Город в северной Молдове

Четверг, 24.08.2017, 09:29Hello Гость | RSS
Главная | воспоминания - Страница 9 - ВСТРЕЧАЕМСЯ ЗДЕСЬ... | Регистрация | Вход
Форма входа
Меню сайта
Поиск
Мини-чат
[ Новые сообщения · Участники · Правила форума · Поиск · RSS ]
Страница 9 из 26«1278910112526»
ВСТРЕЧАЕМСЯ ЗДЕСЬ... » С МИРУ ПО НИТКЕ » всякая всячина о жизни и о нас в ней... » воспоминания
воспоминания
sINNAДата: Пятница, 28.09.2012, 11:50 | Сообщение # 121
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 432
Статус: Offline
У каждого свой путь

Есть такая эзотерическая поговорка: «Тот, кто идет, того ведут. Тот, кто упирается, того тащат». И проявляется это рано или поздно в жизни каждого человека. Только не все умеют понимать намеки и читать знаки, посылаемые Небом.
Историю, которая легла в основу этого рассказа, я недавно услышала от знакомой. Меня она настолько потрясла, что я ходила переполненная ею несколько дней, пока не поняла, наконец, что должна о ней написать. Ведь мы так часто, читая закрученные сюжеты в художественной литературе, морщимся и ворчим, что тут уж автор чересчур «загнул», притянул за уши, что в жизни так не бывает. И зачастую не отдаем себе отчета в том, что ситуации реальной жизни оказываются иногда значительно более «нереальными», чем любые писательские выдумки. Ведь Тот, Кто «пишет» истории наших жизней, просто ведет нас туда, куда сами мы еще долго не додумались бы повернуть. И иногда мы понимаем только очень уже толстые намеки.

***

- Странноватый он какой-то, – краем сознания отметила про себя Таня, пока довольно молодой еще человек усаживался в стоявшее перед ее столом кресло. И продолжила уже вслух: – Добрый день! Можно вашу карточку?

- Добрый день, – ответил он дружелюбно и полез во внутренний карман черного пиджака.

Пока посетитель доставал из портмоне голубую карточку больничной кассы, Таня смотрела на него, пытаясь понять, что показалось ей необычным в этом стандартно одетом религиозном еврее. Обыкновенный черный костюм, разве что необычайно хорошо сидящий и отглаженный, обычная черная шляпа, нити цицит, как положено, свисают по бокам. Что ж тут необычного? В Иерусалиме едва ли не каждый третий мужчина так выглядит. А то, что его раскатистое «р» немедленно выдает в нем американца, так и это здесь не такая уж редкость.

- Пожалуйста, – посетитель протянул карточку, и она взяла ее из протянутой руки, причем пальцы их на какую-то долю мгновения соприкоснулись.

«А вот это уж действительно странно», подумала Таня, привыкшая к тому, что религиозный еврей никогда не передаст ничего женщине из руки в руку – всегда положит документ или карточку перед ней на стол.

Пока она выстукивала номер его удостоверения личности, чтобы открыть нужную страничку, он смотрел на нее, ожидая, пока можно будет сказать, что ему нужно. И этот прямой, дружелюбный взгляд тоже вызвал ее удивление: харедим (так называют здесь религиозных ортодоксов, одевающихся в традиционную черную одежду) никогда не смотрят так прямо на женщину, всегда разговаривают либо опустив глаза, либо глядя куда-то в сторону. Уж Таня знает: их тут у нее десятки бывают каждый день. И чувствуют себя, как правило, неуютно, сидя перед ней, женщиной молодой и красивой (это она тоже знает). Смотрят в сторону, а пока она печатает для них всякие необходимые медицинские бумажки, бросают на нее косые взгляды, которые она, конечно, замечает.

А этот смотрит прямо. Но дело не только в этом. Что-то есть в его взгляде такое, словно смотрит он на нее, а видит что-то другое, ему одному видимое…

Ему нужно было платежное обязательство для жены для посещения больничного врача, и на его оформление потребовалось несколько минут. Отвечая на танины вопросы на вполне сносном иврите, он иногда смущенно улыбался, когда привыкший к английскому язык с трудом выговаривал редкие длинные слова. Улыбался ЕЙ, посторонней женщине!

- Вы давно в Израиле? – не выдержав, задала она не относящийся к делу вопрос.

- Несколько лет.

- А религиозным всегда были? Вы из религиозной семьи? – это был именно тот вопрос, который на самом деле крутился у нее на языке уже несколько минут.

- О, нет. Я из совершенно светской среды. Меня чудо к религии привело.

- Чудо? Какое же чудо? – Таня с неподдельным интересом распахнула свои зеленые глаза. Вот не зря же ей интуиция подсказывала с первой минуты, что что-то в нем необычное!

- Расскажите! – попросила она, бросив взгляд на ряд пустых стульев и с неожиданной радостью убедившись, что после него никого нет.

- Я вообще-то бизнесмен, у меня ювелирный бизнес, производство ювелирных изделий, – с готовностью начал странный посетитель, – жил в Нью-Йорке, преуспевал, летал по делам своего бизнеса по всему свету, в том числе, конечно, и в Израиль. О религии и не помышлял. Знаете, когда у нас все благополучно, мы, как правило, считаем, что сами всего достигли…

Таня согласно кивнула: эта мысль и ей самой уже не раз приходила в голову. Когда живешь в Иерусалиме, если шкура не очень задубела, ближе чувствуешь небо, и даже если ты совсем не религиозный, и даже если вовсе не еврей, как-то начинаешь ощущать, что живешь не только на земле.

- Очередной раз прилетел в Израиль в 2001 г., в середине лета, – продолжил человек после едва заметной паузы. – Мотался тут по разным делам, встреч было запланировано много. 9 августа с утра была у меня встреча с клиентом в Тель-Авиве, а днем, в 2 часа, я должен был встретиться на пару минут со своим израильским адвокатом, у которого офис был на улице Кинг Джордж. Нужно было подписать ему доверенность на ведение моих дел. Приехал из Тель-Авива в начале второго, на нормальный ланч времени уже не оставалось, и я решил заскочить в пиццерию на углу Кинг Джордж и Яффо. Помните, была там раньше большая пиццерия «Сбарро»?

Помнит ли она?! Еще не зная продолжения, она почувствовала озноб, и руки ее похолодели. Она вспомнила тот страшный взрыв, от которого в здании на расстоянии двух кварталов от того угла задрожали стекла. Почти сразу завыли сирены полиции и амбулансов. Таня не помнила потом, как оказалась на улице. Она бежала туда, где раздался взрыв, не думая, зачем она это делает, а навстречу ей бежали люди с искаженными от ужаса лицами. Ей казалось, что кто-то там зовет на помощь, и она сможет кому-то помочь. Мысль о том, что она даже не медик, а всего только медицинский регистратор, как-то не приходила в тот момент в голову. «Стоп! Дальше нельзя!» – девушка-полицейская, тянувшая красную оградительную ленту, схватила ее за руку. Но Таня остановилась не поэтому. Она остановилась, потому что ее внимание привлек какой-то предмет на капоте белой машины с выбитыми стеклами. Она всматривалась, пытаясь понять, чем ей знаком этот странный предмет, вспомнить, как он называется. И уже падая, она вдруг вспомнила: рука, это рука… Маленькая детская ладошка, беспомощно раскрытая и ни к чему не присоединенная, лежала на капоте машины.

Кто-то поднял Таню, кто-то дал воды, спросил, не ранена ли она. Нет, она не была ранена. Она только навсегда запомнила ту детскую ладошку, ставшую никому не нужной. Она и до сих пор иногда просыпается ночью в холодном поту, увидев ту оставшуюся бесхозной ручку.

- Что с вами? Вам нехорошо? – удивленно и несколько встревожено спросил человек.

- Нет-нет, все в порядке. Продолжайте, пожалуйста. Что же было дальше? Вы были ТАМ?

- Да, стоял в очереди. Очередь была огромная. Середина дня, самый центр города, летние каникулы – полно подростков, семей с детьми. За мной стоял немолодой человек в вязаной кипе, который заметил, что я то и дело посматриваю на часы. «Торопишься?»- спросил он. «Да, встреча у меня тут совсем рядом, – ответил я, – и всего на несколько минут. И очередь пропускать жалко, и на встречу опаздывать неудобно, а тут еще стоять добрых 20 минут». «А ты иди, – сказал мне этот человек. – Беги скорей, а потом вернешься, и я скажу, что ты передо мной стоял».

- Вы не успели вернуться?

-Да, когда раздался взрыв, я еще не успел добежать до дверей адвокатской конторы. Бросился обратно, сам не зная, зачем. Потом уже понял: хотел знать, жив ли он. То, что там творилось, я вам описывать не буду…

- Не надо, я знаю, – пробормотала Таня.

- Вы там были?!

- Да. Он погиб?

- Представьте себе, выжил. Я видел, как его забирали в амбуланс, но не успел спросить, в какую больницу его повезут. Искал весь день по всем больницам, даже непонятно, как нашел. Я ведь и имени его не знал. Он был ранен тяжело. Когда я его нашел, его уже успели вывезти из операционной, но наркоз еще не отошел. С ним сидели его сыновья. Тут я узнал, что имя его Йоси, рассказал им, что их отец спас мне жизнь, сказал, что я ему теперь до гроба должник. Дал им свою визитку, попросил сообщить, если будет нужна любая помощь, если будут в Нью-Йорке, и вообще… Посидел с ними немного и ушел. Улетел на следующий день домой: здесь все дела были закончены. Летел обратно и думал о том, как люди здесь могут жить в таком ужасе, когда их взрывают вот так, средь бела дня… Взрывают только потому что они – евреи. Потрясение было страшное, и месяц еще я был, как во сне. Но когда живешь в постоянном деловом напряжении, любые самые сильные впечатления стираются под наплывом новых.

Он замолк, словно вспоминая, что же было дальше.

- Мой нью-йоркский офис был на 98 этаже одной из Башен-близнецов. Северной. Вид оттуда открывался, как с самолета. И главное – небо вокруг. Я любил приходить на работу пораньше, до всех дорожных пробок, сидеть несколько минут, глядя в окно, и набираться этой красоты на весь остальной день. Вот и 11 сентября я прибежал к себе в офис и сел у окна. Не успел расслабиться, как зазвонил телефон. Кто бы вы думали? Сын того самого Йоси. Оказалось, что его привезли в Нью-Йорк для какой-то сложной операции, которую в Израиле почему-то не брались делать. «Он тебя помнит. Хочешь приехать?», спросил сын. Еще бы! Я глянул на часы, тут же наговорил сообщение секретарше, которая еще не пришла, сказал, что вернусь через пару часов, и выскочил на улицу. Поймал такси и через полчаса был уже у Йоси в больнице.
Как раз когда по телевизору начали показывать, как в мой офис влетел самолет...

- Вот тогда я и понял, что не в Йоси дело. То есть, не только в Йоси. Спас-то меня, конечно, он, но не совсем по своей инициативе – он был ПОСЛАН меня спасти. Ведь у каждого на роду написано, когда ему уходить из этого мира и каким путем. И каждому отпущено время для выполнения того, зачем родился. Если еще не выполнил свое предназначение, то нельзя тебе уходить. После этого я решил, что пора мне стать настоящим евреем и начать учить Тору. И жить на своем месте, где нас убивают за то, что мы евреи, но где мы только и можем жить.

Элеонора Полтинникова - ШИФРИН, вдова бывшего политзаключенного советских лагерей, Узника Сиона Авраама Шифрина, переводчик и журналист.
Родилась в Киеве, жила и училась в Сибири. С конца 1960-х участвовала в движении правозащитников и занималась распространением самиздата в Новосибирске; с 1971 г. – в сионистском движении.
В 1972 г. выехала в Израиль и с этого момента принимала активное участие в борьбе против проникновения коммунизма на Запад и за свободу выезда евреев из СССР. В ее активе – голодовки и демонстрации с требованием свободы выезда советских евреев, лоббирование в Сенате США (в частности, борьба за принятие «поправки Джексона») и парламентах Европы, сотни лекций и интервью в печатных и электронных СМИ, публикации в периодической печати.
С 1974 г. сотрудник созданного Авраамом Шифриным Центра Исследования тюрем, психтюрем и концлагерей СССР, участвовала в издании свыше 20 исследовательских работ по вопросам советской пенитенциарной системы, "Первого путеводителя по тюрьмам и лагеря СССР", создании документального фильма "Призон-лэнд" и других проектах Центра.
Основатель и редактор издававшихся в Израиле с конца 1990-х до середины 2000-х журнала актуальной еврейской истории "Слово" и газеты "Еврейский Израиль".
Автор сборника статей по политическим проблемам Израиля. С конца 1980-х занималась политической деятельностью в рамках правых партий – сначала «Моледет», затем «Емин Исраэль». Трижды баллотировалась в Кнессет в составе блоков правых партий, из них два раза – как председатель партии «Емин Исраэль», которую возглавила в 1999 г.
Живет в иерусалимском районе Рамот, где является членом районного совета. С 1989 г. занимается на добровольных началах абсорбцией новых олим, с 2000 – помощью пострадавшим в терактах, раненым солдатам и изгнанникам из разрушенных поселений Гуш-Катифа, Иудеи и Самарии.
С 2004 г. является личным представителем Йонатана Полларда по связям с русскоязычными СМИ. Главный редактор русскоязычного сайта Йонатана Полларда http://justiceforpollard.com
Редактор второго издания и автор предисловия и эпилога к книге Авраама Шифрина «Четвертое измерение».
Мать двоих детей и бабушка восьмерых внуков.
 
ПинечкаДата: Суббота, 29.09.2012, 07:59 | Сообщение # 122
мон ами
Группа: Администраторы
Сообщений: 1095
Статус: Online
действительно-у каждого свой путь и заранее ничего знать не можешь...

хорошо пишет Элеонора и много переводит.
 
ПримерчикДата: Вторник, 02.10.2012, 08:24 | Сообщение # 123
дружище
Группа: Друзья
Сообщений: 410
Статус: Offline
Преодоление века

Семён Израилевич Липкин был человеком сверхъестественного терпения. Это привлекало едва ли не сильней, чем его стихи. Он терпел советскую власть в худших её проявлениях, терпел журналистов и начинающих поэтов, бессмысленную цензуру, собственное нездоровье...
Терпел и не раздражался. Жизнь, почти равная двадцатому веку, не сделала из него страдальца и мизантропа и вообще, что называется, не сломала. Он не принимал героических поз, когда его не печатали, не диссидентствовал, но и на компромиссы не шёл.
Религиозные убеждения его были странными тогда и остаются странными до сих пор. Они неприемлемы с точки зрения любой ортодоксии, старой и новой. Неприемлемы, но так привлекательны:
Нам в иероглифах внятна глаголица.
Каждый зачат в целомудренном лоне.
Каждый пусть Богу по-своему молится!
Так Он во гневе судил в Вавилоне.
Кто мы? Жнецы перед новыми жатвами.
Путники в самом начале дороги.
Будем в мечети молчать с бодисатвами
И о Христе вспоминать в синагоге.



(Снимок сделан в июле 2001 г. А.Н.Кривомазовым)

Когда Семёна Израилевича не стало, я откопал в своём архиве запись беседы с ним.
Перечитал и задумался. Я успел задать гораздо меньше вопросов, чем у меня было к Липкину. Теперь жалею об этом.
- Русский поэт, иудей по вероисповеданию, переводчик восточного эпоса, человек нескольких культурных традиций... Как они уживаются в вас?
- Уживаются. Наверное, дело в том, что я вырос в многонациональном городе и с детства был религиозен. Понятия "Бог" и "нация" меня волновали с тех пор, как я себя помню. Советская власть пришла в Одессу, когда мне было десять лет. До этого были разные власти, но эта власть религию подавляла, убивала и ссылала священников всех конфессий. Я не был ни пионером, ни комсомольцем - терпеть всего этого не мог. Я был верующим мальчиком. И так получилось, что несколько мальчиков и девочек разных конфессий подружились на том основании, что они веруют в Бога.
Мы не спорили, какая религия лучше. Наоборот - мы были очень сплочёны. Среди нас был мальчик армянин, девочка армянка, девочка католичка, два мальчика православных, девочка православная и два еврея. Вот такая компания. Сейчас это трудно себе представить, но в Одессе такое было возможно...
Во всех религиях главное - то, что мы произошли не от обезьяны, а нас создал Бог, то, что Он существует. Есть близкие религии, есть далёкие. Но основа-то всюду одна.
- Ваше ощущение общности религий, связано ли с тем, что Мандельштам называл "тоской по мировой культуре"?
- Думаю, да. Сам Мандельштам считал себя человеком христианской цивилизации. Но не был христианином, хотя и принял лютеранство. Надежда Яковлевна всё время подчёркивала, что он перешёл в христианство идейно, но в действительности этого не было. Он принял христианство, чтобы поступить в университет, но - в отличие от Пастернака - ощущал себя евреем.
Мандельштаму просто не нравилось, что его семья была отгорожена от русской культуры, которую он ценил. Но он имел полное право написать про себя: "Среди священников левитом молодым". Отчуждения от еврейства у него не было. Если, конечно, не понимать еврейство только как быт.
- У вас с ним были беседы на эти темы?
- Да.
- Ваш поэтический дебют затянулся. Жалеете ли вы об этом?
- Когда был моложе - жалел. Нас было четверо: Аркадий Штейнберг, Арсений Тарковский, Мария Петровых и я.
Группа называлась "Квадрига". Я написал о "Квадриге" такие строки:

Среди шутов, среди шутих,
Разбойных, даровитых, пресных,
Нас было четверо иных,
Нас было четверо безвестных.

Штейнберг умер, так и не дождавшись своей первой книги. Тарковский, я и Петровых издались очень поздно.
Особенно болезненно переживал это Тарковский. Он пробовал издать книгу раньше, написал даже стихи о Сталине, но наверху они не понравились.
Противно, конечно, но приходится признать, что такое было...
Я издал первую книгу в пятьдесят шесть лет. И то её обкорнали, сократили в пять раз.
- Нынешние поэты вас не поймут. Ведь сегодня так просто издать книжку. Чью угодно, о чём угодно. Были б деньги. Заплатил - и никаких переживаний. И наутро ты - поэт. Происходит девальвация, но, может, это и хорошо: поэзия заняла свою нишу, перестала выполнять несвойственные ей функции.
- Может, и хорошо. В демократической стране поэт не может быть "больше, чем поэтом". Это уже и так много. Если он больше, чем поэт, неизвестно, поэт ли он вообще.
Тем не менее строка Евтушенко отражала реальное положение вещей. Его "Бабий Яр" действительно всколыхнул всю Россию, но мы не знаем, что станет с этими стихами, скажем, лет через пятьдесят...
- 50-100 лет назад никто и предположить не мог такой мощной экспансии американских ценностей в страны Старого Света. В том числе и в Россию. Эти ценности наднациональны и демократичны. Они имеют все шансы на успех. Может быть, за американской культурой будущее?
- Об этом трудно судить. Императорский Рим владел огромными территориями. Тем не менее легионеры привозили чужих богов в свой пантеон. Трудно понять, кто на кого повлиял сильнее.
Были ли Катулл, Гораций, Овидий поэтами для варваров: галлов, германцев, саксов? Вряд ли.
- Но в конце концов стали. Спустя сотни лет.
- Стали единицы, и лишь благодаря таланту, а не культурной экспансии. Действительно, должно пройти много времени, тогда станет ясно, кто чего стоит.

Семён Израилевич часто повторял: "Должно пройти время".
Оно идёт, непредсказуемо меняя наше восприятие и жизни, и поэзии. Мы спешим, суетимся, стараясь не пропустить самое главное. Что именно? Раньше об этом можно было спросить Липкина. Теперь - не знаю кого.
Справка
Семён Липкин родился 101 год назад в семье одесского портного. Переехал по совету Багрицкого в Москву, окончил инженерно-экономический институт. В "Новом мире", за номер до появления там портрета Маяковского в траурной рамке, были напечатаны три строфы без названия, подписанные "Сем. Липкин". Вскоре поэт стал неугоден, и с 31-го его перестали печатать. Пришлось заняться переводами. Долгие годы Липкин работал в редакции литературы народов СССР Госиздата. Этому повороту в его судьбе мы обязаны русским текстом калмыцкого эпоса "Джангар", киргизского эпоса "Манас", "Лейла и Меджнун" Навои, "Шахнаме" Фирдоуси... Переводил он до 80-го, когда после скандала с альманахом "Метрополь" был отставлен от своего ремесла. 180 000 строк восточной классики (для сравнения: в "Илиаде" - 15 700, в "Одиссее" - 12 100). За одно это Липкина будут вспоминать с благодарностью. Он относился к переводам не как к кормушке, а как к полноправной культурной деятельности.
Вернуться к читателю Липкину удалось лишь в 56-м: Твардовский опубликовал его в "Новом мире". Вернулся и был заклеймён как пропагандист "байско-феодальных эпосов". Совсем уж нелепым было обвинение в сионизме после выхода стихотворения "Союз", где речь шла о племени И (в этом усмотрели указание на Израиль).
Когда вышел "Метрополь", ему с Инной Лиснянской пришлось покинуть Союз писателей, восстановили лишь в 86-м. В промежутке появляется роман "Декада", где Липкин писал: "Национальное самосознание прекрасно, когда оно самоосознание культуры, и отвратительно, когда оно самоосознание крови". За романом следуют воспоминания об Ахматовой, Мандельштаме, Гроссмане, Заболоцком.
Участник войны, в начале 60-х он пишет поэму "Техник-интендант", которую Ахматова причисляла к лучшим русским стихам на военную тему. Его книгу "Воля" издал в Америке Бродский.
За год до смерти Липкин закончил переложение эпоса "Гильгамеш". 31 марта 2003-го он сошёл с крыльца переделкинской дачи и упал лицом в снег...

Ян Шенкман

и ещё парочка строк:
http://www.jewish.ru/culture/press/2009/09/news994278356.php
 
shutnikДата: Понедельник, 08.10.2012, 09:10 | Сообщение # 124
дружище
Группа: Друзья
Сообщений: 393
Статус: Offline
Ещё раз Игорь Губерман. Наша жизнь трагикомедия

Наша жизнь – трагедия, это знает каждый, поскольку каждому известен финал этой пьесы. Но что она еще и комедия, понимает не любой из ее участников. Мне повезло: я oщущаю оба эти жанрa.
Дед мой по матери был купцом первой гильдии – торговал то ли зерном, то ли лесом, жил в Царицыне, но в одночасье был изгнан из города и разорился.
Есть две истории на этот счет.
Первая о том, что он за слово «жид» ударил по лицу какого-то важного городского чиновника.
А вторая, что дед, жуткий бабник, дружил с губернатором и одновременно ухлестывал за его женой, причем не без успеха. Разорившись, дед продолжал жить очень весело...

О своих корнях, как абсолютное большинство советских людей, я знаю крайне мало – тогда не принято было интересоваться генеалогией. Мы жили как Иваны, не помнящие родства. Хотя это сочетание – Иван, не помнящий деда Абрама – довольно странное...

Папа – инженер-экономист, на всю жизнь испуганный 37-м годом, очень боялся моих гуманитарных замашек, поэтому настоял, чтобы я получил полезную профессию и стал инженером.
Мама окончила консерваторию и юридический. Она всю жизнь посвятила семье и, кажется мне, прожила не свою судьбу.

В каждой семье должен быть один приличный и умный человек. У нас это мой старший брат Давид. Он внесен в Книгу рекордов Гиннесса за то, что пробурил самую глубокую в мире скважину на Кольском полуострове. Он отдал этому делу 35 лет жизни и все здоровье. Если к этому добавить, что все это делалось на советском оборудовании, то он совершил подлинный геологический подвиг.

Из стандартных вопросов, которые мне задают журналисты: почему я пишу слово «говно» через «а»...
- Это мой вклад в русский язык.

Бабушка мне часто повторяла: «Гаринька, каждое твое слово – лишнее».

Меня, тихого мальчика из интеллигентной еврейской семьи, все мое детство и юность часто и крепко били сверстники. И я этим людям очень признателен – благодаря этому я вырос здоровым мужиком и знаю, что побои – это не страшно. Потом, когда сел в тюрьму, когда был в лагере и в ссылке, я совершенно спокойно относился к ситуации. Запаха страха, который точно существует, от меня никогда не исходило.

Приятно приплести к своей биографии звучное имя.Так, Петр Рутенберг, один из основателей государства Израиль, а до этого эсер-боевик, был моим двоюродным дедушкой. Именно он организовал исторический разговор с попом Гапоном, которого потом повесили рабочие и о котором написано в каждом учебнике по истории. Говорят, он любил повторять: только не забывайте мое прошлое. В его устах это звучало угрожающе.

Все мое сознательное детство пришлось на послевоенные годы. Это было чрезвычайно голодное время. Я до сих пор помню 4 тарелочки, на которых лежали 4 маленькие порции хлеба – ежедневный паек.

Молодость должна быть бурной. Если это не так, человека просто жаль.

В отношении женщин в юности я был практически всеяден. Это отчетливо видно по стишкам.
Главным критерием красоты являлась худоба, а идеалом – Фанера Милосская.
В те годы я напоминал себе бычка, который вырвался на свободу из загона. Мне как-то написали записку: Игорь Миронович, у вас действительно было много женщин или это только на бумаге? Могу сказать, это еще и воображение.

Первые любови у меня были все несчастные. В девятом классе влюбился в девочку с красивым именем Стэлла. А она отдала предпочтение студенту педагогического института. Как я его ненавидел! Потом я полюбил однокурсницу. Но на ней женился мой товарищ. Я страдал. Но прошло пять лет, и я понял – какое это счастье, что на ней женился он, а не я!

У нас, старичков, очень плохо с памятью. Особенно когда мы не хотим вспоминать.

Когда я переживал личную трагедию, становился невыносим: жаловался друзьям, курил одну сигарету за другой, крепко выпивал, писал стишки. Эти способы помогают и сейчас. Когда же проверенные способы не действуют, просто терплю, как ежик, на которого наступил слон.

С Татой нас познакомила общая приятельница, и очень быстро все сложилось просто замечательно. Поэтому у нас между де-факто, когда это произошло, и де-юре, когда мы расписались, промежуток всего год. Жена замечательно говорит: де-факто – это твой праздник, а де-юре – мой.

Всегда полагал, что женитьба – это чудовищное ограничение свободы. И не ошибся. Но мы все когда-то лезем в добровольное рабство. Когда желание сильно, мужчина слепнет.

Я нашел причину удачного брака: год рождения моей жены это размер моей обуви, а год рождения мой – это размер обуви Тани. 43 и 36.

На собственную свадьбу я опоздал на 40 минут – за три дня до этого события был в командировке, где у меня украли паспорт. Я решил попросить помощи у начальника отделения милиции, объяснил ему, в чем дело, и получил совет подарить паспортистке коробку конфет, и она сделает все, что нужно. Видимо, коробка была гораздо меньше, чем ожидания дамы, и она выразила свое недовольство вот каким образом – имя мое, фамилия и все сведения были написаны очень маленькими буковками, зато слово «еврей» – очень крупно. Паспорт этот много лет был предметом моей гордости.

Детей я не воспитывал. Я просто приходил и честно забирал их из роддома. Всем остальным занималась жена.

Малышка Танька была окружена невероятной любовью. "Гуляла" она в картонном ящике из-под радиоприемника, который мы выставляли на подоконник первого этажа. Однажды старушка-стоматолог, которая очень любила нашу семью, не выдержала и решила вмешаться: «Как же вы не боитесь так класть Таню, ее ведь могут украсть!» Я ее успокоил: «Вера Абрамовна, лишь бы вторую не подложили!» Старушка перестала со мной здороваться.

В Москве жил замечательный человек – Леонид Ефимович Пинский, он был литературовед, филолог, читал лекции в московском университете. В каком-то смысле он был моим Державиным. Однажды он увидел подборку моих стихов, стал их хвалить. Длилось это блаженство минуты 2–3. Я потерял бдительность, расслабился и решил поделиться радостью: «Леонид Ефимович, а у меня еще вчера сын родился». Он положил стишки, обнял меня и сказал: «Вот это настоящее бессмертие, а не то г…о, которое вы пишете».

О наших детей вдребезги разбивались самые различные педагогические приемы – Таня и Эмиль очень быстро отучили меня давать им советы.

Однажды жена поручила мне следить из окна за гуляющей во дворе Танькой, а сама пошла в музей на работу. Позвонив, она уточнила, как там дочь. Я заверил ее, что каждую минуту выглядываю в окно – Танька играет в песочнице в своем красном пальтишке. Жена воскликнула в ужасе: «Таня свое красное пальтишко износила уже год назад, она гуляет в голубом! Я срочно выезжаю!»

Я не боюсь абсолютно ничего и никого, кроме слез моей жены.

Мне повезло, что я набрел на идею четверостиший. До этого я писал длинные и печальные стихи. Однажды я их все утопил в помойном ведре, о чем не жалею.

Перед арестом я вел себя как полный идиот, напрочь забывший все предосторожности. Я всей своей тогдашней жизнью был обречен на тюрьму.

13 августа 1979 года меня вызвали повесткой как свидетеля, вернулся я ровно через пять лет. С тех пор каждый год 13 августа устраиваю дома огромную пьянку для друзей.

Моя теща, писательница Лидия Либединская, была совершенно необыкновенным человеком. Мы с ней очень дружили и любили друг друга. Каждый год 7 января она устраивала в своей квартире детскую елку, на которую приходило человек 20 детей и человек 30 родителей – взрослым елка была еще интереснее, чем детям. До сих пор помню случай, когда приехал папа без ребенка и сказал: мальчика наказали, но я этот праздник пропустить не мог. Дедом Морозом регулярно был я, а когда меня посадили, по приказу тещи этот персонаж был отменен: детям дарили подарки и говорили, что Дед Мороз сейчас далеко, в холодных местах, он шлет приветы, подарки и скоро появится.

После пересыльной тюрьмы Челябинска я оказался с зэком, много лет уже отсидевшим. Он меня предупредил: Если ты не перестанешь говорить «спасибо» и «пожалуйста», то ты просто до лагеря не доедешь. Я тогда засмеялся, а потом отчетливо понял – началась совершенно новая жизнь.

Тюрьмы отличаются друг от друга приблизительно так же, как семьи, в которые ходишь в гости: атмосферой своей, кормежкой, всем набором ощущений, что испытываешь, в них находясь. Навсегда я запомню тюрьму в Загорске, расположенную в здании бывшего женского монастыря и поражавшую могучей кладкой стен, сводчатыми потолками и страшным режимом.

Как только меня сослали в Сибирь, жена с сыном тут же ко мне приехали. На вокзале семилетний Милька меня обнял, словно мы только вчера расстались и сказал: «Жалко, папа, что тебя в тюрьму посадили, по телевизору недавно шел отличный детектив».

Лагерное начальство вольным докторам не доверяло, лечилось в лагерных лазаретах, где сидели очень известные врачи.

Моя пожизненная гордость – сооружение на нашем огороде в Сибири нового сортира. Более значительного в этой жизни я уже не строил ничего.

Советская власть сделала нам замечательный подарок. Ей надоели мои стишки, и в 1988 году нас вызвали в ОВИР, где чиновница нам сказала прекрасные слова: «Министерство внутренних дел приняло решение о вашем выезде в Израиль».

Когда мы жили в Сибири, мой товарищ привез мне в подарок с Чукотки моржовый хер весьма внушительных размеров. Сначала я хотел его повесить в спальне, но Тата справедливо заметила, что делать этого не нужно – у меня появится комплекс неполноценности. И мы украсили им кухню. Перед отъездом в Израиль я, задумчиво посмотрев на хер, спросил жену: «Татик, как ты думаешь, а в Израиль нам его позволят вывезти?» На что услышал: «Да ты хотя бы свой вывези»! Очередность мы соблюли. Девушка на таможне заявила, что хер моржа – достояние культуры. Я ей говорю: «Ласточка, это же не по части культуры». Она покраснела, но была непреклонна. Пришлось спрятать «достояние» между больших палок копченой колбасы.

Я уехал в Израиль, чтобы прожить вторую жизнь.

Я несвободен от огромного количества любовей: к семье, к друзьям, к книгам, к курению, к выпивке. В моем случае это все разновидности наркотиков. Впрочем, как и графомания. У меня непреодолимая любовь к покрыванию бумаги значками.

Во всей своей жизни я – главное действующее лицо.

В юности, когда я начал печататься в журнале «Знание – сила», страстно хотел стать писателем с большой буквы «П». Но, к счастью, все быстро прошло.

Однажды мне подарили большую старинную монету 1836 года. Я удивлялся ее величине, а потом понял – она юбилейная, так как выпущена в честь столетия, которое оставалось до дня моего рождения...

Вера в жизнь после смерти – одна из иллюзий. Хорошо, если бы это было, но у меня нет никаких естественнонаучных оснований, чтобы так думать. Мне кажется, это все придумано человеком, чтобы не терзаться страхами, которые сопутствуют нам всю жизнь.

Память – это дикого размера мусорная куча.

Мне есть чем похвалиться – я запросто достаю языком до кончика носа.

На «блошиных рынках» разных стран, где торгуют всяким мусором, я нахожу предметы моей страсти – фигурки из дерева, металла, керамики, колокольчики, кораблики, чайники, кадильницы. Выбираю спонтанно – вижу какую-то мелочь и понимаю: я хочу с ней жить.

Жить бывает очень тяжко, поэтому в себе ценю беспечность.

В старости я еще очень многое могу, но уже почти ничего не хочу – вот первый несомненный плюс.

Кто-то замечательно заметил однажды: желудок – это орган наслаждения, который изменяет нам последним. На склоне лет у каждого то лицо, которое он заслужил.

Спасая писательницу Дину Рубину от вредного для ее легких табачного дыма, я говорю на ушко желающему покурить: Дина от дыма моментально беременеет. Если кто-то все же машинально закуривает, то быстро спохватывается и гасит сигарету. А лицо у него такое становится, как будто он уже подсчитывает алименты.

Я плаксив и сентиментален. Смотрел «Графа Монте-Кристо» восемь раз, из которых пять последних раз – в надежде, что уже не зарыдаю. Обычно чем сентиментальнее и пошлее кинофильм, тем быстрее у меня намокают глаза.

Моя любовь к ярким и коротким жизненным историям довела меня до собирания эпитафий. Лаконичные надписи на могилах убеждают меня в том, что все мы на самом деле – персонажи анекдотов для кого-то, наблюдающего нас со стороны.

Печалиться по поводу количества прожитых лет довольно глупо – если эти годы перевести на деньги, то получится смехотворно мало.

Водку пил я однажды с Юрием Гагариным. До сих пор перед глазами стоит этот несчастный, быстро спившийся, обреченный, как подопытные кролики, но уцелевший в космосе и полностью сломавшийся от славы человек.

Мы бессильны перед временем, в котором живем, и если появляется вдруг в истории Ленин, Сталин или Гитлер, это означает, что созрело массовое сознание для его триумфа. И тогда с отдельным человеком можно сделать что угодно.

К людям я хорошо отношусь. Особенно когда вижу только тех, кого хочу.

Судьбе надо помогать, особенно на перекрестках.

Гриша Горин говорил: смерть боится, когда над ней смеются.

Абрам Хайям – так меня назвал покойный драматург Алексей Файко, и я ему за это очень благодарен.

Чуть-чуть приврать – не грех, это весьма полезно для душевного здоровья.

Согласен с древним греком, который сказал: старость – это убыль одушевленности.

У любого мелкого благородства есть оборотная сторона – самому себе становится приятно. Большинство добрых дел совершаются из этого побуждения.

Фляжку с виски я всегда вожу с собой.

Жена уверена, что мне мешает жить курение. А я уверен, что помогает.

В воздухе сегодняшней российской жизни бурлят всего два мотива – выжить и быстрее разбогатеть (при этом выжив).

Однажды был в гостях у коллекционера камней. Я равнодушно смотрел на его собрание минералов, пока он не сунул мне в руку черный кристалл размером с куриное яйцо: «Вам это будет интересно, это осколок накипи внутри печной трубы. Мне его привезли из Освенцима». Я долго не мог выпустить из рук этот кошмарный сгусток.

Зло из памяти уходит, словно шлаки.

К одному писателю пришел маляр, чтобы оговорить детали ремонта. Увидел книжные шкафы и сказал: я уже давно заметил – если в доме много книг, то люди там живут хорошие. Уточнив подробности ремонта, он взял большой аванс и не вернулся.

Вкус и совесть очень сужают круг различных удовольствий.

Беспорядочное чтение похоже на случайные постельные связи – тоже ничего не остается в памяти. Однако если уж что-то остается, то врезается прочно и надолго.

Мужчин соблазнить легко, нужна только смекалка в поисках отмычки к сердцу. Рассказывали мне о мужике, который в женщинах ценил грамотность. Он говорил: «Ты понимаешь, мы выпили вина, она готова лечь в постель, а тут я даю ей бумагу и карандаш и прошу написать слово «фейерверк». Если не напишет правильно, все желание тут же исчезает».

Мой приятель работал в лаборатории, занимавшейся противоядиями. Однажды я увидел, как он скармливал змеям живых мышей. Сначала он мышку бил о каменный пол, и только потом кидал змеям. Я отошел подальше, но все равно слышал: шмяк, шмяк. Потом он мне объяснил – это акт милосердия: он таким образом мышей от мучений спасает. Я ушел потрясенный. Мне стало ясно – творец довольно часто поступает с нами так же, но мы этого не понимаем.

После концерта заново пересматриваю все записки. Похвала особенно приятна: «Мне кажется, что писатель – это не профессия, а ваша половая ориентация».

Безалаберным, беспечным и легкомысленным я был всегда. Я никому не рекомендую такой образ жизни, но к 70 годам убедился, что именно так нужно жить. Только разгильдяи и шуты гороховые составляют радость человечества.
 
papyuraДата: Вторник, 09.10.2012, 10:47 | Сообщение # 125
мон ами
Группа: Администраторы
Сообщений: 1039
Статус: Offline
Губерман, как всегда, ясно и просто показал нам жизнь...
 
ПинечкаДата: Среда, 31.10.2012, 12:48 | Сообщение # 126
мон ами
Группа: Администраторы
Сообщений: 1095
Статус: Online
фильм был создан в начале 70-х годов по поручению Политбюро ЦК КПСС и при содействии КГБ СССР...

http://www.youtube.com/watch?feature=player_embedded&v=KVkq0R6tWKI

и, в противовес этому ..."документальному" фильму( не зря, видимо, боялись показывать его!..) простые слова нормального человека:

За Россию погиб солдат

От рожденья ты проклят, жид,
Не стремись изменить судьбу.
Соломона клеймо лежит,
Как печать, у тебя на лбу.

Виноватый всегда — еврей,
Всем мешающий жить — еврей…
Этим словом тебя, сынок,
Попрекнут у любых дверей.

Много в жизни в тебе, малыш,
Уготовано злых обид,
Сколько раз побледнев, смолчишь,
Услыхав эту кличку — жид.

Это слово как касты знак.
Это слово равно клейму:
Ты плохой, ты чужой, ты враг,
Приживалка в чужом дому.

Убирайся, ненужный жид,
Из страны, где веками ты жил,
В непонятной твоей судьбе
Снова родины нет тебе.

Я уеду — ненужный жид,
Математик, артист, поэт.
Я работать хотел и жить,
Почему же мне жизни нет?

Почему же мой каждый шаг
Истолкован лишь мне в укор?
Что я сделал? Кому я враг?
Что украл у России, вор?

Я уеду, но где же мать?
В Бабьем Яре она лежит,
В той земле, что своей назвать
Ты не смеешь, безродный жид.

Я уеду, а где же брат?
В сорок первом в бою убит,
За Россию погиб солдат,
Этот грязный трусливый жид.

Страшно, жизнь оборвав свою
И рукой прижимая кровь,
Где-то в дальнем чужом краю
Воскрешать себя к жизни вновь.

Страшно, жизнь оборвав свою
И рукой прижимая кровь,
Где-то в дальнем чужом краю…
А всего тяжелее стыд
Этой подленькой клички — жид.

Мария Чегодаева
 
дядяБоряДата: Вторник, 06.11.2012, 15:59 | Сообщение # 127
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 434
Статус: Offline
Не бедные евреи.

Можно сказать, что Василий Семенович Гроссман происходил из аристократической еврейской семьи. Это не шолом-алейхемская беднота, эти евреи учились и живали в Европе, отдыхали в Венеции, Ницце и Швейцарии, жили в особняках, носили бриллианты, говорили по-французски и по-английски, а не только на идиш.

Родители Гроссмана познакомились в Италии. Его бедовый отец, Соломон Иосифович (Семен Осипович), увел мать (Екатерину Савельевну Витис) от мужа. Старший Гроссман учился в Бернском университете, стал инженером-химиком, а происходил он из богатого бессарабского купеческого рода. Екатерина Савельевна была отпрыском такого же богатого одесского семейства, училась во Франции, преподавала французский язык. Словом, жили они как «белые люди», да простят мне афроамериканцы этот советский фольклор. Жили они в Бердичеве, исповедовали гуманизм и атеизм пополам со скептицизмом, и 12 декабря 1905 года у них родился сын Иосиф. Иося быстро превратился в Васю, так няне было проще. И рос он в родителей — космополитом. Двенадцать лет счастливой жизни: елки, игрушки, сласти, кружевные воротнички, гувернантка, бархатные костюмчики. Полицмейстер приходил поздравлять с Пасхой и Рождеством, получал «синенькую» (пять рублей) и бутылку коньяка и благодарил барина и барыню. Мальчик никогда не слышал слово «жид». Погромов в Бердичеве вовсе не было, слишком велико было еврейское население (полгорода), погромщиков самих бы разгромили к черту.

А потом «сон золотой» кончился: сначала родители разошлись, но это еще не беда. Вася с матерью жили у богатого дяди, доктора Шеренциса, построившего в Бердичеве мельницу и водокачку. Но пришел 1917-й, богатые стали бедными, а бедные не разбогатели. Гимназия превратилась в школу, которую Вася закончил в 1922 году. И по семейной традиции поехал учиться на химика в Москву, в МГУ на химический факультет. В 1929 году он его закончил и вернулся в Донбасс, где проходил практику. Работал на шахте инженером-химиком, преподавал химию в донецких вузах. Был писаный красавец: высокий, голубоглазый, чернокудрый, с усами, да еще и европеец: мама возила его во Францию, два года он учился в швейцарском лицее. И, конечно, с такими данными он подцепил в Киеве красивую Аню, Анну Петровну Мацук, свою первую жену, которая родила ему дочь Катю (названную в честь матери). Но в шахте Василий Семенович подхватил туберкулез. Надо было уезжать. И в 1933-м он едет в Москву (туда стремились из провинции не только сестры, но и братья), а с женой они в том же году разводятся. Свободен и невидим.
Первый звонок

В это время Гроссман еще наивный марксист-меньшевик в бухаринском стиле. Верит в Ленина и социализм. Во-первых, молодой и зеленый, а во-вторых, наследственность: Семен Осипович, папа, согрешил с марксизмом — на свои деньги организовывал по стране марксистские кружки (на свою, естественно, голову). Его кочевая жизнь (еще ведь и по шахтам ездил, новаторские методы внедрял) и развела его с женой. Но любил он ее до самой смерти, и переписывались они, как нежные любовники. Так что Василий сначала шел налево вместе с веком (уже потом пошел направо, против течения).
В 1934 году он покорил Горького (да зачтется и это старому экстремисту) производственной повестью «Глюкауф» из жизни инженеров и шахтеров и рассказом «В городе Бердичеве» о Гражданской войне. Это еще, конечно, пустая порода, но крупицы золота там поблескивают. Горький, опытный старатель, велел ему промывать золотишко.

Три года подряд, с 1935-го по 1937-й, он издает рассказы: о бедных евреях, о беременных комиссаршах (почти весь будущий фильм «Комиссар»). Да еще в 1937–1940 годах выходит эпос историко-революционный — «Степан Кольчугин», о революционных (даже слишком) демократах 1905–1917 годов, когда еще можно было веровать в добродетель и «светлое царство социализма», как писал самый старший Гайдар. Ну что ж, это был успех: три сборника, эпос, поездки к Горькому на дачу, а в 1937 году его приняли в Союз писателей. Булгаков Гроссману завидовал, говорил: неужели можно напечатать что-то порядочное? И даже сталинская борона (хотя Сталин его и не любил и регулярно из премиальных списков вычеркивал) Гроссмана не зацепила. Ведь ему помогало литобъединение «Перевал»: Иван Катаев, Борис Губер, Николай Зарудин. В 1937 году «перевальцев» уничтожили почти всех, даже фотокарточек не осталось. А его пронесло.
А ведь незадолго до этого наш красавец и баловень судьбы (как тогда казалось многим) влюбился в жену своего друга Бориса Губера и увел ее из семьи, от мужа и двух мальчиков, Феди и Миши. А тут аресты, Апокалипсис, Ольгу берут вслед за Борисом как ЧСИР. И здесь Василий Семенович идет на грозу. Забирает к себе Федю и Мишу, едет в НКВД, начинает доказывать, что Ольга уже год как его жена, а вовсе не Бориса. Он отбивал ее год, и случилось чудо: Ольгу ему отдали — тощую, грязную и голодную. Он ее отмыл, откормил и женился на ней. Ольга стала его второй женой. Ольга Михайловна Губер. Федя и Миша стали его детьми. Он сходил за женой в ад, как Орфей, и вернулся живым. Отчаянная смелость и благородство Серебряного века.
А снаряды ложились все ближе: в 1934 году арестовали и выслали его кузину Надю Алмаз, в квартире которой он жил. В 1937 году расстреляли не только «перевальцев»: был расстрелян дядя, доктор Шеренцис. Гроссман не унижался, не подписывал подлые письма, не лизал сталинские сапоги. Его явно хранило Провидение. Он не должен был погибнуть раньше, чем выполнит свою миссию. У него не было дублера, его симфонию не мог бы сыграть даже солженицынский оркестр.

Гроссман-антифашист

На остатках советского энтузиазма и на врожденном благородстве (не бросать в беде) нестроевой, глубоко штатский, забракованный всеми комиссиями Гроссман пробивается в военные корреспонденты газеты «Красная звезда». И оказывается блестящим военным журналистом. Его репортажи бойцы учили наизусть, их вывешивали в Ставке: когда ожидались наступление или какая-нибудь замысловатая операция, Ставка заказывала в «Красной звезде» Гроссмана. Он писал не по «материалам», он лез в самое пекло, его репортажи пахли порохом, кровью и смертью. Он был словно заговорен: под ноги ему бросили гранату, и она не разорвалась; он один спасся из утопленного снарядами в Волге транспорта; за всю войну он ни разу не был ранен. Его статьи заставляли союзников плакать хорошими слезами и испытывать теплые чувства к Красной Армии. Он был личным врагом фашизма, его кровником, он объявил Третьему рейху вендетту. На то была особая причина: 15 сентября 1941 года в Бердичеве в гетто вместе с другими евреями была расстреляна Екатерина Савельевна Витис, его кроткая, образованная, тяжело больная костным туберкулезом мать. Так она и пошла к могильному братскому рву на костылях. Атеист и вольнодумец Гроссман вспомнил о том, что он еврей. Об этом ему напомнили уготованные его народу газовые камеры и печи крематориев. Это был его личный счет. Он становится самым пламенным членом ЕАК — Еврейского антифашистского комитета. Он привлекает массу западных денег и западных сердец. Потом, в 1948 году, это спасет его от ареста и расстрела, когда комитет начнут разгонять, когда убьют Михоэлса

За участие в Сталинградской битве он получил орден Красной Звезды. На мемориале Мамаева кургана выбиты слова из его очерка «Направление главного удара». Мемориал не учебник, оттуда слова не выкинешь и надпись не сотрешь. Василий Гроссман стал неприкосновенным и мог просить у Сталина все, что угодно. Но не просил ничего: он ненавидел его. Гроссман даже не обращал внимания на то, что его репортажи часто печатает иностранная пресса и не смеет публиковать советская. Он должен был сокрушить фашизм. Он первым заговорил о холокосте в книге «Треблинский ад». В 1946 году они с Эренбургом составили «Черную книгу» о горькой участи евреев. Но в антисемитском СССР она долго не выходила, ее опубликовали только в Израиле в 1980 году.
Но вот окончилась война, обет исполнен, фашизм осужден, разбит, вне закона, очерки вошли в книгу «В годы войны», можно почить на лаврах. Но Василий Семенович дает следующий обет: сокрушить сталинизм. Пока крушил, разобрался в ленинизме и стал крушить советский строй как таковой. В 1946 году он начинает писать первую часть дилогии «За правое дело». Вполголоса, выжимая из себя правоверность. Но это — бомба без часового механизма. «Семнадцать мгновений весны» без Штирлица. Живой Гитлер, живой Муссолини, живые Кейтель и Йодль. Сталина практически нет, этот злодей всегда казался Гроссману серым, как деревенский валенок. Но это же не семидесятые, а пятидесятые годы, какой там Штирлиц, Сталин еще жив. И начинается ад: вопли критиков, Твардовский резко отказывается печатать роман, роман крошат в капусту, переделывают, трижды меняют название. Но Гроссман не боится ничего: он входил в Майданек, Треблинку и Собибор вместе с войсками, он видел Шоа — холокост.

Твардовский потом к роману потеплел, а сначала спрашивал у Гроссмана, советский ли он человек. Гроссман пытался признать ошибки, писал Сталину, но унижаться он не умел, получилась угроза: напишу вторую часть, тогда вы увидите, где раки зимуют. Словом, он ждал ареста в том самом марте, когда случилось то, что он так победно провозгласил в самиздатовской, посмертной, «пилотной» ко второй части дилогии «Жизнь и судьба» повести «Все течет»: «И вдруг пятого марта умер Сталин. Эта смерть вторглась в гигантскую систему механизированного энтузиазма, назначенных по указанию райкома народного гнева и народной любви. Сталин умер беспланово, без указаний директивных органов. Сталин умер без личного указания самого товарища Сталина. Ликование охватило многомиллионное население лагерей. Колонны заключенных в глубоком мраке шли на работу. Рев океана заглушал лай служебных собак. И вдруг словно свет полярного сияния замерцал по рядам: Сталин умер! Десятки тысяч законвоированных шепотом передавали друг другу: „Подох... подох...“, и этот шепот тысяч и тысяч загудел, как ветер. Черная ночь стояла над полярной землей. Но лед на Ледовитом океане был взломан, и океан ревел». Роман вышел, а Гроссман засел за вторую часть.

Индейка и копейка

Вторая часть называлась «Жизнь и судьба». Из нашей плачевной истории ХХ века нам известно, что судьба — индейка, а жизнь — копейка. Судьба — нечто недоступное, чуждое, праздничное, американское блюдо ко Дню благодарения. Советский работяга не мог не только попробовать индейку, он не мог и увидеть ее — разве что на картинке в дореволюционной книжице «Птичий двор бабушки Татьяны». Индейка падала сверху и била клювом в затылок советских гадких утят. Им не давали времени стать лебедями. А Гроссман успел. Он содрал с себя советский пух, эту мерзкую шкуру, даже семь шкур. Он пел лебединую песню, перекидывался в орла, он ястребом и соколом долбил своих жалких современников. Хищный лебедь-оборотень, птица Феникс, добровольно сгорающая на собственном костре.
А что жизнь — копейка и для Третьего рейха, и для IV Интернационала, знали все, кто ходил под свастикой или под серпом и молотом с красной звездой. Закончив свой потрясающий труд, Гроссман в 1961 году стал штурмовать замерзающие перед ним от ужаса оттепельные редакции. Твардовский прямо спросил: «Ты хочешь, чтобы я положил партбилет?» «Да, хочу», — честно ответил писатель. А ведь он мог жить припеваючи, получать ветеранский паек. Ему дали квартиру в писательском доме у метро «Аэропорт», чтобы удобнее было следить за его контактами. Из горячих рук НКВД и МГБ он перешел по эстафете в теплые руки КГБ — его недреманное око не выпускало писателя из виду. А у него был один из первых в Москве телевизоров, коллеги ходили посмотреть. И он увел от очередного мужа очередную жену. У Ольги кончились силы, она хотела отдохнуть и пожить для себя, а не носить передачи мужу-декабристу. Она заклинала его сжечь рукопись и даже пыталась отнести ее в КГБ (чистый Оруэлл: «Спасибо, что меня взяли, когда меня еще можно было спасти»). Они с сыном ели Василия Семеновича поедом, и если он не развелся, то из чистого благородства: хотел, чтобы его вдова получала литфондовскую пенсию. Он увел жену у Заболоцкого, Екатерину Васильевну Короткову. Вот она была как раз декабристкой. Они не расписывались, но она скрасила его последние годы, и ей он оставил на хранение рукопись повести «Все течет».

Дальше начинается чистый триллер. Трусливый Кожевников отдал роман в КГБ. КГБ захлопал крыльями и закудахтал: такое яичко ему Гроссман помог снести! Ордена, погоны, премии. Гроссмана не арестовали, арестовали роман.

Но коварный Гроссман всех перехитрил. Он заранее припрятал у друзей несколько экземпляров. Сделал вид, что отдал все, что было, даже забрал у машинисток пару штук. А КГБ устраивал обыски, перекапывал огороды. И это был 1961 оттепельный год! Они поверили, что захватили все.

Гроссман написал Хрущеву наглое письмо, требовал рукопись назад. Ходил к Суслову, наводил тень на плетень. Суслов сказал, что роман опубликуют через 250 лет. Но куда было этим сусликам, шакалам и хорькам до матерого серого волка, вышедшего за флажки! Русские писатели научились писать «в стол», а режиссеры — ставить фильмы «на полку». А. Платонов считал Гроссмана ангелом. Но наши ангелы не без рогов, они бодаются. Даже с дубом, как теленок Солженицына.

Судьба «Жизни и судьбы» и повести «Все течет» привела писателя к раку почки. Почку вырезали, метастазы пошли в легкие. Он умирал долго и мучительно, Оля и Катя ходили к нему по очереди, через день. В бреду ему чудились допросы, и он спрашивал, не предал ли кого. 15 сентября 1964 года он ушел, научившись писать слово «Бог» с заглавной буквы.

А триллер продолжился.
Андрей Дмитриевич Сахаров в собственной ванной переснял «Жизнь и судьбу» и «Все течет» на фотопленку. Владимир Войнович бог знает в каком месте переправил ее на Запад. В 1974 году переправил, и в 1980-м ее напечатали в Лозанне, а в 1983-м — в Париже. В Россию Гроссман вернулся в 1988 году. Вернулся судией. Книги из нашего скорбного придела — это и был российский Нюрнберг.

Без политических деклараций Гроссман доказал, что фашизм и коммунизм тождественны. Концлагеря шли на концлагеря, застенок воевал против застенка. Гестаповец Лисс называл старого большевика Мостовского своим учителем, советское подполье в немецком концлагере жило по сучьим законам СССР: харизматического лидера пленных майора Ершова суки-подпольщики отправили в Бухенвальд, на верную смерть, потому что он был беспартийный, из раскулаченных. Комиссар Крымов только на Лубянке вспомнил, что помог в 1938-м посадить друга, немецкого коммуниста. С помощью Гроссмана мы совершаем экскурсию в газовую камеру и умираем вместе с хирургом Софьей Осиповной и маленьким Давидом. А потом умираем с тысячами детей, медленно умираем от голода в голодомор на Украине. Это было куда дольше. Гроссман готов простить тех, кто предавал в застенке, но не собирается списывать грехи с тех, кто вместо зернистой икры «боялся получить кетовую». «Подлый, икорный страх». Его вердикт: дети подземелья, весь XX век, и немцы, и русские. Морлоки, уже не люди. Он понял, что свобода не только в Слове, но и в деле: шить сапоги, печь булки, растить свой урожай. Это теперь называется «рыночная экономика». Он понял, что «буржуи», «кулаки», лавочники, середняки были правы. Это тогда только Солженицын понимал. Заговор. Заговор русской литературы против русской чумы.
Нобелевскую премию не дают посмертно, иначе русские писатели и поэты разорили бы Нобелевский комитет.

Leonid Gekhman
 
ПримерчикДата: Вторник, 13.11.2012, 10:29 | Сообщение # 128
дружище
Группа: Друзья
Сообщений: 410
Статус: Offline
сильный был человек Гроссман и не из пугливых...его произведение-роман века, а фильм - жалкая пародия на искусство, похоже по заказу делали, как в старые времена...
 
ПинечкаДата: Понедельник, 19.11.2012, 07:27 | Сообщение # 129
мон ами
Группа: Администраторы
Сообщений: 1095
Статус: Online
судьба таланта-страничка прошлого...

http://www.pseudology.org/evrei/ChukovskayaBronstein.htm
 
shutnikДата: Понедельник, 26.11.2012, 15:28 | Сообщение # 130
дружище
Группа: Друзья
Сообщений: 393
Статус: Offline
и ещё об одном таланте прошлых лет:

http://7days.ru/caravan/2011/7/573878/1
 
МарципанчикДата: Вторник, 04.12.2012, 09:15 | Сообщение # 131
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 356
Статус: Offline
Жизнь и смерть веселого человека

Впервые я наткнулся на это имя, читая воспоминания Сергея Волконского (бывшего директора императорских театров) о революционных годах:
«Один случай мне рассказывали. Был в Москве приговорён к расстрелу некто Виленкин. В то время расстреливали в Петровском парке.
Когда его поставили, тот, кто командовал расстрелом, вдруг узнаёт в нём своего бывшего товарища. Он подходит к нему проститься и говорит:
– Уж ты, Саша, извини их, если они не сразу тебя убьют: они сегодня в первый раз расстреливают.
– Ну, прости и ты меня, если я не сразу упаду: меня тоже сегодня в первый раз расстреливают...»
Дорогого стоит, когда человек не теряет юмора перед расстрельным взводом, подумал я тогда и наверняка забыл бы не слишком приметную фамилию, если бы по случайности вскоре не наткнулся на нее опять в мемуарах гусара Владимира Литтауэра.
Тот влюбленно пишет о солдате своего полка Виленкине, «романтике и поэте», который сочинял веселые стихи и отличался невероятной храбростью - получил семь из восьми возможных наград, причем от восьмой несколько раз отказывался, чтобы не слишком выделяться...
Литтауэр, сам бравый офицер, с восхищением рассказывает, как весельчак, получив рану, начал немедленно сочинять стишок про это героическое событие, или как под ураганным огнем, когда все ждали смерти, Виленкин предложил полковнику шоколадку и был послан к черту.
Тут я заинтересовался этим шутником всерьез.
Оказалось, что человек он довольно известный: его поминают Роман Гуль, Ходасевич, Солженицын - и все самым приязненным образом.
(В «Википедии», кто заинтересуется, есть отсылки на две хорошие и подробные биографические статьи).
Знакомьтесь: нестандартный гусар Александр Абрамович Виленкин

Почему нестандартный – понятно, да?
Еврей, и вдруг гусар. Чуднó.
С чего вдруг иудея, студента-белоподкладочника, сына купца первой гильдии, понесло в кавалеристы, совершенно непонятно.
Семья была богатая, интеллигентная. Александр закончил с медалью (по тем временам большая редкость для еврея) знаменитую Царскосельскую гимназию, классным наставником у него был замечательный поэт Иннокентий Анненский.
А потом, уйдя из Петербургского университета, зачем-то поступил вольноопределяющимся в Сумский гусарский полк. Вначале не знал, с какой стороны к лошади подходят, но потом освоил все кавалерийские премудрости и стал любимцем полка.
Ставил смешные спектакли, однополчане распевали сочиненные им песенки.
Офицерского звания не выслужил – для этого требовалось сначала креститься.
Виленкин был нерелигиозен, но менять вероисповедание не пожелал.
Всякий человек русского воспитания, но еврейской крови оказывался тогда перед серьезным искушением: прими христианство, и все двери перед тобой откроются.
Но чувство собственного достоинства мешало пойти на сделку с совестью. Уверовал – тогда да, а просто так, на холодную голову, стыдно...
Старший брат Александра, крупный дипломат, повел себя точно так же: редкий случай, когда чиновник получил генеральский чин, дававший права потомственного дворянства, но дворянином так и не стал по причине «неправильной» веры...
Отслужив в кавалерии, Александр окончил юридический факультет и стал адвокатом. Участвовал во многих политических процессах, считался блестящим судебным оратором.
Правда, репутации серьезного юриста несколько мешали слишком живой нрав и чрезмерное увлечение модой - Виленкин слыл первым московским щеголем.
Война застала его в столице дендизма, Лондоне, где Александр вполне мог бы спокойно досидеть до конца войны, но уже через три недели он на фронте, в прежнем полку, связь с котороым не терял все минувшие годы.
Несколько раз был ранен, заслужил полный «георгиевский бант», но так и оставался унтер-офицером. Лишь после Февральской революции, отменившей дискриминацию, Виленкин получил первую звездочку, а к осени имел уже четыре.

Боевые награды, отсутствие какого бы то ни было заискивания перед толпой, а главное – ораторское остроумие сделали Виленкина очень популярным среди солдат.
Его выбрали председателем армейского солдатского комитета (то есть на должность, стоявшую вровень с командармом).
И это при том, что Виленкин был членом непопулярной на фронте кадетской партии и вообще сторонником строгой дисциплины.
После развала фронта Александр стал одним из руководителей «Союза евреев-воинов», объединявшего евреев-ветеранов.
Большевики объявили, что Россия выходит из войны, и многие члены Союза хотели уехать, чтобы сражаться дальше в рядах английской армии.
Однако Виленкина больше волновала судьба России. Он вступил в подпольный «Союз защиты Родины и Свободы», где возглавил кавалерийский центр.
В мае 1918 года, после доноса, чекисты арестовали офицеров, входивших в эту организацию. Виленкина взяли не сразу, он мог бежать, но задержался, чтобы уничтожить документы, которые могли бы выдать товарищей, и упустил время.
Сидел он в Таганской тюрьме,
где сильно облегчал жизнь товарищам по несчастью: обучал их английскому, помогал выстраивать линию защиты, устраивал шахматные турниры, выпускал юмористическую газету и даже затеял какое-то кабаре.

Большевики долго не решались его расстрелять – многие из них помнили, как при старом режиме он защищал их в суде.
Сам Дзержинский распорядился Виленкина не трогать – но и не выпускать.
На следствии участники заговора вели себя по-разному. Многие выдавали сообщников...
Виленкин не назвал ни одного имени.
Как-то раз ему объявили, что смертный приговор вынесен и завтра будет приведен в исполнение. Он написал прощальное стихотворение:
От пуль не прятался в кустах.
Не смерть, но трусость презирая,
Я жил с улыбкой на устах
И улыбался, умирая.


Виленкина поставили перед ямой, дали залп в воздух – оказывается, это была попытка побудить его к даче показаний. Не сработало. (Значит, в Петровском парке его все-таки расстреливали не в первый раз, опыт уже имелся).
Чекистские цирлихи-манирлихи со следствием и прочими юридическими формальностями закончились, когда был объявлен «красный террор».
Тут уж не помог и запрет Дзержинского.
5 сентября 1918 года, в первый же день массовых казней, Виленкина увезли расстреливать, теперь уже по-настоящему.
Как он вел себя перед смертью, мы знаем. Это была не бравада, а всё то же ЧСД (чувство собственного достоинства).
В прощальном письме сестрам Александр шутить не пытается: «Тяжело умирать, когда вся жизнь не прожита, когда многое еще впереди и три года войны остались позади – но я не боюсь смерти и буду спать так же спокойно, как и каждую ночь… Моя совесть чиста, поскольку я никогда не совершал бесчестных поступков и, смотря в лицо смерти, не поддался соблазну купить себе жизнь за счет других».

Борис Акунин
P.S.
Те, кто читал мой роман «Аристономия», знают, что у меня большие проблемы с выбором моей стороны на Гражданской войне. Обе стороны мои - и не мои. И красные, и белые вызывают у меня сложное чувство, в котором восхищение смешивается с отвращением, и всех жалко.
Поэтому история, которую я вам рассказал, не про героического борца с большевистской чумой.
Это история про редкую и драгоценную вещь - легкое, ненатужное мужество. Таких людей очень мало, они почти всегда гибнут молодыми. Без них жить на свете было бы тошнее и страшнее.
 
shutnikДата: Четверг, 06.12.2012, 14:19 | Сообщение # 132
дружище
Группа: Друзья
Сообщений: 393
Статус: Offline
Как это было...- Пол Брегг

http://www.vokrugsveta.ru/vs/article/6847/
 
papyuraДата: Понедельник, 10.12.2012, 13:16 | Сообщение # 133
мон ами
Группа: Администраторы
Сообщений: 1039
Статус: Offline
Забавная история из жизни Чарли Чаплина

Чарли Чаплин как-то ехал в Нью-йоркской подземке (представьте себе, в те времена это не считалось зазорным!), а когда добрался домой... с удивлением обнаружил у себя в кармане дорогие золотые часы.
Весь вечер актер пытался понять, каким образом эта вещь могла попасть в карман его пиджака. Так и найдя ответа, на следующий день он отнес их в полицейский участок, а вечером получил анонимное письмо, в котором говорилось:
«Дорогой, мистер Чаплин! Я – профессиональный карманник. Вчера в метро мне удалось вытащить из одного кармана прекрасные золотые часы. Увидев Вас в вагоне, я не смог удержаться от соблазна сделать Вам подарок, так как являюсь Вашим большим поклонником....»
Ситуация прояснилась, однако старания нью-йоркских полицейских не увенчались успехом: карманный воришка пойман не был...
Поиски настоящего владельца украденных часов тоже оказались безрезультатными, поэтому в полиции решили вернуть злополучные часы Чарли Чаплину.
Эта пикантная история, ввиду своей нетривиальности, получила в прессе широкую огласку, но ...спустя некоторое время Чаплин получил еще одно письмо без подписи и без адреса отправителя:
«Дорогой, мистер Чаплин!
Несколько месяцев назад, в метро, у меня украли золотые часы. Я был страшно расстроен, но на днях в газете мне встретилась заметка, в которой рассказывалось, как вор-карманник подарил украденные часы Вам.
Я тоже являюсь большим почитателем Вашего таланта, поэтому от себя лично посылаю Вам к этим часам золотую цепочку».
 
АфродитаДата: Среда, 19.12.2012, 21:55 | Сообщение # 134
Группа: Гости





Над Бабьим Яром памятников нет.
Крутой обрыв, как грубое надгробье.
Мне страшно.
Мне сегодня столько лет,
как самому еврейскому народу.

Мне кажется сейчас -
я иудей.
Вот я бреду по древнему Египту.
А вот я, на кресте распятый, гибну,
и до сих пор на мне - следы гвоздей.
Мне кажется, что Дрейфус -
это я.
Мещанство -
мой доносчик и судья.
Я за решеткой.
Я попал в кольцо.
Затравленный,
оплеванный,
оболганный.
И дамочки с брюссельскими оборками,
визжа, зонтами тычут мне в лицо.
Мне кажется -
я мальчик в Белостоке.
Кровь льется, растекаясь по полам.
Бесчинствуют вожди трактирной стойки
и пахнут водкой с луком пополам.
Я, сапогом отброшенный, бессилен.
Напрасно я погромщиков молю.
Под гогот:
"Бей жидов, спасай Россию!"-
насилует лабазник мать мою.
О, русский мой народ! -
Я знаю -
ты
По сущности интернационален.
Но часто те, чьи руки нечисты,
твоим чистейшим именем бряцали.
Я знаю доброту твоей земли.
Как подло,
что, и жилочкой не дрогнув,
антисемиты пышно нарекли
себя "Союзом русского народа"!
Мне кажется -
я - это Анна Франк,
прозрачная,
как веточка в апреле.
И я люблю.
И мне не надо фраз.
Мне надо,
чтоб друг в друга мы смотрели.
Как мало можно видеть,
обонять!
Нельзя нам листьев
и нельзя нам неба.
Но можно очень много -
это нежно
друг друга в темной комнате обнять.
Сюда идут?
Не бойся — это гулы
самой весны -
она сюда идет.
Иди ко мне.
Дай мне скорее губы.
Ломают дверь?
Нет - это ледоход...
Над Бабьим Яром шелест диких трав.
Деревья смотрят грозно,
по-судейски.
Все молча здесь кричит,
и, шапку сняв,
я чувствую,
как медленно седею.
И сам я,
как сплошной беззвучный крик,
над тысячами тысяч погребенных.
Я -
каждый здесь расстрелянный старик.
Я -
каждый здесь расстрелянный ребенок.
Ничто во мне
про это не забудет!
"Интернационал"
пусть прогремит,
когда навеки похоронен будет
последний на земле антисемит.
Еврейской крови нет в крови моей.
Но ненавистен злобой заскорузлой
я всем антисемитам,
как еврей,
и потому -
я настоящий русский!

Можно смело сказать, что стихотворение "Бабий Яр" было эпохальным, так как отчётливо разделило общество на два лагеря: русских антисемитов и настоящиих русских, среди которых был весь цвет русской науки и культуры. Стихотворение и полемика вокруг него (с пламенными стихами в защиту Евтушенко выступили С. Кирсанов, К. Симонов, М. Алигер, И. Эренбург и другие) в большой мере способствовали возникновению и углублению самосознания значительной части советских евреев.
Но всё происшедшее оказало огромное влияние и на самого поэта: он понял суть лживой и грязной системы, в которой жил: сколько раз слышал он о братской дружбе народов СССР
.
В результате всё это оказалось демагогией и фикцией.

Как я веровал глупо и чисто,
Но безжалостно, наповал
Коммуниста-идеалиста
Коммунизм во мне убивал.
Я устал от лакейской породы
И махания кулаков
"А з-за ск-колько ты Р-родину продал?"
Так и дёргался Михалков.


В этом году, точнее - вчера, исполнился 51 год со дня публикации стихотворения Евгения Евтушенко "Бабий Яр".
Полагаю, что в истории человечества не было других поэтических строк, которые нашли бы такой немедленный и широкий отклик во всем мире, как эти строки Евтушенко.

Да и много ли было в истории стихов, которые бы запечатлевались в камне, после которых создавались памятники, причем на разных континентах.
Памятник в Киеве, строки на английском языке перед музеем Холокоста в Вашингтоне.
Как-то в беседе с Евгением Александровичем в эфире он сказал мне, что жизнь подарила ему такую прижизненную славу, которая не выпадала на долю поэтов гораздо лучших, чем он.
Поэту трудно зазнаться, достаточно ему вспомнить Данте, Шекспира, Пушкина. Но какая была самая большая аудитория у этих великих поэтов? Могли ли они мечтать об открытых стадионах, собирающих десятки тысяч любителей поэзии? Конечно, наше время другое, газеты, журналы, радио, телевидение, интернет.
Но были ли в наши благословенные дни стихи, о которых сразу заговорил весь мир так, как о стихах Евтушенко?
В эфире я высказал свое мнение, что в XX веке в мире было два самых знаменитых стихотворения. Это не значит, что они были лучшими, написанными в прошлом веке. Потому что на этот счет у каждого свои критерии и приоритеты, и трудно сравнивать художественные произведения.
Но если измерять по степени воздействия на людей, по откликам, то, несомненно, такими стихами были, на мой взгляд, "Если" Киплинга, стихи, написанные великим английским писателем и поэтом в 1910 году, ставшие своего рода поэтическим завещанием Киплинга и "Бабий Яр", написанный в году 1961-м.
Помню, многие радиослушатели возражали, приводили имена Ахматовой, Мандельштама, Цветаевой и некоторых других поэтов. При всем уважении к ним, ни одно из их стихотворений не вызывало такого волнения в обществе, таких противоречивых откликов, не попадало на первые страницы газет в десятках стран мира. Да и кто когда-либо за пределами России слышал имена этих поэтов, кроме литературоведов и весьма немногих любителей поэзии.
А стихотворение Евтушенко стало откровением.
Я никогда не забуду этот день, когда мой отец пришел домой с номером "Литературной газеты" в руке. На лице его было что-то вроде ошеломления — как такое могло быть напечатано. Я никогда не забуду слез моей матери, когда она читала эти стихи.
Нынешние молодые люди, знакомясь с этим стихотворением, может, и не поймут, каким неожиданным глотком свежего воздуха было оно для нас. Они не поймут, потому что, к счастью, не знают, что значит целиком и полностью поддерживать мудрую политику партии и правительства, что значат слова
"ленинская национальная политика", что такое жесточайшая цензура, и не подозревают, что для того, чтобы поехать отдыхать в Болгарию, надо было проходить месткомы, парткомы и райкомы и отвечать на вопросы членов разных партийных комиссий на предмет выяснения степени идеологической подготовленности и зрелости.
Говорят, у каждой книги есть своя судьба, своя история. Во время одной из наших бесед с Евгением Александровичем в эфире я спросил у него — а какова история "Бабьего Яра"?
Как же случилось, что вопреки логике той жизни, было все это опубликовано в те наши жесткие, суровые времена?
Скажу вам, что написать такие стихи было легче, чем напечатать. За напечатанием этого стихотворения стоят конкретные люди, которые взяли на себя смелость это сделать...

Еще до приезда в Киев я был на строительстве Каховской ГЭС и познакомился там с молодым писателем Анатолием Кузнецовым, который работал в многотиражке. Он мне очень подробно рассказал о Бабьем Яре. Он был свидетелем того, как людей собирали, как их вели на казнь. Он тогда был мальчиком, но хорошо все помнил. Я ему сказал, что сейчас собираюсь в Киев и попросил его туда приехать, чтобы он сводил меня на Бабий Яр.
Когда мы туда пришли, то я был совершенно потрясен тем, что увидел. Я знал, что никакого памятника там нет, но я ожидал увидеть какой-то памятный знак или какое-то ухоженное место.
И вдруг я увидел самую обыкновенную свалку, которая была превращена в такой сэндвич дурнопахнущего мусора. И это на том месте, где в земле лежали десятки тысяч ни в чем неповинных людей, детей, стариков, женщин.
На наших глазах подъезжали грузовики и сваливали на то место, где лежали эти жертвы, все новые и новые кучи мусора.
Я спросил Анатолия, а почему сейчас такой заговор молчания вокруг этого места? Во время войны Илья Эренбург написал стихи, Лев Озеров написал очень хорошие стихи, а почему сейчас такой заговор молчания?
Анатолий Кузнецов сказал, что есть много причин. Ведь примерно 70 процентов людей, что участвовали в этих зверствах, это были украинские полицаи, сотрудничавшие с фашистами, и немцы им предоставляли всю самую черную работу по убийствам. Поэтому это считается как бы подрывом престижа украинской нации. Я ему сказал, что ведь у нас же тоже были предатели. Говорить о них не считается подрывом нации, это считается очищением нации от тех преступлений, которые совершались. Он сказал — а вот ты попробуй объяснить это этим людям. И потом, зачем им героизировать ту нацию, которая опять подозревается во всех грехах?
Вы помните, что это было вскоре после того, как были вспышки антисемитизма, когда убили Михоэлса, когда арестовали очень много еврейских интеллигентов, затем раскручивалось "дело врачей".
Я был настолько устыжен тем, что я видел, что я этой же ночью написал стихи...
Потом я их читал украинским поэтам, среди которых был Виталий Коротич, и читал их Александру Межирову, позвонив в Москву.
И уже на следующий день в Киеве хотели отменить мое выступление. Пришла учительница с учениками, и они мне сказали, что они видели, как мои афиши заклеивают. И я сразу понял, что мои стихи уже известны органам.
Очевидно, когда я звонил в Москву, подслушали или, когда я читал их украинским поэтам, был среди них какой-то стукач и было доложено, что я буду на эту запрещенную тему читать стихи.
Мне пришлось пойти в ЦК партии Украины и просто пригрозить им, что если они отменят мой концерт, я буду расценивать это как неуважение к русской поэзии, русской литературе, русскому языку.
Я им, конечно, не говорил, что я собираюсь еще кое-что предпринять.
Но они прекрасно это знали и решили не связываться со мной и дали мне возможность прочитать это стихотворение.
Я его впервые исполнил публично. Была там минута молчания, мне казалось, это молчание было бесконечным...
Там маленькая старушка вышла из зала, прихрамывая, опираясь на палочку, прошла медленно по сцене ко мне. Она сказала, что она была в Бабьем Яру, она была одной из немногих, кому удалось выползти сквозь мертвые тела. Она поклонилась мне земным поклоном и поцеловала мне руку..
Мне никогда в жизни никто руку не целовал.
— Концерт вам разрешили. А дальше, как с печатанием?
— Я поехал к Косолапову в "Литературную газету". Я знал, что он был порядочный человек. Разумеется, он был членом партии, иначе он не был бы главным редактором. Быть редактором и не быть членом партии — было невозможно.
Вначале я принес стихотворение ответственному секретарю. Он прочитал и сказал, какие хорошие стихи, какой ты молодец. И спросил — ты можешь мне оставить это стихотворение, ты мне прочитать принес?
Я говорю — не прочитать, а напечатать. Он сказал — ну брат, ты даешь.
Тогда иди к главному, если ты веришь, что это можно напечатать.
Я пошел к Косолапову. Он в моем присутствии прочитал стихи и сказал с расстановкой — это очень сильные и очень нужные стихи. Ну, что мы будем с этим делать? Я говорю, как что, печатать надо.
— Обычно когда говорили — сильные стихи, потом после этого добавляли — но печатать их сейчас нельзя, не так нас поймут.
— Да. Он размышлял и потом сказал — ну, придется вам подождать, посидеть в коридорчике. Мне жену придется вызывать. Я спросил — зачем это жену надо вызывать? Он говорит — это должно быть семейное решение.
Я удивился — почему семейное? А он мне — ну как же, меня же уволят с этого поста, когда это будет напечатано. Я должен с ней посоветоваться. Идите, ждите. А пока мы в набор направим.
Направили в набор при мне.
— Он хорошо знал, конечно, нравы того времени, не сомневаясь, что его уволят. Увольнение грозило множеством неприятностей, выпадением из так называемой номенклатуры. И лишением всех благ, которые полагались номенклатуре — путевок в санатории, спецпайков и так далее...
— Да, так. И пока я сидел в коридорчике, приходили ко мне очень многие люди из типографии. Пришел старичок — наборщик. Принес мне чекушечку водки початую и соленый огурец с куском черняшки. Все поздравляли рабочие. Старичок этот сказал — держись, ты держись, напечатают, вот ты увидишь.
Потом приехала жена Косолапова. Как мне рассказывали, она была медсестрой во время войны, вынесла очень многих с поля боя. Такая большая, похожая на борца Поддубного женщина. И побыли они там вместе примерно минут сорок.
Потом они вместе вышли, и она подходит ко мне. Я бы не сказал, что она плакала, но немножечко глаза у нее были на мокром месте. Смотрит на меня изучающе и улыбается. И говорит — не беспокойтесь, Женя, мы решили быть уволенными...
Здорово, да. И я решил дождаться утра, не уходил. И там еще остались многие.
А неприятности начались уже на следующий день..
Приехал заведующий отделом ЦК, стал выяснять, как это проморгали, пропустили? Но уже было поздно. Это уже продавалось, и ничего уже сделать было нельзя.

А Косолапова действительно уволили?
— Да, конечно. Его уволили. Я же вам объяснял, что это был порядочный человек.
Кстати, он мне помог напечатать стихотворение "Наследники Сталина". Он сам не напечатал, а сказал, что кроме помощника Хрущева никто не поможет мне напечатать эти стихи...
— Какие были первые отклики на "Бабий Яр"?
— В течение недели пришло тысяч десять писем, телеграмм и радиограмм даже с кораблей. Распространилось стихотворение просто как молния. Его передавали по телефону. Тогда не было факсов. Звонили, читали, записывали. Мне даже с Камчатки звонили. Я поинтересовался, как же вы читали, ведь еще не дошла до вас газета. Нет, говорят, нам по телефону прочитали, мы записали со слуха. Много было искаженных и ошибочных версий. А потом начались нападки официальные.

Появилось стихотворение Маркова, начинавшееся словами:
Какой ты настоящий русский,
Когда забыл про свой народ?
Душа, как брючки, стала узкой,
Пустой, как лестничный пролет.


— Несколько высказываний из прессы того времени, чтобы читатели лучше представляли атмосферу тех лет. Это все высказывания литературных генералов того времени.
Сейчас их никто не помнит, а в то время они были весьма влиятельны, от них многое зависело, они считали себя властителями судеб.
"Почему же сейчас редколлегия всесоюзной писательской газеты позволяет Евтушенко оскорблять торжество ленинской национальной политики такими сопоставлениями и "напоминаниями", которые иначе, как провокационные, расценить невозможно? Источник той нестерпимой фальши, которой пронизан его "Бабий Яр" — очевидное отступление от коммунистической идеологии на позиции идеологии буржуазного толка. Это неоспоримо".
"Евтушенко — человек очень необразованный и вообще, и в смысле марксистского образования, марксистского мировоззрения". "Евтушенко выступает с позиций определенной философии, которая расходится с тем, чему нас учит партия".
"А то, что произошло с Евтушенко, если говорить всерьез, по-мужски — а мы здесь в большинстве старые солдаты — это же сдача позиций. Это значит уступить свой окоп врагу".
"Бабий Яр. Это что? Стихи, порожденные пролетарским интернационализмом? Советским патриотизмом? Нет, это стихи, работающие против дружбы народов, оскорбляющие советский патриотизм, оскорбляющие русский народ, возглавивший разгром фашизма в годы Отечественной войны.
Можно ли на этих стихах учить молодежь коммунизму? Нельзя. Они работают против коммунизма".


А вот то, что в те времена называлось голосом народа:
"Я еврей по национальности и должен честно признаться, что мне понравилось стихотворение "Бабий Яр". Но когда я прочел послание Б.Рассела Н.С.Хрущеву, я понял, на чью мельницу льют воду авторы подобных произведений. Ведь падкой на сенсации буржуазной прессе они дают отличный повод поупражняться в клевете на нашу страну".
Вот такие вот пассажи.
— Были статьи, в которых меня обвиняли в том, что я не упомянул ни словом русский народ, что и среди русских были жертвы. Там действительно были жертвы — украинцы и русские, те, кто пытался укрыть у себя евреев. Но я ведь не писал энциклопедию этого события. Это потом написал Толя Кузнецов, которому я сказал — ты должен написать этот роман. Он спросил — да кто же это напечатает? Я ему сказал, ты сначала напиши, я уверен, что это будет напечатано...
Словом, меня ругали за то, что я ничего не написал про русских, обвиняли во всех грехах.
Меня, написавшего к тому времени слова песни "Хотят ли русские войны", которую пели все, включая Никиту Сергеевича Хрущева, критиковавшего меня впоследствии за то, что я написал "Бабий Яр".
Я сам видел, как он пел песню "Хотят ли русские войны".
— А в мире какая была реакция?
— Невероятная. Это уникальный в истории случай. В течение недели стихотворение было переведено на 72 языка и напечатано на первых полосах всех крупнейших газет, в том числе и американских.
— А почему была такая реакция в СССР и в мире, чем вы это объясняете?
— Потому что это тема — антисемитизм — была табу, и все об этом знали.
Даже стихотворения Маяковского про антисемитизм, написанные в 20-х годах, не перепечатывались.

Когда наши советские лидеры выезжали за границу, им часто задавали вопросы — есть в СССР антисемитизм или нет?
Вот, например, Косыгину задали такой вопрос, он сказал, что все это преувеличено, что есть отдельные темные люди и прочее. Вот, я, например, премьер-министр Советского Союза, у меня некоторые из моих друзей евреи. И тут раздался оглушительный хохот...
Дело в том, что в Америке тогда был сильный расизм, и это была абсолютная логика расизма. Мол, у меня среди черных есть друзья.

И вдруг появляется из-за железного занавеса молодой человек, и он просто сказал простые человеческие вещи.
Ведь это были стихи не только против русского антисемитизма, это были слова против вообще антисемитизма, это был экскурс в историю.
И это тронуло очень многих людей. Кстати, вот эти 10 тысяч писем, их ведь большинство не евреи подписывали, писали люди самых разных национальностей. Но говорили и писали разное.
И действовали тоже по-разному. У меня на машине выцарапали слово "жид".
И меня милиция остановила и сказала, что у нас по Конституции запрещено оскорблять другие национальности, и вы не имеете права разъезжать по городу с такой надписью. А я им сказал — вы знаете, как сейчас трудно попасть на ремонт. Они пообещали мне помочь и действительно, закрасили эту надпись...
И самое главное чудо - позвонил Дмитрий Дмитриевич Шостакович.
Мы с женой сначала не поверили, думали, что это какой-то хулиган звонит, нас разыгрывает. Он меня спросил, не дам ли я разрешения написать музыку на мои стихи. Я сказал - ну, конечно, и еще что-то мямлил.
И он тогда сказал: "Ну, приезжайте тогда ко мне, музыка уже написана".
Это была первая запись.
У Максима Шостаковича есть эта первая запись "Бабьего Яра", когда Шостакович пел за хор и играл за оркестр. Максим говорит мне, знаете, Евгений Александрович, это совсем не профессиональная запись.
Но все равно я считаю, что это уникальная запись. Ее надо выпустить не как профессиональную запись, а как документ человеческий.
Ведь это было первое исполнение самой знаменитой симфонии XX века.


18 декабря 1962 года. Первый выход после финала 13-й симфонии ("Бабий Яр"). Д.Д.Шостакович и Евгений Евтушенко. Фото Виктора Ахломова.

Михаил Бузукашвили
 
отец ФёдорДата: Понедельник, 24.12.2012, 14:09 | Сообщение # 135
Группа: Гости





весьма интересно!
спасибо!
 
ВСТРЕЧАЕМСЯ ЗДЕСЬ... » С МИРУ ПО НИТКЕ » всякая всячина о жизни и о нас в ней... » воспоминания
Страница 9 из 26«1278910112526»
Поиск:

Copyright MyCorp © 2017
Сделать бесплатный сайт с uCoz