело в том, что в то время пассажиры попадали в Западный Берлин без визы, их встречал наш служащий из посольства и перевозил через границу. Думал, вот тут он меня задержит.
Это была моя первая зарубежная поездка. После всех этих страхов, ужасов открываются двери, и я вижу розы и мои книги.
У меня жуткая простуда, аллергия. Кошмар. И вдруг на выходе вижу какого-то молодого небритого мужика, который говорит мне: “Пойдем!” Я спрашиваю его: “А ты кто такой?” – “А я тебя видел, когда я был маленький, ты заходил к моему дяде”.
Натан Федоровский, так звали небритого мужика, оказался берлинским галерейщиком.
Он десять дней провел со мной, больным человеком, водил меня за ручку, учил, как жить на Западе. Почему он пришел, кто ему приказал?
И вот я говорю – это все были евреи. Я хотел написать об этом главу “Еврейские ангелы”. Все эти люди появлялись в моей жизни в самые острые моменты. Вот такое свойство.

Андрей Георгиевич Битов – прозаик, родился 27 мая 1937 г. в Ленинграде, на Петроградской стороне.
Окончил среднюю школу. В 1957 – 1958 служил в стройбате на Севере. Учился на геолого-разведочном факультете Ленинградского горного института, защитив диплом в 1962.

Начал писать в 1956 г., впервые напечатался в 1960-м, еще в студенческие годы. Первый сборник рассказов “Большой шар” был опубликован в 1963 и вызвал полемику в печати.
Произведения А. Битова выходили с большими перерывами, причем каждая публикация привлекала внимание читателей, не проходила незамеченной. Последний перерыв длился почти 10 лет, до 1986 года.
Роман “Пушкинский дом” был написан в 1971-м, но был издан в США только в 1978-м. Первое советское издание стало возможным в 1989-м...

При подготовке материала использована стенограмма выступления Андрея Битова на встрече с читателями в Израильском культурном центре.

Выдержка из интервью писателя:
– То есть просто статистически, потому что страна сидела в лагерях и не могла размножаться.
А. Б.- Зэки не размножались. Размножался конвой.
И вот это гораздо более опасный демографический взгляд. А сейчас такой отрезок времени, когда у власти находятся люди, родившиеся в промежутке между войной и смертью Сталина. Они рождены теми людьми, которые вполне верили системе, в Сталина и в свое будущее, и это довольно серьезный момент. Это поколение должно пройти. Безусловно. Потому что наши еще на чем-то другом замешаны. Война хотя бы была в памяти, это серьезное переживание. А тут такая полная уверенность в себе — легко представить систему родителей тоже. Вообще, история такая блядь, что пока в ней правда уляжется, она еще сорок раз будет переписана. И… Восстановление церквей — дело хорошее. А веру обрести без покаяния — невозможно. А этого нет как нет. Наоборот, идет огромное сопротивление — как же так, плевать в собственное прошлое, и т. д. Не плевать. А наоборот, сочувствовать ему.
Вот демография — погибшие на фронте и в зонах. Наверняка это люди в процентном отношении более качественные, чем…
А что такое гибель одного человека? Это прекращение его потомства, а не смерть этого человека.
Которая может быть рассмотрена, в свою очередь, как трагедия, как горе. Ну, тут мы уйдем далеко от языка. Хотя к языку это все имеет прямое отношение. Потому что кто им пользуется, таков и язык.
Это нам только так кажется, что мы говорим на одном языке...
 
дядяБоряДата: Воскресенье, 20.11.2016, 13:18 | Сообщение # 350
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 431
Статус: Offline
В своих воспоминаниях Александр Вертинский подробно описывает свою службу в 68-м санитарном поезде «Всероссийского союза городов»: «Работы было много. Мы часто не имели даже времени поесть. Людей тогда не щадили на войне. Целые полки гибли где-то в Мазурских болотах; от блестящих гвардейских, гусарских и драгунских полков иногда оставались одни ошмётки.
Бездарное командование бросало целые дивизии в безнадёжно гиблые места; скоро почти весь цвет русской императорской гвардии был истреблён».

В поезде была книга учёта, в которую записывалась каждая перевязка. Так что точно можно сказать, сколько Вертинский сделал перевязок: 35 тысяч.
Медбрату Вертинскому поручались тяжелораненные, перевязки легкораненым делали медсёстры.

Одна из самых запоминающихся поездок на санитарном поезде у Вертинского была связана с Псковом. «Однажды ко мне в купе (вагоны были уже забиты до отказа) положили раненого полковника, - вспоминал Вертинский в своих мемуарах «Дорогой длинною...». - Старший военный врач, командовавший погрузкой, сказал мне: - Возьмите его. Я не хочу, чтобы он умер у меня на пункте. А вам всё равно. Дальше Пскова он не дотянет. Сбросьте его по дороге.
- А что у него?
- Пуля около сердца. Не смогли вынуть - инструментов нет. Ясно? Он, так или иначе, умрёт. Возьмите. А там - сбросите…»


Не понравилось мне все это: как так — сбросить?
Почему умрет? Как же так? Это же человеческая жизнь.
И вот, едва поезд тронулся, я положил полковника на перевязочный стол. Наш единственный поездной врач Зайдис покрутил головой: ранение было замысловатое.
Пуля, по-видимому, была на излете, вошла в верхнюю часть живота и, проделав ход к сердцу и не дойдя до него, остановилась. Входное отверстие— не больше замочной скважины, крови почти нет. Зайдис пощупал пульс, послушал дыхание, смазал запекшуюся ранку йодом и, еще раз покачав головой, велел наложить бинты.

— Как это? — вскинулся я.
— А так. Вынуть пулю мы не сумеем. Операции в поезде запрещены. И потом — я не хирург. Спасти полковника можно только в госпитале. Но до ближайшего мы доедем только завтра к вечеру. А до завтра он не доживет.

Зайдис вымыл руки и ушел из купе.

«Я смотрел на полковника и мучительно думал: что делать? – рассказывал Вертинский далее. - И тут я вспомнил, что однажды меня посылали в Москву за инструментами.
В магазине хирургических инструментов «Швабе» я взял всё, что мне поручили купить, и вдобавок приобрёл длинные тонкие щипцы,
корнцанги...
В списке их не было, но они мне понравились своим «декадентским» видом. Они были не только длинными, но и кривыми и заканчивались двумя поперечными иголочками».
И медбрат Вертинский, в нарушении всех инструкций, решился провести операцию и извлечь пулю: «Была не была! Разбудив санитара Гасова (он до войны был мороженщиком), велел ему зажечь автоклав. Нашёл корнцанги, прокипятил, положил в спирт, вернулся в купе.
Гасов помогал мне. Было часа три ночи. Полковник был без сознания. Я разрезал повязку и стал осторожно вводить щипцы в ранку. Через какое-то время почувствовал, что концы щипцов наткнулись на какое-то препятствие. Пуля? Вагон трясло, меня шатало, но я уже научился работать одними кистями рук, ни на что не опираясь. Сердце колотилось, как бешеное. Захватив «препятствие», я стал медленно вытягивать щипцы из тела полковника. Наконец вынул: пуля!»
В это время кто-то тронул Вертинского за плечо. Тот оглянулся. За спиной стоял поездной врач, оценивший операцию медбрата в нескольких словах: «За такие штучки отдают под военно-полевой суд».

Но делать было нечего – надо было действовать дальше. Вертинский промыл рану, заложил в неё марлевую «турунду», перебинтовал и впрыснул полковнику камфару.
К утру раненый пришёл в себя. «В Пскове мы его не сдали, - написал Вертинский. - Довезли до Москвы. Я был счастлив, как никогда в жизни!»...

*********
...— Кто этот Брат Пьеро? — спросил Господь, когда ему докладывали о делах человеческих.
— Да так... актер какой-то,— ответил дежурный ангел.— Бывший кокаинист.
Господь задумался.
— А настоящая как фамилия?
— Вертинский.
— Ну, раз он актер и тридцать пять тысяч перевязок сделал, помножьте все это на миллион и верните ему в аплодисментах.

"С тех пор мне стали много аплодировать. И с тех пор я всё боюсь, что уже исчерпал эти запасы аплодисментов или что они уже на исходе. Шутки шутками, но работал я в самом деле как зверь..."


Сообщение отредактировал дядяБоря - Воскресенье, 20.11.2016, 13:24
 
duraki19vseДата: Суббота, 03.12.2016, 09:40 | Сообщение # 351
добрый друг
Группа: Пользователи
Сообщений: 140
Статус: Offline
Киномузыка может быть приятным сопровождением к сюжету фильма, а может стать сердцебиением и дыханием...
Именно такую музыку сочинял итальянец
 Нино Рота, музыкальный соавтор картин Феллини, Висконти, Дзеффирелли, Копполы.

Сегодня исполняется 105 лет со дня его рождения


И это был век Нино Роты, говорит кинокомпозитор Владимир Дашкевич. "Музыка Рота лучше всего расскажет о том, каким был и что чувствовал человек в ХХ веке", – считает собеседник агентства.
"Рота – энциклопедический художник, – вторит композитор Александр Журбин. – И в его музыке поражает сочетание удивительной мелодической яркости, которая сразу проникает в душу. Он никогда не был банален"... каждое сочинение Нино Роты – от вальса в "Рокко и его братьях" Висконти до музыки в "Сладкой жизни" и "Восьми с половиной" Феллини и лирической темы в "Ромео и Джульетте" Дзеффирелли – это новое душевное откровение, страстное высказывание остро чувствующего человека.
"Крестный отец" в музыке и в кино, Рота родился в Милане, жил в Риме, а после окончания Римской консерватории уехал работать в США.
Одним из его учителей в Америке был Игорь Стравинский, смелый реформатор музыки, а дирижерскому мастерству Нино учился у Артуро Тосканини – "волшебника дирижерского пульта".

Рота вобрал в себя американские ритмы и мелодии, а спустя годы, претворил их в музыку к "Крестному отцу" (1972) Френсиса Форда Копполы – киносаге в той же мере американской, в какой и итальянской.



За музыку ко второй части "Крестного отца" (1974) Рота получил "Оскара", и музыкальная тема киноромана Копполы стала культовой для многих киноманов...
"Из Нино Роты вырос Эннио Морриконе – нынешний кумир", – говорит Александр Журбин.
Так или иначе, влияние Роты сказалось в творчестве Джона Уильямса, работавшего со Стивеном Спилбергом, Анджело Бадаламенти, сочинявшего музыку к картинам Дэвида Линча, Ханса Циммера – музыкального "соавтора" лент Ридли Скотта. Среди "учеников" Нино – Мишель Легран, Клинт Менселл, Горан Брегович, Говард Шор и другие композиторы.
Нино Рота – знаковый композитор "для тех, кому 50, 60, 70 лет".
Мы все подпали под его сильное влияние, когда к нам пришли фильмы Феллини и "Крестный отец" Копполы, – признается Александр Журбин.
Нино Рота – по образованию "классический" композитор – нашел контакт с публикой именно в кино, хотя и написал восемь опер, пять балетов и симфонии.
В отличие, например, от Френсиса Лея, композитора-любителя, автора популярной музыки к фильму "Мужчина и женщина" Клода Лелуша, Нино Рота был профессиональным композитором...
Фактически Рота сделал с музыкой в кино то же, что Чайковский сделал с музыкой в балете: симфонизировал ее, придав ей самостоятельную значимость и дав ей возможность жить полноценной жизнью отдельного произведения.
Нино Рота умер в 1979 году, а современники все так же очарованы его музыкой и продолжают разгадывать тайну его таланта.

Ольга Соболевская


Сообщение отредактировал duraki19vse - Суббота, 03.12.2016, 09:49
 
REALISTДата: Понедельник, 05.12.2016, 18:00 | Сообщение # 352
добрый друг
Группа: Пользователи
Сообщений: 160
Статус: Offline
АНИСФЕЛЬД, БОРИС ИЗРАИЛЕВИЧ (Бер Срулевич) (1878-1973), "русский"  художник и сценограф,
родился 2 (14) октября 1878 года в местечке
 Бельцы Бессарабской губернии в семье управляющего имением Срула Рувиновича Анисфельда и его жены Гитли Ициковны.
Родители хотели его видеть скрипачом.. но в 1895 году, без особой подготовки  он поступил в Одесскую рисовальную школу, где учился у Г. А. Ладыженского и К. К. Костанди, которую закончил в числе лучших.

В 1901-м, как выпускник Одесской школы, был без экзаменов принят в Петербургскую Академии художеств и определён в класс батальной живописи профессора П. О. Ковалевского, известного также мастерски исполненными изображениями лошадей, где пробыл недолго.
Затем, опять же недолго, обучался в мастерских И. Е. Репина и в конце концов оказался у Д. Н. Кардовского, блестящего рисовальщика...

В 1906-м  С. П. Дягилев, для выставки «Мир искусства», отбирает  работы Анисфельда, которые благосклонно принимают критики. Положительные отзывы поступают от М. В. Нестерова и других...

В Париже в рамках «Осеннего салона», где стараниями Дягилева была устроена знаменитая «Выставка русского искусства», одним из семи русских художников, выбранных действительными членами парижского Салона, стал и студент Академии художеств Борис Анисфельд.
Это почётное звание позволяло в будущем раз в году, без конкурса, выставляться на этом престижном показе.



Сидящая девушка(Морелла Анисфельд)

После успеха за рубежом художник становится востребованным и дома: Третьяковская галерея «взяла» его натюрморт «Цветы», его картины начинают приобретать коллекционеры.

Как живописец известен также образами сказочных грёз и феерий (Восточная легенда, 1905, Третьяковская галерея; Волшебное озеро, 1914, Русский музей); художник стремился к особой, ирреальной передаче цвета.

Наиболее органичным способом самовыражения стало для него искусство театра. Дебютировал как сценограф, оформив спектакль «Свадьба Зобеиды» по Г.фон Гофмансталю (1907, театр В. Ф. Комиссаржевской, режиссёр В. Э. Мейерхольд).

1909 — работал для «Русского балета» С. П. Дягилева, исполняя декорации по эскизам Л. С. Бакста и других мастеров.

Самостоятельно оформил балеты:



«Подводное царство» на музыку Н. А. Римского-Корсакова (1911, постановка «Русского балета» С. П. Дягилева),



Эскиз костюма арабской танцовщицы к балету «Исламей» М. А. Балакирева (1912, Мариинский театр, балетмейстер М. М. Фокин)...

А также «Египетские ночи» А. С. Аренского (1913—1914, антреприза М. М. Фокина в Берлине и Стокгольме) и «Видение розы» на музыку К. М. Вебера.

В 1917 году Борис Анисфельд получил приглашение Бруклинского музея Нью-Йорка с предложением устроить выставку, и осенью 1917 года, незадолго до октябрьских событий, получив разрешение комиссариата Академии художеств, выехал с семьёй через Сибирь и Дальний Восток в Японию...
С 1918 года Борис обосновался в Нью-Йорке...

Первая персональная выставка художника состоялась в Бруклинском музее благодаря известному американскому критику Кристиану Бринтону, большому поклоннику русского искусства и творчества Анисфельда в том числе.

В Америке Анисфельд сотрудничает с театром «Метрополитен Опера», а с 1921 — и с Чикагской оперой, оформляет множество спектаклей, балетов и опер.
Но мир меняется, и «алхимику цвета» уже невозможно подстраиваться под модный «конструктивизм» — в 1928 году «Метрополитен-опера» отвергает его декорации к балету «Турандот»...
Художник переезжает в Чикаго и вплоть до 1957 года преподаёт в местном Художественном институте...

До конца своих дней Анисфельд был ярым противником абстрактного искусства.
Работы Анисфельда хранятся в Третьяковской галерее, Русском музее, Центральном театральном музее имени А. Бахрушина и в частных коллекциях.

Умер Борис Анисфельд в США, Уотерфорд, штат Коннектикут, 4  декабря 1973...


 
papyuraДата: Вторник, 13.12.2016, 01:46 | Сообщение # 353
мон ами
Группа: Администраторы
Сообщений: 1043
Статус: Offline
самый немыслимый побег в истории СССР

13 декабря 1974 года он сбежал из СССР.
И этот побег — один из самых дерзких в истории — бывший советский океанограф Станислав Курилов выпрыгнул за борт туристического лайнера и проплыл около 100 км, чтобы добраться до ближайшего берега...


Получив образование океанографа, он работал в Институте океанологии Академии наук СССР в Ленинграде. Мечтал поехать в заграничную командировку, но ни разу не получил разрешения, ему отказывали из опасений, что интеллектуальное светило не вернется на родину, а причиной тому были родственники, живущие за границей. Родная сестра Курилова, выйдя замуж за индийца, уехала в Индию, затем пара перебралась в Канаду. Власти опасались, что Станислав последует примеру сестры, и как оказалось, эти опасения были не напрасны...
Курилов действительно тщательно планировал побег, он долго вынашивал планы, но случай распорядился так, что удачная ситуация подвернулась внезапно. Круизный теплоход «Советский Союз» шел по маршруту из Владивостока до экватора, затем возвращался. За время плавания лайнер не планировал останавливаться в иностранных портах, поэтому виза для туристов не требовалась.
Рассчитав по карте оптимальный маршрут, ночью 13 декабря 1974 года он прыгнул с кормы судна в воду. Без еды, питья и сна, в течение более чем двух суток, имея из снаряжения только маску и ласты он сумел проплыть в общей сложности около 100 километров до филиппинского острова Сиаргао!
Путь оказался гораздо длиннее запланированного, ведь Курилову сильно мешали океанические течения, которые сбивали его с курса.
По словам беглеца, продержаться столько времени на воде ему помогли регулярные занятия йогой, которую он изучал по самиздатовским книжкам.
После выяснения обстоятельств дела, власти Филиппин депортировали Курилова в Канаду к сестре. А в Советском Союзе его заочно приговорили к 10 годам лишения свободы…
В Канаде Курилов сначала был разнорабочим в пиццерии, потом работал в канадских и американских фирмах, занимающихся морскими исследованиями (поиски полезных ископаемых в районе Гавайских островов, работа в Арктике, океанографические изыскания в экваториальных водах).
Во время одной из рабочих поездок в США встретился там с израильскими литераторами Александром и Ниной Воронель. По их приглашению побывал в Израиле, познакомился там с Еленой Генделевой.
В 1986 году, женившись на Генделевой, поселился в Израиле, стал сотрудником Хайфского океанографического института. В том же году израильский журнал «22» полностью опубликовал повесть Курилова «Побег».

Вот отрывки из воспоминаний Курилова:

“Меньше всего лайнер был приспособлен для побега — как хорошая, добротная тюрьма. Линия борта шла от палубы не по прямой вниз, как у всех судов, а закруглялась “бочонком” — если кто и вывалится за борт, то упадет не в воду, а на округлость борта. Все иллюминаторы поворачивались на диаметральной оси, разделявшей круглое отверстие на две части.
Я надеялся незаметно отправиться за борт через один из них, но это полукруглое отверстие годилось разве что для годовалого ребенка!
Чуть ниже ватерлинии по обе стороны судна от носа и до кормы были приварены подводные металлические крылья шириной полтора метра. Для прыжка с борта нужно было бы разбежаться по палубе и нырнуть ласточкой, чтобы войти в воду как можно дальше от корпуса и этих крыльев.
Такой прыжок трудно выполнить с верхних палуб, где есть разбег, — высота их превышала двадцать метров, и на ходу это мог сделать разве только Тарзан.
После тщательного осмотра кормы лайнера глазами будущего беглеца я понял, что прыгать можно только в двух местах: между лопастью гигантского винта и концами подводных крыльев, там, где струя воды отбрасывается от корпуса. Расстояние до воды отсюда было метров четырнадцать. Мне приходилось много раз прыгать в море со скал десятиметровой высоты или с надстроек небольших судов. Но с такой большой высоты… на скорости…”

“Полет над водой показался мне бесконечным. Пока летел, я пересек некий психологический барьер и оказался по другую его сторону совсем другим человеком…
Всплыв на поверхность, я повернул голову… и замер от страха: возле меня, на расстоянии вытянутой руки — громадный корпус лайнера и его гигантский вращающийся винт!
Я почти физически чувствую движение его лопастей. Какая-то неумолимая сила подтягивает меня ближе и ближе. Я делаю отчаянные усилия, пытаясь отплыть в сторону — и увязаю в плотной массе стоячей воды, намертво сцепленной с винтом.
Мне кажется, что лайнер внезапно остановился — а ведь всего лишь несколько мгновений назад он шёл со скоростью восемнадцать узлов! Через мое тело проходят устрашающие вибрации адского шума, грохот и гудение корпуса, они медленно и неумолимо пытаются столкнуть меня в черную пропасть. Я чувствую, как вползаю в этот звук… Винт кажется мне одушевленным — у него злорадно улыбающееся лицо, меня крепко держат его невидимые руки.
Внезапно что-то швыряет меня в сторону, и я стремительно лечу в разверзшуюся пропасть.
Я попал в сильную струю воды справа от винта, и меня отбросило в сторону.
Затаив дыхание, я старался оставаться под поверхностью воды до тех пор, пока большое световое пятно кормовых прожекторов пройдет мимо. Вскоре наступила полная темнота. Я выбросил ненужное уже полотенце, надел маску с трубкой и сделал несколько глубоких вдохов.
Вода была довольно теплой, при такой температуре можно плыть очень долго. Я надел ласты и перчатки с перепонками между пальцами. Сумка стала больше не нужна. Мои часы со светящимся циферблатом показывали 20 часов 15 минут по корабельному времени, я выбросил их позже, когда заметил, что они остановились.
Лайнер стремительно удалялся”.




Этот человек совершил самый мятежный побег, чтобы осуществить свою мечту...
 
etelboychukДата: Вторник, 13.12.2016, 04:04 | Сообщение # 354
старый знакомый
Группа: Пользователи
Сообщений: 46
Статус: Offline
Молодец!
 
ПинечкаДата: Пятница, 23.12.2016, 14:43 | Сообщение # 355
мон ами
Группа: Администраторы
Сообщений: 1105
Статус: Offline
Знаменитый джазмен Эдди Рознер эмигрировал из Советского Союза в 1973 году.
В это время его слава клонилась к закату, а после эмиграции имя Эдди оказалось под запретом, и теперь он почти забыт.
Вспомнить о нём стоит уже потому, что больно хороша сама история Эдди, фантастически одарённого человека и такого же фантастического авантюриста, Остапа Бендера с трубой.
Вот только Бендер пытался сбежать из СССР, а Рознер нелегально проник в страну Советов, провёл в ней почти всю жизнь, и, как это ни удивительно, уцелел...


Эдди Рознер, сын эмигрировавшего в Германию из Польши сапожника, начал играть на скрипке в 4 года, окончил Берлинскую консерваторию, но потом увлекся джазом, освоил трубу и быстро преуспел.
Он играл в лучших берлинских джазовых бэндах, много гастролировал.
Армстронг называл его «мой белый братец» и курил с ним марихуану.
В ту пору он – типичный богемный персонаж Берлина времён Веймарской республики, Мекки кабаре и ночных клубов.
Берлин жил иначе, чем остальная Германия, но в 1933 году Гитлер всё изменил – пришло время коричневых рубашек и сапог, резиновых дубинок и плёток, запретов на профессию и концлагерей.

Эдди Рознер не стал этого дожидаться: уехав на гастроли, он не вернулся в Германию.
Перебравшись в Польшу, Рознер сменил имя Адольф на короткий артистический псевдоним и перестал быть тёзкой фюрера.

Польша – окраина Европы, бытовой антисемитизм здесь, в отличие от Германии, был куда более агрессивен, но государственной политикой он не стал. Варшаву было не сравнить с Берлином, однако работать здесь было можно.
 Рознер создал собственный джазовый оркестр и гастролировал с ним по всей Европе:
 к концу тридцатых он стал вторым после Армстронга трубачом мира. 


Тогда же влюбился в дочку знаменитой польской актрисы Иды Каминской. Рознер решительно не нравился родителям Рут, трубач казался им проходимцем.
Счастья могло бы и не быть, но Эдди Рознеру помогло несчастье: в 1939 году Гитлер напал на Польшу, вермахт громил польские армии, люфтваффе разносил осажденную Варшаву...
Рознер и семейство Каминских прятались от бомбёжек в одном подвале: там он и сделал предложение Рут, и её родители их благословили. Будущая тёща даже преподнесла им подарок – кольцо и банку сардин.
Когда бомбежки стихли и в город вошли немцы, еврею Рознеру пришлось действовать смело.
Он отправился в ещё не успевшее освоиться на новом месте гестапо и выдал себя за арийца, застрявшего в Варшаве берлинца. А смуглой кожей он-де обязан матери итальянке. Ему нечего есть! Его семья голодает! Документы сгорели вместе с домом!..
Офицер отправил его назад на мотоцикле с забитой продуктами коляской.
На первый раз сработало, но Рознер понимал, что всё-таки нужно бежать. Другого пути, кроме восточного, у них не было. Правдами и неправдами Рознер, его музыканты и новая родня добрались до занятого Красной армией Белостока и вскоре оказались в советской Белоруссии, бывших восточных воеводствах Речи Посполитой.

29-летний Эдди Рознер – талантлив, красив и обаятелен, помят с дороги и сильно обескуражен: ему тут же бросились в глаза бабы, курочившие ломами дорожное покрытие.
Ничего подобного он прежде не видел, так что начал подозревать, что попал не туда.
Как теперь жить, понадобится ли этой стране его музыка?
Как ни странно, она ей была очень нужна.
Позже этот короткий период назовут «сталинским неонэпом»: бедность вышла из моды, с самого верха заговорили о том, что надо хорошо одеваться, знатных людей страны Советов начали премировать костюмами, радиоприёмниками и даже машинами.
Хорошая, дорогая вещь – всё ещё недоступная редкость, но при этом  реабилитирована, обладать ею престижно и похвально, революционный аскетизм ушёл в прошлое.
Сталин сказал: «Жить стало лучше, товарищи, жить стало веселей», – и образом страны на какое-то время стали песня, танец, плывущий по Москве-реке белый пароход, дома-дворцы, сияющая улыбка Любови Орловой.
А без музыки веселья нет, и во все союзные республики была спущена разнарядка обзавестись оркестром классической музыки, народным ансамблем и джазом.
Кадры имелись не везде, так что попавший в советскую Белоруссию джазмен мирового уровня оказался подарком.

В 1940 году Рознер стал руководителем Государственного джаза БССР.
То, что он получил оркестр, заслуга первого секретаря ЦК Компартии Белоруссии Пантелеймона Пономаренко, оказавшегося большим любителем джаза. Позже Пономаренко будут называть антисемитом: в войну он запретит принимать в партизанские отряды беженцев из гетто. Но Рознеру Пономаренко будет помогать всю жизнь, так долго, как только сможет...
Оркестр получил самое лучшее оборудование, какое только можно достать в стране – и начался его предвоенный триумф: Прошедшие с огромным успехом гастроли в Москве, поездки по Союзу, выступление в Сочи перед Сталиным – оркестр играл перед пустым залом, вождь сидел в занавешенной ложе.

Это был очень короткий период, он продлился меньше года, но те, кто был на концертах Эдди Рознера, запомнили его на всю жизнь.
И дело было не только в прекрасной музыке – он и сам казался гостем из другого мира.
На советской эстраде тогда задавали тон другие лица, на их фоне Рознер выглядел аристократом.
И мастерство у него было другого уровня: по преданию, послушав в Москве Рознера, Леонид Утесов сказал своим музыкантам, что им на эстраде больше делать нечего...
То время, которое Рознер провёл в СССР перед войной, по советским меркам было счастливым.
Во время финской кампании кое-где снова ввели продуктовые карточки, очереди за промтоварами меньше не стали, но в воздухе чувствовался подъём, у многих подросли и зарплаты.
Музыка Рознера попадала в дух времени – он был бешено популярен, но продолжалось это ... до войны.

Потом эвакуация, фронтовые концерты.
А после войны Рознер и его музыканты очутились в другой стране. Послевоенная нищета была совершенно чудовищной, для того чтобы люди хоть как-то её выносили, требовались враги.
Внешним врагом стали недавние союзники, внутренним назначили евреев – так бытовой антисемитизм в СССР стал государственным.
«Дело врачей» и подготовка концлагерей для депортированных были впереди, но для того чтобы понять, куда дует ветер, Рознеру хватило реплики мелкого белорусского чиновника да изменившегося отношения Пономаренко...

СССР превращался в ловушку, но рядом была ещё не до конца советизированная Польша, и туда возвращались эшелоны с беженцами.
Эдди Рознера и его семью из Союза не выпускали, и он попытался бежать. Были куплены документы, переклеены фотографии. Он, Рут и их дочь Эрика должны были затеряться в эшелоне – но им не повезло. Рознеру предстояло примерить зэковскую робу.



На Лубянке его допрашивал сам Берия, но резонансное дело сшить не удалось.
Эдди получил 10 лет колымских лагерей, Рут на пять лет отправили под Кокчетав.
На Колыме он бы и сгинул, но его спасла музыка – и женщины.
В 1946 году ГУЛАГ был огромным хозяйством, государством в государстве.
Лагерное начальство гордилось своими театрами и ансамблями, стараясь заполучить в них какую-нибудь знаменитость, так что по этапу Рознер не пошёл, он остался в Магадане.
Так ему удалось выжить, но жизнь в ансамбле была несладкой. На «гастроли» музыканты отправлялись пешком, морозными зимами они брели от лагпункта к лагпункту, волоча на себе инструменты.
От бескормицы и авитаминоза у Рознера выпали зубы. У него началась цинга, и его спасла лагерная подруга, подарившая ему связку чеснока.
Эдди любил женщин, женщины любили его, он заводил романы и после женитьбы, а на Колыме у него были сразу две подруги: вольнонаёмный счетовод и медсестра. Одна из них родила ему дочь, которую он поддерживал всю жизнь...
Узнав, что Берия арестован, Рознер немедленно отправил в Москву письмо: его дело было инспирировано лично допрашивавшим его врагом народа, поэтому он должен быть немедленно освобожден.
Выпустили его только в 1954-м, и он вернулся с Колымы без зубов и с тяжелейший психической травмой, обернувшейся страхом перед публикой.
Возвращаться ему, строго говоря, было некуда: ансамбля больше не было, пока он сидел, Рут завела роман с хорошим человеком, польским врачом и сама ему в этом призналась...
С женой Рознер расстался, она и Эрика репатриировались в Польшу, а его из СССР так и не выпустили...

Началась новая жизнь Эдди Рознера, популярного советского шоумена, руководителя «Эстрадного оркестра» при Мосэстраде.
Ансамбль гастролировал по всей стране, снимался и в рязановской «Карнавальной ночи», и в «Голубых огоньках».
Рознер очень много зарабатывал, крутил романы с вокалистками: «…милая, я сделаю из вас звезду…» – его вторая жена относилась к этому снисходительно.
Квартира в Москве, в самом центре, около сада «Эрмитаж», семь сберкнижек, шкафы с дорогой одеждой, «форд» – однажды, отправляясь на гастроли и совершая обгон, он выехал на нём на «встречку»...
Один из его спутников погиб, но тут подоспел очередной советский юбилей, а с ним и амнистия.
Рознер выскочил из-под уголовного дела – ему повезло и на этот раз.

Играл он не так, как прежде (выйдя на сцену в первый раз после лагеря, Рознер не смог извлечь из трубы ни звука, пришлось дать занавес), популярность была не такой, как в 1941-м.
Джаз уходил, уступая место ВИА, огромные ансамбли становились нерентабельны, выступления его «Эстрадного оркестра» с миксом из джаза, вокала, акробатики и танца были в тренде в 50-е, а в конце 60-х казались анахронизмом.
И всё же он мог бы работать долгие годы, да и преуспевать до могилы, но ему было скучно.
Рознеру хотелось вернуться в прежнюю, досоветскую жизнь, когда сам Армстронг признавал его равным себе: Эдди думал, что его тянет на Запад, а на самом деле его манила молодость...
В 1971 году его «ушли» на пенсию, и он создал новый ансамбль при Гомельской филармонии, а ещё через два года эмигрировал в ФРГ.
На Западе оставалась его родня, и он рассчитывал на наследство одной из сестёр.
В Западном Берлине Рознер открыл ночной клуб «Гамаше» и прогорел, публика в него не пошла.
Сестра тоже его подвела: она вышла замуж, мужу её наследство и досталось...

Рознер умер в 1976 году, подрабатывая
 в последние годы портье в ресторане, но не унывал, собираясь засесть за посвящённую своим советским приключениям книгу, так и оставшуюся ненаписанной.
Назвать её Рознер хотел «Страна больших НЕвозможностей».

Алексей Филиппов
 
ПримерчикДата: Среда, 18.01.2017, 06:22 | Сообщение # 356
дружище
Группа: Друзья
Сообщений: 419
Статус: Offline
НАУЧИТЬСЯ ЖИТЬ

Я как раз пришел проведать Юру Козина.
И попал на забастовку врачей.
По опустевшему отделению онкологии ходил один врач.

Юра Козин, мой друг, с диагнозом, - рак толстой кишки, сказал мне,
- Все ушли, один Марик остался.

Я взорвался, я не смог сдержаться. Я сказал, - Юра, они клялись гиппократами, что все отдадут людям!.. Ну и как можно, вот так, уйти, оставить больных…

Марик как раз проходил мимо.
Я сказал, - здравствуйте, Марик, я режиссер, я негодую!…у вас тут такое безобразие творится!..
Он спросил, - Вы больны?
Я сказал, - Нет, я пришел проведать друга, Юру Козина.
Он указал на меня пальцем и сказал Юре, - Юра, развлеки своего товарища, у него что-то настроение не очень.
- У меня?! – возмутился я…
Но Марик уже шел дальше…

Юра сказал, - Я тебе песню спою, ее наш Марик сочинил…Только ты делай так, - Умп-умп-умп-умп… потому что мне Лилька гитару до сих пор не принесла…

Я спросил, - Юра, кто из нас больной?..
Но он уже запел песню.
Это была песня про веселых онкологических больных.
И я, деваться было некуда, поддержал его своим «умп-умп-умп…»

Вдруг начали подтягиваться больные.

Подтягивались те, кто на ногах мог стоять.
Те, которые уже после пятнадцатой химии, те, кто уже внешне не жилец, те, кто еще полны надежд, хотя и опухоль не хорошая… пришло человек пятнадцать…

Отделение оказалось не старое, на удивление.
Пели на русском, а израильтяне и арабы подпевали.

Общая мысль песни была, - «Нам не страшен серый волк.»
Музыка «У самовара я и моя Маша»

Пели задиристо, заводились во время пения.
Такой, прямо, «хор Пятницкого» образовался.

Происходило, что-то обратное обычному нашему представлению об онкологических больных.

Ни стонов, ни проклятий, ни сожалений, ни завещаний…
Глаза горят, все плохое забыто, песня льется, настроение прекрасное…

После этой песни была еще одна песня.

А потом Марик сказал, - Мы не дадим болезни нас взять, нет. Рак не любит, когда люди о нем забывают. Он хочет, чтобы мы только о нем и думали, а мы о нем забыли. Забыли!
- Забыли, - подхватили все.
- Он все время хочет нам о себе напомнить, а мы не помним о нём.
- Не помним!
- Мы помогаем друг другу, - это для него вообще смерть. Мы песни поём!
- Мы поём, да!
- Он не возьмёт нас!
- Не возьмёт!

Я стоял поражённый…
Я завидовал им.
Этому их сопротивлению. Этому единению, которое происходило на моих глазах в онкологическом отделении больницы.

- Надо «неизлечимо» заболеть, - подумал я, - чтобы понять, что такое настоящая жизнь…

Передо мной стояла команда людей, не преклонённая перед самой страшной болезнью.
Секрет жизни для них был прост, - не думать о себе.

Стал глазами искать Марика.
Он тихо стоял в стороне.

Я ещё где-то часа два пробыл в отделении. Все увидел своими глазами.

Что увидел?!
Увидел, как поддерживали друг друга, в прямом смысле, вот так, под руки.
Как заговаривали с тем, кому вдруг вспомнилось, где он и что с ним.
Как сочиняли новые песни. Вместе, не перебивая друг друга…
Радуясь находкам и рифмам…
Как играли в какую-то весёлую игру на постели больного, который, похоже, уже не поднимался.
Как в одной из палат читалась лекция, вы не поверите! о советском кинематографе 60-х годов с показом «Баллады о солдате» и с субтитрами на иврите.
Лектором был профессор, историк кино, коренной израильтянин, знаток режиссера Чухрая.
Тоже больной. Но выглядел орлом!..
Сейчас понимаю, не просто был выбран этот фильм, была в этом направляющая рука Марика, ещё бы, плакали люди не от печали, а от этой чистоты какой-то. Помните, как там, едет парень проведать маму свою, дали ему несколько дней отпуска во время войны, едет, везёт подарки ей, а по пути раздаёт эти подарки людям… только, чтобы поддержать их… Я поразился, как все смотрели этот фильм, с какой любовью!.. Как переживали!

Конечно, не все участвовали в этом эксперименте Марика.
Но большинство. О них пишу.

Сам Марик то появлялся, то исчезал, постоит, посмотрит, задумчиво так, тихо… потом зовут его куда-то, исчезает… и снова появляется…

Так пролетели два часа…Уходить из больницы не хотелось.
И надо было не уходить, остаться, но, как всегда, победила ерунда. Что завтра на работу, что я что-то там снимаю, что надо подготовиться к съемкам… Спросите меня, что я снимал, не отвечу… спросите, куда я так торопился, - не помню…

Куда я так торопился?!…Ну, куда-а?!

***
Не буду лгать, эта история имеет несколько окончаний.
Первое – удивительное.
Мой Юра выздоровел.
И многие из тех, кого я тогда видел, тоже выздоровели.

Этот эксперимент Марика оказался поразительным.

Больные онкологического отделения выписались с диагнозом, - «нет у вас никакого рака!»

Марику следовало бы дать нобелевскую премию…

Если бы не второе неожиданное окончание этой истории…

Марик умер.

Да-да, оказалось, что именно он и был по-настоящему болен.

У него был рак крови, но никто, ни одни человек, включая его самых близких, жены и детей, никто об этом не знал.

Он знал. Но он так растворился в них во всех, так сумел выйти из себя, живя только ими, что умирал красиво. Спокойно, весело, не чувствуя боли, или, делая вид, что не чувствует боли, не подчиняясь до последнего мгновения болезни.

… Вспоминаю, сидели мы потом с Юрой Козиным, говорили о Марике. И Юра мне вдруг сказал, - Ты даже не представляешь, что он сделал. Он заразил нас жизнью. Вот той жизнью, какой он жил!.. Я с одной стороны понимаю, что так жить невозможно, а с другой стороны, уверен, что только так и надо жить! Парадокс, а?!

Я тогда подумал, научиться бы так жить…Кто научит?!

Семён Винокур
 
KiwaДата: Воскресенье, 22.01.2017, 01:50 | Сообщение # 357
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 348
Статус: Offline
вспоминает Виктор Шендерович...

НОРД-ОСТ

Четырнадцать лет назад мы, разумеется, отменили программу «Бесплатный сыр» на канале ТВС. 
Наутро после штурма я пришел в прямой эфир на «Эхо Москвы» - и что-то говорил там, выражая осторожный оптимизм по поводу того, что жертв гораздо меньше, чем могло быть…
Формулировка о «блестящей операции спецслужб» была к тому времени уже озвучена Кремлем.
Через несколько минут после того, как я вышел из студии «Эха», в информацию начали поступать катастрофические и нарастающие данные о заложниках, умирающих в московских больницах - без антидота, без ничего…
Я поторопился с оптимизмом: власть была в своем репертуаре.
До телеэфира на ТВС у меня была неделя - вполне достаточно времени, чтобы увидеть и понять размеры и характер этой рукотворной катастрофы - и подробно, пошагово рассказать телезрителям о том, как Путин и Ко «спасали жизни людей».
Смонтировав ту программу в ночь на субботу, утром я улетел в Италию (неделя отдыха была запланирована давным-давно). Туда мне и позвонила Юлия Мучник мучник юлия
- Спасибо тебе, - сказала она. - А то я целую неделю думала, что я сошла с ума…
Ибо целую неделю по всем каналам рассказывали о блестящей операции спецслужб. Убеждая даже лучших из лучших - не верить своим глазам и мозгам.
Потом мне звонили другие - и все понимающе хмыкали, узнав, что я в Италии. Многие решили, что я позволил себе такое - напоследок...
Это, впрочем, и было почти напоследок: летом 2003-го ТВС просто вырубили из эфира.
Финал той программы - перед вами. Интересные чувства испытываешь, когда смотришь на этот текст с дистанции прошедших лет…
«ШЕНДЕРОВИЧ. А пока - некоторые посильные выводы, которые можно сделать из течения последних дней своими слабеющими мозгами. Приоритеты у нас, граждане, окрепли окончательно, вот что я вам скажу. Окрепли и утвердились, кажется, надолго. Правильные, крепкие, проверенные десятилетиями приоритеты. Без дураков, без игрушек в демократию.
Если совсем вкратце, то: вступить в переговоры с Масхадовым – нельзя ни в коем случае, а отравить по случаю собственной принципиальности полторы сотни сограждан – можно, и даже с пользой для рейтинга. Принципы у нас на дороге не валяются, государственность - на вес золота, хранить надо, затаив дыхание. Можно вообще перестать дышать, не страшно. Народу как грязи. На полтораста больше – на полтораста меньше… Не суть. Тем более, перепись прошла, показателей уже никто не испортит… И хватит цацкаться. У нас прямая дорога в будущее!
В подтверждение этой прямизны, в минувший четверг московские власти запретили антивоенный митинг на Пушкинской площади. Раньше разрешали, а теперь – всё! Потому что времена изменились. Теперь, уже полторы недели, всякий, кто заговорит о прекращении войны – это пособник террористов. «Стокгольмский синдром» называется, слышали термин? Всех этих миротворцев террористы зомбировали, вот они и не хотят войны... - понятно?
А я знаю еще один, и довольно массовый, случай стокгольмского синдрома – когда целая страна, попавшая в руки группе хорошо оснащенных силовиков во главе с законно избранным президентом, постепенно проникается его целями и идеалами, и через какое-то время совершенно искренне начинает ему симпатизировать - потому что все равно никуда не деться, так лучше симпатизировать… Впрочем, эту версию мы проверим лет так через… М-да.
А пока что - президент России Владимир Путин высказывается по любимому пункту, борьбе с терроризмом.
ПУТИН (синхрон): «…будущего у террористов все равно нет. И это правда. У них нет будущего. А у нас – есть.»
ШЕНДЕРОВИЧ. Метафора – хорошая вещь. Совсем она была бы вещь хорошая, кабы не реальность. А реальность у нас вот какая. В минувшую среду в Москве похоронили двух детей, маленьких артистов «Норд-Оста», Арсения и Кристину. На двоих им было 27 лет. Так вот, это у них нет будущего, г-н президент. А у вас, видимо, есть. Поэтому меня в настоящий момент сильно интересует только один вопрос: где и когда рванет в следующий раз? Что-то такое многообещающее сказала сотрудница центра переливания крови - людям, пришедшим ее сдать для пострадавших во время теракта. Что-то она знает…
СОТРУДНИЦА (синхрон) «…все, расходитесь. Спасибо всем, нет необходимости сейчас в таком количестве доноров. Приберегите свою кровь до следующего раза...»
ШЕНДЕРОВИЧ. Когда и где будет следующий раз? И что это будет? Детсад в Воронеже? Общежитие в Перми? Не знаю. Россия большая, а защищают ее от мирового терроризма все те же надежные бойцы: Трошев да Патрушев, да федералы, охранявшие Бараева от ареста, да тот милиционер, который бил ногами заложницу, лежавшую без сознания - защита у россиян надежная, остается только ждать. И надеяться, что, может быть, следующим будет не детский сад, а, скажем, Кремль. Потому что в этом случае, может быть, заложников не будут травить газом. И в любом случае, человеческих потерь будет меньше. Счастья вам…»
А в конце программы были, как всегда, куплеты, и среди них один, лучший, работы Сергей Плотов (Sergey Plotov):
«Не хотим Масхадова,
Он исчадье адово.
Доползем до ада мы –
Со своими гадами…»
Доползли, разумеется.
После «Норд-Оста» Путин быстренько доразогнал НТВ, солгав о прямом телеэфире, который якобы ставил под угрозу жизнь заложников (не было никакого прямого эфира во время подготовки штурма: репортаж НТВ вышел в эфир, когда штурм уже заканчивался).
Пипл схавал эту ложь, как схавал все предыдущие и будущие - и когда через пару лет случился Беслан (я не угадал: целью следующего теракта стал не детсад, а школа), - уже ни одна телекомпания не могла подойти близко к месту действия: о происходящем, сидя на далеком отшибе, рассказывала россиянам по ВГТРК будущая федеральная начальница г-жа Симоньян.
«Там что-то происходит…»
И ни одна паршивая овца уже не смогла испортить дружному коллективу россиян картину очередной блестящей операции спецслужб…
 
duraki19vseДата: Вторник, 31.01.2017, 01:43 | Сообщение # 358
добрый друг
Группа: Пользователи
Сообщений: 140
Статус: Offline
жизненные - с юмором - истории

Супермаркет. Час пик. У кассы огромная очередь.
Моя очередь расплачиваться за покупки, а передо мной только что расплатился мужчина лет 35-40. Очень вежливый, культурный: Будьте добры! Спасибо! Пожалуйста!..
В этот момент, распихав всю очередь, к кассе протискивается тётенька весом далеко за 100 кг, возрастом далеко за 40, и выражением на лице "всем, кому должна - прощаю".
На возмущение очереди орёт на всех: Я только что тут покупала, вот, забыла купить, что я еще раз стоять должна - и показывает простенькую, пластмассовую двухсекционную миску для корма кошек.
Нагло влезает между мной и интеллигентным мужчиной и протягивает кассиру эту миску.
Но кассир даёт в это время мужчине ещё и какие-то наклейки за сумму в чеке по какой-то там акции.
Мужчина говорит ей: Нет, спасибо, возьмите обратно! Я их не собираю.
Услышав это, наглая тётка, со словами: Ой! Тогда я возьму! - хапает себе и эти наклейки.
Мужчина оборачивается к ней и вежливо говорит: Женщина, я не разрешал вам их брать.
Она в ответ: Ну вы же их всё равно выкидываете.
Он: Я их не выкидываю, а возвращаю, как положено, кассиру. Отдайте мне мои наклейки!
Тетка со злостью в голосе говорит: Да подавись! - и бросает ему наклейки обратно на кассу.
С самой вежливой улыбкой на лице мужчина ей отвечает: И вам, женщина, тоже приятного романтического ужина. И кивая на ее кошачью миску: Посуду к ужину, как я вижу, вы уже купили.
Забирает свои пакеты и спокойно уходит.
Обалдевшая тётка только беззвучно разевает рот.
Кассир, хрюкнув от смеха, сползает под кассу.
У меня и всей очереди поднимается испорченное было настроение...

***

Поспорили с преподавателем, что если кто-то из нас опоздает хоть раз на занятие, то будет должен выставить ящик коньяка.
Одна минута до начала пары, а его нет. Врывается он, сильно прихрамывает, весь грязный, пальто порвано, лицо поцарапано. С размаху кладёт часы на стол и кричит: "Успел!".
Оказалось, что его сбила машина. Он быстро поднялся, побежал из последних сил в университет, чтобы только не проиграть спор.
А у него сломаны два ребра и трещина в бедренной кости!
Вот это мужик, вот это я понимаю!

***

В обычной школе, подобное ЧП легко сошло бы с рук. Ну, может, обошлось бы двойкой по поведению и «колом» по физкультуре, не более того, но для элитной мега-супер-гимназии это было настоящим ЧеПищем.
Ещё бы, сюда блат и конкурс, как в космонавты, детишки километры психологических тестов сдают, чтобы поступить в эту школу, а тут такое средь бела дня.
Директор, во главе педсовета, усомнился в адекватности виновника происшествия, такой ребёнок может угрожать другим элитным ученикам, а это уже серьёзно.
И вот что произошло:
Во время уроков, школьный охранник услышал странный шум со стороны сада и пошёл искать его источник.
Источником оказался ничем не примечательный очкарик - первоклассник Сеня.
Сеня сбежал с урока физкультуры, украл в кабинете труда кувалду, величиной со свою голову и теперь со всей первоклассовой ненавистью долбил ей по школьной бетонной ограде, где и без того зияла неслабая дыра.
На вопрос – зачем? мальчик только отмалчивался, вытирая рукавом слёзки.
Вскоре, по звонку примчалась Сенина мама - тучная женщина, да ещё и на последнем месяце беременности.
Заседание экстренного педсовета началось.
Это был самый короткий педсовет за всю историю школы.
От начала, до конца, секунд сорок и состоял он всего из одного коротенького доклада перепуганной Сениной мамы, а закончился всеобщим истерическим смехом учителей и полным прощением мелкого хулигана с кувалдой.
А дело обстояло вот как:
Каждое утро мама водила Сеню в гимназию и путь их пролегал по незаметной тропинке ведущей к небольшой щели в бетонной ограде, где по утрам выстраивается живая очередь из сонных школьников.
А в обход идти очень далеко и неудобно.
Каждый раз, с трудом протискиваясь в эту дыру в заборе и создавая гигантскую пробку, мама говорила Сене:
- Ну, сегодня я ещё, наверное смогу кое-как, но мой живот с твоим братиком все время растёт и скоро наступит такой день, когда я уже никак не пролезу в эту щель. Тогда тебе придётся идти в школу одному.
- Ма-а-а-м-а-а-а, я не хочу один! Ну, постарайся, ещё чуть-чуть, ну пожалуйста. Давай я тебя подтолкну, должна пролезть. Я не могу один!

В тот злополучный день, мама, как ни старалась, но всё же оказалась чуточку крупнее щели в бетонном заборе…
 
ШульбертДата: Понедельник, 06.02.2017, 03:24 | Сообщение # 359
Группа: Гости





«Тройка» - трагичная история создания

«Тройка (Ученики мастеровые везут воду)» - невероятно эмоциональное полотно, созданное русским художником Василием Перовым. Трое деток, запряженные в сани, обречённо тянут огромную бочку с водой. Очень часто картину приводят в пример, говоря о нелегкой крестьянской судьбе.
Вот только создание этой картины стало настоящим горем для обычной деревенской женщины...


Василий Перов уже долго работал над картиной. Была написана большая её часть, не хватало только центрального персонажа, художник не мог найти нужный типаж. Однажды Перов прогуливался в окрестностях Тверской заставы и рассматривал лица мастеровых, которые после празднования Пасхи возвращались из деревень обратно в город на работу. Тут-то и увидел художник мальчика, который будет в последствии приковывать взгляды зрителей к его картине. Он был родом из Рязанской губернии и шёл с матерью в Троице-Сергиеву лавру.
Художник, возбужденный от того, что нашёл «того самого», стал эмоционально упрашивать женщину разрешить ему нарисовать портрет сына. Испуганная женщина не понимала в чём дело и попыталась ускорить шаг. Тут Перов предложил ей пройти в его мастерскую и узнав, что путникам негде остановиться, пообещал ночлег.
В мастерской художник показал женщине неоконченную картину. Она испугалась ещё больше, мол, грех это – людей рисовать: одни от этого чахнут, а другие умирают. Перов уговаривал её, как мог. Он приводил в пример царей, архиереев, позировавших художникам. В конце концов, женщина согласилась.
Пока Перов писал портрет мальчика, мать рассказывала о своей нелегкой доле. Её звали тётушкой Марьей. Муж и дети умерли, остался лишь один Васенька. Она в нём души не чаяла. На следующий день путники ушли, а художник вдохновлено заканчивал свое полотно. Оно получилось настолько проникновенным, что тут же было приобретено Павлом Михайловичем Третьяковым и выставлено в галерее...



Четыре года спустя на пороге мастерской Перова снова появилась тетушка Марья. Вот только была она без Васеньки...
Женщина в слезах рассказала, что её сынок за год до этого заболел оспой и умер.
Позже Перов написал, что Марья не винила его в смерти мальчика, но его самого не оставляло чувство вины за произошедшее.
Тётушка Марья сказала, что проработала всю зиму, продала всё, что у неё было, лишь бы купить картину, где изображен её сынок. Василий Перов ответил, что картина продана, но на неё можно посмотреть.
Он отвёл женщину в галерею к Третьякову.
Увидев картину, женщина упала на колени и зарыдала. «Родной ты мой! Вот и зубик-то твой выбитый!» - причитала она...
Несколько часов стояла мать перед изображением своего сыночка и молилась.
Художник уверил её, что отдельно напишет портрет Васеньки. Он исполнил обещанное и отослал портрет мальчика в золочёной раме в деревню к тётушке Марье.
 
ИмммигрантДата: Суббота, 18.02.2017, 07:54 | Сообщение # 360
Группа: Гости





Сказка

Где были полные шаланды, где счастье было наразвес,
Живут из детства эмиГранды в стране невиданных чудес.
Там мальчик-с-пальчик в замке старом – не мальчик, а ходячий тлен,
И, подзаборный, перегаром воняет взрослый Питер Пен;
Там Буратино поневоле сидит, попавшись на крючок:
Зарыл талант в широком поле и жаждет всходов, дурачок.
На город, в прошлом изумрудный, нашла зелёная тоска,
А Гудвин, сосланный на руды, умом подвинулся слегка:
Ему сломали пару рёбер, отняли власть, народ и трон.
Там нынче новый царь Циннобер умело правит лохотрон.
На порванной небесной карте не видно никаких светил,
Поскольку крокодил в азарте не только солнце проглотил.
И в темноте девица в красном пальнула в зверя. Зверь замолк.
Там всем давно предельно ясно, что человек и волку волк.
Старушка Поппинс с «Герболайфом» удачно делает бабло,
А Водяной всегда под кайфом, ему без кайфа тяжело.
Там разведёнка-Белоснежка за деньги нянчит негритят,
Так растолстела, сладкоежка, что даже гномы не хотят...
Там глупый ёж, не зная брода, в отчаяньи ушёл в туман.
Там горько плачет безбородый больной Гассан Абдурахман.
Нет в том отечестве пророка, и значит, честность – неформат.
А из прекрасного далёка доносится отборный мат...


Юлия Драбкина
 
ВСТРЕЧАЕМСЯ ЗДЕСЬ... » С МИРУ ПО НИТКЕ » всякая всячина о жизни и о нас в ней... » воспоминания
Страница 24 из 26«122223242526»
Поиск:

Copyright MyCorp © 2017
Сделать бесплатный сайт с uCoz