сегодня исполняется 95 лет со дня рождения талантливого оператора, режиссёра и композитора Петра Ефимовича Тодоровского
Пётр Ефимович родился в украинской глубинке - город Бобринец - в бедной еврейской семье. "Детство у меня было жуткое. Мы очень тяжело перенесли голод 1933 года. Мы со старшим братом и сестрой ходили по сараям и искали использованные веники, отмывали их до белизны, нарезали мелко и варили суп", - вспоминал режиссёр. Но это было не единственное испытание, уготовленное судьбой. В начале Великой Отечественной войны семью Тодоровских эвакуировали в Сталинград, где шестнадцатилетний Петя, ещё не окончивший школу, вместе с отцом разгружал уголь на электростанции... В конце 41-го из-за смещения линии фронта пришлось вновь переезжать, на этот раз в Саратовскую область (деревня Песчатый Мар)... В 1943 году молодой человек поступил в Саратовское военное училище. И через считанные месяцы его отправили в качестве командира миномётного взвода в Беларусь. Так Пётр оказался на передовой, принял участие в нескольких боевых операциях, в том числе взятии Берлина. Войну закончил у Шёнхаузена на Эльбе лейтенантом... В послевоенные годы проходил службу в гарнизоне Песочное под Костромой. В 49-ом уволился в запас и некоторое время работал на заводе стеклотары, параллельно доучиваясь в вечерней школе. Все эти нелёгкие годы молодой человек мечтал снимать фильмы. В будущую профессию Пётр Тодоровский влюбился на фронте, его покорила работа военных операторов, и он загадал - останется жив, обязательно освоит это ремесло. В 1949 году Тодоровский поступил на операторский факультет ВГИКа, в мастерскую Бориса Волчека. По окончании института в качестве кинооператора дебютировал на Кишиневской киностудии документальных фильмов в съёмках музыкальной картины "Молдавские напевы". Затем около десяти лет проработал оператором на Одесской киностудии, куда его пригласил Марлен Хуциев для создания "Весны на Заречной улице". Двумя годами позже они сняли фильм "Два Федора"...
В Одессе будущий режиссёр через объектив камеры наблюдал за работой будущих мэтров и уже в 1962 году вместе с Владимиром Дьяченко снял свой первый фильм. После этой картины Петр Тодоровский стал постановщиком, сценаристом и композитором собственных лент. Первая же самостоятельная режиссёрская работа Петра Ефимовича – военная мелодрама "Верность" с Владимиром Четвериковым и Галиной Польских – получила Венецианскую премию.
Драма "Фокусник" с Зиновием Гердтом и Евгением Леоновым особенно дорога Петру Ефимовичу: "Это одна из любимых работ, по сценарию прекрасного драматурга Александра Володина. Для меня это была большая удача и вместе с тем очень странный сценарий. Это притча про фокусника-чудака, который готов был отказаться от всех благ в жизни, лишь бы сохранить себя как личность. Чтоб свою линию жизни не марать".
В 1981 году на Мосфильме он снял фильм "Любимая женщина механика Гаврилова", пригласив на главные роли Гурченко и Шакурова. Длинный день из жизни 38-летней Маргариты Сергеевны начался с того, что её любимый мужчина, механик Гаврилов, не явился в ЗАГС. Маргарита ждёт Гаврилова, страдает, надеется и становится свидетельницей и участницей множества смешных и печальных историй – картина соткана из новелл, пронизанных неожиданными комедийными решениями, зорко подмеченными бытовыми подробностями. В ней есть и своеобразная кульминация - немой финал объяснения героини с механиком Гариловым, который появляется на экране лишь в самом конце... Двумя годами позже Пётр Тодоровский приступил к созданию знаменитого "Военно-полевого романа", позже номинированного на премию "Оскар" как лучший фильм на иностранном языке. Весь фильм – это пронзительный крик о том, что возвращаться с войны было даже сложнее, чем воевать, ведь именно возвращение к нормальной жизни очень многих людей и сломало. Режиссёр уточняет: "На фронте ты могла быть королевой, как героиня Андрейченко, а после войны была вынуждена продавать пирожки. Это было самое страшное и самое печальное. Устраивали парады пышные, выдавали ордена, приёмы давали, а калеки на рынках жили".
После военной драмы Тодоровский обратился к жанру трагикомедии – снял ленту "По главной улице с оркестром". Это трогательная история взаимоотношений скромного преподавателя Василия Павловича и его взрослой дочери Ксении, неожиданно открывающих для себя внутренний мир друг друга. В картине играли: Олег Борисов, Лидия Федосеева-Шукшина, Марина Зудина, Валентин Гафт, Игорь Костолевский, Валентина Теличкина, Олег Меньшиков, Людмила Максакова, Александр Лазарев (ст.), Светлана Немоляева. В конце 80-х вышел один из лучших фильмов Петра Тодоровского – "Интердевочка", ставший первым отечественным кинематографическим произведением на подобную тему. Картина была снята по одноименной повести Владимира Кунина, имела оглушительный успех и получила множество наград на престижных кинофестивалях. О создании драмы режиссёр рассказывает: "Я, когда начал работать, подумал, что ... ничего не знаю про этих женщин. Как, почему они ушли в эту жизнь, почему они стали путанами? И мне стали приводить на Мосфильм московских женщин этого порядка, и они мне очень с удовольствием и подробно рассказывали про свою жизнь... Все ждали "клубничку", все ждали, что там будет масса эротических сцен. А я хотел снять фильм о нелёгкой судьбе молодой женщины, которая не могла себя у нас в Советском Союзе реализовать".
На роль главной героини, Татьяны, пробовалось множество отечественных звёзд, но Петр Ефимович остановил свой выбор на Елене Яковлевой: "Лену утвердили с огромным трудом. Бытовало ложное представление, что путана должна быть красавицей с округлыми формами, секс-бомбой. Когда ко мне привели худенькую девушку в странной шапочке, которая скромно присела на стул и скрутила ноги восьмеркой, я пришёл в недоумение. Кто это? Её раздеть - там одни кости! Но уже с первой-второй репетиции я понял, что это - Танька. Лена Яковлева - тончайшая актриса, она заводилась с пол-оборота, предлагала, впитывала в себя. Она и как женщина понимала какие-то вещи больше меня, что пошло фильму только на пользу".
Нашумевшая мелодрама "Анкор, еще анкор!" добавила в копилку Петра Тодоровского несколько престижных кинематографических наград. Комедийная драма про жизнь маленького провинциального гарнизона. Действие происходит после войны - тут всё на виду: семейные ссоры, любовь, смерть, предательство, человеческая подлость и трусость. Это фильм про людей, которые выиграли войну.
И снова в картине играл потрясающий актёрский ансамбль: Валентин Гафт, Ирина Розанова, Евгений Миронов, Елена Яковлева, Лариса Малеванная, Сергей Никоненко, Владимир Ильин, Андрей Ильин. Тодоровский – "Я снимал фильм о любви. О лейтенанте, который влюбился в молодую, красивую жену полковника. Полковник живёт между молотом и наковальней; у него две жены – старая, с довоенных лет, и молодая, которую он встретил на фронте и в которую влюбился без памяти. И угрызения совести, и мучительные сомнения, и косые взгляды окружающих. Разрубить этот узел может только выстрел в висок. Советская армия показана очень хорошо. Я пожил в этих военных городках после войны, я рассказал только маленькую часть этой замкнутой жизни в военных городках, в тайге"...
В середине 90-х режиссер снял ещё два фильма с одной из своих любимых актрис Еленой Яковлевой – социальную драму "Какая чудная игра" и лирическую картину "Ретро втроём". А новый век в творчестве Петра Ефимовича ознаменовался трагикомедией "Жизнь забавами полна", военной лентой "В созвездии быка".
В 2008 году на экраны вышла последняя работа мастера, и снова о войне – драма "Риорита". Фильм, по словам автора, посвящён "людям, которые пережили оккупацию и затем с Советской армией шли на фронт". Герои картины - отец и трое сыновей - становятся жертвами не пули, а профессионального провокатора, "сочетающего личную корысть с партийной бдительностью".
Режиссер делится: "Я фильм "Риорита" снял за 39 смен — 20 ночных и 19 дневных, вот и всё. Такая спешка. Денег не было, и если бы мы остановились, то актёры ушли бы в другие картины, расползлась бы съёмочная группа. Там, конечно, есть накладки очень обидные. И самое главное, что один из важнейших эпизодов я придумал уже тогда, когда всё было закончено"...
Война стала главной темой режиссера: "Это одно из сильнейших впечатлений, которое осталось в памяти. Меня война держит, не отпускает. Я только отойду на шаг к другой теме, как всё равно возвращаюсь к ней. И потом, я же снимал не про войну, а про людей на войне. Меня только это интересует".
Петр Ефимович Тодоровский умер 24 мая 2013 году на 88 году жизни. Похоронен на Новодевичьем кладбище.
В 2015 году жена режиссера, Мира Тодоровская, завершила его последнюю работу - сняла драму "В далеком сорок пятом... Встречи на Эльбе". Сценарий фильма был написан Петром Ефимовичем незадолго до смерти и повествует о встрече русских с американцами на берегах Эльбы8 мая 1945 года. Прототипом главного героя является сам Тодоровский.
Возможно, творческая судьба режиссёра и сценариста Тодоровского сложилась бы иначе, не окажись он в далеком 1970-ом по другую сторону камеры. Именно тогда Пётр Ефимович дебютировал как актёр, сыграв одну из главных ролей в фильме Марлена Хуциева "Был месяц май". Позже Григорий Чухрай пригласил его в эпизод драмы о войне "Трясина". В начале 2000-х Андрей Кавун по автобиографической повести Петра Тодоровского "Вспоминай - не вспоминай" снял сериал "Курсанты", где мэтру досталась небольшая роль второго плана.
Особое место в жизни и творчестве Петра Ефимовича всегда занимала музыка, которой он увлекался с детства. Не имея музыкального образования, он написал темы и песни ко многим своим фильмам: "После военно-полевого романа, во всех картинах я сочиняю мелодии. Я их сочиняю во время написания сценария".
Тодоровский мастерски играл на гитаре и очень часто в его лентах звучит именно она: "Гитара в моей жизни играет огромную роль – я отдыхаю душой, когда мне очень грустно, печально, я сажусь и начинаю… Иногда она мне помогает придумать сцену". В 1999 году вместе с исполнителем авторской песни Сергеем Никитиным Пётр Ефимович записал компакт-диск "Ретро вдвоём". Супруга Тодоровского Мира Григорьевна, ставшая его верной подругой и музой по жизни, – по специальности инженер-лейтенант морского флота – занялась продюсированием и создала собственную независимую студию "Мирабель", на которой были сняты фильмы: "Анкор, еще анкор!", "Какая чудная игра", "Ретро втроём" и некоторые другие...
Сын Тодоровских - Валерий – не менее известный кинорежиссёр и сценарист ... среди его работ – "Оттепель", "Стиляги", "Страна глухих".
ИЗ ИНТЕРВЬЮ
О ВОЙНЕ "Вообще о войне говорить очень сложно, потому что далеко мы отошли от нее. Тем не менее, конечно, для таких людей, как я, она является определенным пунктом, стержнем моей жизни. Во-первых, я был молодым мальчиком, парнем. И вот это ощущение молодости, когда в молодости очень легко переносить трудности, и в молодости легко быть счастливым - мы вспоминаем в этом смысле. Четыре года войны, там было все – там была война, там была смерть, там было предательство, там были бездарные командиры, там была любовь".
ОБ АКТЁРСКОЙ И РЕЖИССЁРСКОЙ ПРОФЕССИЯХ "Актёр – единственный, через которого режиссёр может с вами поговорить. И чем талантливее этот актёр, тем вам интереснее смотреть кино. А если попадается бездарный, то это – катастрофа...
Хороший актёр тратится, не думайте, что так просто. И театральный актёр тем более, особенно на премьерных спектаклях – они тратятся очень серьёзно. Плохой актёр иллюстрирует свои чувства, хороший тратится – он живёт, он переживает, он мучается, он плачет по-настоящему. А плохому актёру капают глицерин в глаза".
"Это тяжелая профессия – актер. После того, как я снялся и оказался в шкуре актёра, я должен вам признаться, что к актёрам стал относиться совершенно по-другому".
"Одно из главных качеств режиссёра – это любить артиста. Мне в этом смысле очень повезло, потому что я снимал замечательных актеров. Я могу назвать Евгения Леонова, Евгения Евстигнеева, Олега Борисова, Инну Чурикову, Елену Яковлеву, Гурченко – обойма очень мощная. Они мне доставили огромное удовольствие. Было большим счастьем общаться с такими талантливыми людьми на съёмочной площадке и в жизни".
"Профессия режиссёра - это повседневный, изнурительный труд… Это круглосуточно, это целый день снимаешь, а ночью думаешь, что и как снимать".
"Я - человек интуитивного склада и особенно не задумываюсь, мне нравится эта идея — я её снимаю. А ставить перед собой вопрос: "про что это кино?"… Про жизнь".
"Любовь – это главная тема в искусстве. И, вообще, человек – это единственный предмет, грубо выражаясь, который подлежит рассмотрению в искусстве. Самое интересное, что может быть в искусстве – это человек, его характер, его переживания, его радости, мечтания, фантазии".
"Если вы вспомните мои военные фильмы, там никакой стрельбы, никаких атак, никакой войны почти нет. Я не снимаю про войну, я снимаю про людей на войне".
О ЖИЗНИ "Я прожил счастливую жизнь — при всех сложностях и неприятностях, которые случаются со всеми. Во-первых, я снимал всё, что я хочу. Во-вторых, я очень люблю заниматься музыкой . В-третьих, я писал и пишу сценарии, и очень доволен, что получил на международном фестивале в Токио приз за лучший сценарий (по "Анкору"). Ив Монтан мне его вручал — это был такой кайф! Я ведь не заканчивал ни сценарный, ни режиссёрский, ни музыкального образования нет, я чисто интуитивно освоил эти профессии".
Дата: Воскресенье, 30.08.2020, 06:12 | Сообщение # 407
Группа: Гости
160 лет назад,30 августа 1860г., в литовском местечке Кибартай в семье железнодорожного служащего Эльяша Лейбы родился второй сын.
Исаак Левитан. Автопортрет. 1880 год
Впоследствии известный театральный художник Константин Юон скажет о нём: «Как мало нот и как много музыки!» Его нарекли Исаак Эльяш. Фамилия - Левитан. Речь идёт об Исааке Левитане. Том самом, чьи имя и фамилия стали тождественны понятию «русский пейзаж». Вот только его современники отлично понимали, что определение «художник», а тем более «пейзажист», для Левитана невероятно узко и даже чем-то оскорбительно. Юону самым уместным показалось сравнение Левитана с композитором. Иные, например, Фёдор Шаляпин и Антон Чехов, говорили о своём товарище как о поэте и артисте. А Климент Тимирязев со всей академической прямотой веско заявил: «Левитан - это Пушкин русского пейзажа». Далёкий от изящных искусств учёный-естествоиспытатель попал в яблочко. Лёгкость стиха Пушкина и кисти Левитана - прежде всего мастерство, доведённое до немыслимого совершенства. Учёный тогда работал над проблемой фотосинтеза растений, то есть, грубо говоря, выяснял, «почему листья зелёные». Над той же проблемой, но по-своему работал и Левитан, когда писал картину «Весной в лесу»... 80% полотна - зелёный цвет. Самый «неудобный» для живописца, поскольку получается из смешения жёлтого и синего. Подобрать точную пропорцию - дело невероятно тонкое и сложное...
Левитан и впрямь оказался мастером «пейзажа настроения». Он тоже глубоко лиричен, тонок и, по словам Паустовского, «так же как Пушкин, Тютчев и многие другие, ждал осени как самого дорогого и мимолётного времени года». Паустовский имел в виду самую, пожалуй, известную картину Левитана «Золотая осень». Но ведь и первый настоящий успех пришёл к нему тоже по «осенней тропинке». Энциклопедии сухо сообщают, что в 1879 г. Павел Третьяков купил у студента Московского училища живописи и ваяния Левитана картину «Осенний день». Подробности опускаются. А зря. Весной того года из Москвы после очередного покушения на Александра II выслали всех евреев. Семейство Левитанов оказалось на подмосковной даче в Салтыковке. И там всё лето и всю осень художник работал и не имел возможности никому показать свою работу по той простой причине, что стеснялся и даже боялся выйти к железнодорожной станции - не в чём было. От ботинок осталась одна подошва, и он её подвязывал к ноге верёвочками. Пиджак пришлось и вовсе выбросить - его не брали даже утеплить курятник. Картину же, безусловный шедевр, Третьяков купил за 100 рублей. Для сравнения: 10 годами позже за полотно «У омута» он дал художнику уже 3 тысячи.
Левитана высылали из Москвы из-за его «иудейского происхождения» дважды. Постоянно говорили о том, что «негоже некрещёному еврею заниматься русским пейзажем, когда есть способные православные ученики». Да и сам пейзаж, несмотря на все старания Шишкина и Саврасова, в мастерской которого как раз и учился Левитан, по-прежнему считался чем-то несерьёзным. Но для самого художника пейзаж был дороже всего. Возможно, даже дороже любви: «Почему я один? Почему женщины, бывшие в моей жизни, не принесли мне покоя и счастья? Быть может, потому, что даже лучшие из них собственники. Я так не могу Весь я могу принадлежать только моей тихой, бесприютной музе, всё остальное суета сует...»
Многие утверждают, что в бытность свою студентом Левитан умудрялся жить на 3 копейки в день. Живописец Михаил Нестеров говорил о своём товарище так: «Одетый в поношенный пиджак, коротенькие штанишки, он застенчиво подходил к старику «Мосеичу», который торговал съестным. Просил подождать старый долг (всего-то копеек 30) и дать ему вновь пеклеванник (ржаной хлеб) с колбасой и стакан молока. Это был его обед и ужин». Художник Борис Липкин, ученик Левитана, как-то повстречался со старушкой, у которой тот в молодости снимал угол. Она рассказывала: «Бывало, придёт мокрый, дрожит. Скажешь ему: мол, может, чайку согреть? Нет, бывало, скажет, я сыт. А какое уж тут сыт - дашь ему горяченькой картошки чуть не силой, так всю съест и ещё никогда не попросит. Стеснительный был». Иногда Левитан подрабатывал - рисовал иллюстрации к юмористическим журналам, где печатались первые рассказы такого же нищего студента Антоши Чехонте. Будучи уже признанным мастером, писал картины к опере Даргомыжского «Русалка». Она имела фантастический успех и принесла соответствующие барыши. Деньги или искусство? Вопрос вечный. Брат Исаака Адольф, тоже художник и тоже Левитан, решил его в пользу денег. Он жил несравнимо богаче, на постоянном контракте иллюстрируя те самые журналы, где мимоходом подрабатывал Исаак. И намного пережил младшего брата. Завидная судьба? Возможно. Но Адольф Левитан почему-то мучился до конца дней и, по свидетельствам знакомых, приходил в «какое-то мрачное бешенство, когда при нём заговаривали о его знаменитом брате».
Наверное, именно поэтому художникЛевитану нас один.Исаак Ильич.
Картину «Осенний день. Сокольники» можно назвать одной из самых главных произведений в жизни Исаака Левитана, ведь именно с неё берёт начало известность живописца.
А началось всё с того, как Алексей Саврасов переманил свой в натурный класс юного художника Исаака от Василия Перова. Под руководством Саврасова произошло полное перевоплощение Левитана. Сложная нищенская жизнь начинающего живописца не превратилась в обличительные сюжеты, а наоборот, перевоплотила Исаака Ильича в тонкого лирика, чувствующего и созерцательного. Именно этого от него требовал Саврасов: «…пишите, изучайте, но главное – чувствуйте!» И молодой Исаак изучал…и чувствовал, разумеется.
Уже в 1879 году появляется замечательная картина, посвящённая парку Сокольники в один из хмурых осенних дней. На девятнадцатилетнего студента Московского училища живописи, ваяния и зодчества сразу же обратила внимания публика, и главное, Павел Третьяков. Острый глаз этого выдающегося русского мецената не пропускал ни одного значимого произведения, особенно, когда в нём читалась не только техника, но и поэзия цвета, сюжет, правдивость, душа, наконец. «Осенний день. Сокольники» отвечал всем этим параметрам, поэтому неудивительно, что он купил работу прямо с ученической выставки, чем сразу привлёк пристальное внимание общества к её автору.
Что же мы видим на картине? Пустынная аллея парка, усыпана жёлтыми опавшими листьями. Трава ещё зелёная, но цвет этот не такой яркий как летом, а наоборот, по-осеннему пожухлый. Вдоль дороги растут молодые деревья. Их совсем недавно посадили, оттого они такие тонкие, с редкой осыпающейся листвой, а кое-где оная и вовсе отсутствует. Как контраст этой молодой поросли края картины «обступили» старые деревья парка. Высокие, могучие, тёмно-зелёные и чуть мрачноватые. И над всем этим поэтическим пейзажем плывут облака, серые и хмурые, создавая ощущение сырого пасмурного дня.
Центральным элементом картины является героиня, но её присутствие «не ворует» у природы главную роль. Скорее, она выступает своеобразным камертоном настроения, создаваемого этим парком и осенним днём. Как Шишкин не имел никакого отношения к медведям со своей самой знаменитой работы, так и Левитан не автор этой примечательной, одинокой фигуры. Девушку в тёмном платье, идущую прямо с полотна навстречу к зрителю, написалНиколай Чехов, русский художник и родной брат знаменитого писателя Антона Павловича.
Общее настроение полотна грустно-ностальгическое, и тому есть своё объяснение. Именно в этот период Левитан подвергся первому выселению из Москвы, согласно указу, запрещающему проживание евреев в городе. Живя в Салтыковке, Левитан вспоминал любимые пейзажи, любовно перенося их на холст...
Дата: Четверг, 10.09.2020, 01:59 | Сообщение # 408
добрый друг
Группа: Пользователи
Сообщений: 145
Статус: Offline
В начале 30-х годов выходцы из Германии создали в США нацистскую организацию, которую назвали Германо-американским союзом (GAB — German American Bund). Американские нацисты немецкого происхождения ратовали за союзничество США с Гитлером, а после начала Второй мировой войны призывали Америку не вступать в неё на стороне Великобритании.
На пике популярности Германо-американский союз насчитывал около 25,000 членов, включая участников молодёжной организации. Руководил им германский иммигрант из Мюнхена, нацист и антисемит Фриц Кун, который переехал в США в 1928 году из Мексики. В марте 1936 г. Гитлер назначил Куна «американским фюрером», поставив его руководить GAB, созданным из двух нацистских организаций, которая занималась прогитлеровской, антисемитской и антикомунистической пропагандой. Их члены, одетые в нацистскую униформу, проводили шествия и митинги, выпускали агитационные материалы и фильмы, тесно сотрудничая с другими нацистскими организациями... Число их множилось и к середине 30-х годов в США их было более сотни. Они с барабанным боем маршировали буквально в каждом мало-мальски крупном американском городе с лозенгами: «Мы избавим нашу страну от грязи, коррупции и евреев».
Важно отметить, что еврейские гангстеры были одновременно и еврейскими патриотами. Ещё в 1933 году, после назначения Гитлера канцлером, некоторые из них вполне серьёзно рассматривали вариант десанта еврейской роты киллеров на европейский континент, дабы устранить главного нациста... Но все карты смешало ФБР. Стараясь предотвратить международный скандал, который наверняка разразился бы, если бы гражданин Америки убил германского лидера, американские правоохранительные органы помогли спасти жизнь Гитлера... В начале 1939 года Фриц Кун начал подготовку к проведению большого митинга своей организации, для чего была арендована главная арена Нью-Йорка - Madison Square ... В Нью-Йорк были приглашены нацисты из региональных отделений GAB, активисты из других стран. Это было время, когда в США, только что пережившиe времена Великой депрессии, были сильны настроения превосходства белой расы и ненависть к евреям и коммунистам. И вот на таком фоне американские нацисты, которые пользовались поддержкой определённой части населения, собрались провести своё мероприятие в центре самого космополитичного города США. Накануне сборища нацистов к мэру Нью-Йорка Фьорелло Ла Гуардиа пришли лидеры еврейской общины города и попросили запретить нацистский шабаш. Ла Гуардиа сослался на свободу слова в США и сказал, что власти не будут вмешиваться в политику, но порядок обеспечат. Погромную агитацию надо было заткнуть. Но как? Право американских нацистов выражать свою точку зрения было защищено Первой поправкой. Юридически с этим можно было только смириться. Но руководство еврейских общин в США отлично понимало, что вскоре в Америке можно будет ждать погромов, поскольку из Германии приходили вести о дискриминации и погромах евреев, а также о событиях Хрустальной ночи, что только подогревало страхи. Перспектива стать трупом во имя светлого арийского завтра для евреев США росла с каждым днём. И вот в связи с этими событиями известному нью-йоркскому адвокату и политику Натану Перельману пришло в голову послать к чертям закон, когда на кону жизни людей, и найти-таки управу на этих ублюдков. Не откладывая своё решение в долгий ящик, Перельман позвонил Меиру Лански, которому в своё время оказывал юридическую помощь, и нанёс визит. Давайте и мы подслушаем о чём они говорили, но сначала узнаем, кто такой Меир Лански и что он сoбoй представлял. Родился он в 1902 г. в белорусском городе Гродно, входящего тогда в состав Российской империи, и при рождении носил фамилию Суховлинский. Ему исполнилось 10 лет, когда семья вынуждена была отправиться искать счастье за океан, спасаясь от повсеместно ширившихся антиеврейских погромов. Американский представитель иммиграционного ведомства решил упростить фамилию переселенца и сделать её более привычной для англоязычного уха и просто отсёк первую часть труднопроизносимой длинной фамилии, превратив её в Лански... Вместе с друзьями детства Лански организовал группировку, которую в полицейских сводках называли «Кошер Ностра». Занимались они рэкетом и мелким воровством, однако золотой жилой стал угон автомобилей, которые в тому времени заполнили улицы Нью-Йорка. Нужно сказать, что период отрочества Меира не был простым – он прошёл в условиях постоянной конкуренции с представителями других национальных группировок нью-йоркского района Нижнего Ист-Сайда. За власть и влияние в районе боролись ирландская, итальянская и еврейская молодёжные группировки и эта продолжительная борьба дала Меиру возможность проявить и закалить свои бойцовские качества. Меир часто вспоминал, как в детском возрасте, в канун субботы, мать послала его в булочную за халой (его родители и он сам всю жизнь соблюдали субботу и праздники), но Меир проиграл данный ему матерью цент. Мама не стала его ругать, она заплакала, и тогда Меер пообещал ей, что никогда не будет проигрывать. Именно так – не «не будет играть», а «не будет проигрывать». Своё слово Меер сдержал. Он понял простую вещь – проигрывают все, кроме тех, кто держит банк, игорные дома и автоматы. Впоследствии он этого добился:ему принадлежал почти весь крупный игорный бизнес Америки.
Но первой его победой стала драка с итальянским мафиози Сальваторе Лучано (Лаки Лучано). Как-то Меир увидел, как он избивал еврея. Вмешавшись в драку, Лански ударил Лучано по голове чем-то тяжёлым, что подвернулось под руку. «Выяснив отношения», они стали друзьями на всю жизнь, и именно эта дружба во многом определила дальнейший путь Меира. Впоследствии он познакомился и подружился с крёстными отцами итальянской мафии. Сам же он стал главой многочисленной еврейской банды, подмяв под себя мелкие группировки.
Вот к нему-то и обратился адвокат со щекотливой просьбой и между ними произошёл примерно такой разговор: — Дорогой Меир! Вы знаете, что сейчас происходит с евреями в Европе после прихода Гитлера к власти. Некоторые наши евреи думают, что это где-то далеко и здесь, в США, беда их не коснётся. Но вы же в курсе, что у нас уже набирает обороты антисемитское движение, а число нацистских организаций неуклонно множится и в своих лозунгах они открыто призывают расправиться с евреями. Вы понимаете, что нас такое положение дел не устраивает. —Да, конечно, мистер Перельман. Я держу руку на пульсе и внимательно слежу за событиями. Я сам еврей и сочувствую страданиям евреев Европы. Но как вы это всё видите? Что, по вашему мнению я должен сделать, чтобы это выглядело более-менее пристойно с точки зрения закона? — Я уже думал об этом и решил, что лучше всего это могут сделать ваши крепкие парни, которые устроят нацистам серию погромов. Имеется негласное разрешение властей на разгон нацистских митингов. Пусть срывают их митинги, громят клубы, избивают членов их организаций. Всё, что угодно, но добиться того, чтобы они боялись даже своей тени... Единственное условие: никого не убивать. Бить и калечить можно, убивать – ни в коем случае. Я предоставлю вам деньги и юридическую помощь. — Разумно, правда, пуля очень много меняет в голове, даже если попадает в задницу... Только никакого вознаграждения мне не нужно. Я согласен и сделаю всё возможное. Но у меня тоже есть просьба: мне нужны гарантии, что еврейская пресса не будет критиковать мои действия. — Спасибо, мистер Лански! В вашем решении я не сомневался, а с прессой я договорюсь, и со своей стороны сделаю всё, что в моих силах. Меир задумался. Уже который раз он вспоминал своё детство, особенно те моменты, когда участвовал в драках с антисемитски настроенными соседями-подростками. Россию Меир не помнил совсем, только призыв инвалида солдата-еврея засел в его памяти: «Евреи, всегда давайте сдачи». Он следовал этому призыву всю жизнь и это стало его жизненным принципом. На совещании с главарями еврейских банд из других городов Ланский ввёл их в курс дела и дал команду действовать, строго-настрого предупредив, чтобы без убийства. К боевикам Ланского и работавших с ними киллеров-профессионалов присоединились дружины из еврейской самообороны и другие специально натренированные группы. Они подкупали местную полицию, которая сочувствовала евреям, и рассказывала им, где и когда нацисты будут проводить очередной митинг, причём во время происходившего мордобоя "закрывали глаза". Вот как это происходило: В помещение, где проходил очередной нацистский митинг, врывались несколько десятков накаченных еврейских парней с дубинками, кастетами и прочими подручными средствами, после чего начинался кромешный ад: ломались рёбра, руки, ноги, аппаратура, сжигались флаги со свастикой с обязательным выкидыванием агитаторов из окон. Нацисты, словно крысы, пытались скрыться кто где, их ловили, опять били и только тогда, когда всё было кончено, расходились по домам. Вскоре примеру боевиков Ланского последовали гангстеры в других городах. Так, например, лидер еврейских гангстеров Цвилльман рассказывал, что в Ньюарке зачистка штата Нью-Джерси прошла образцово. По воспоминаниям одного из боевиков его банды «нацистам в Ирвингтоне арматурой пересчитали все рёбра. Больше о них в Нью-Джерси ничего не слышали... В те времена прогрессивная Минессота держала переходящий приз в первенстве самых упёртых антисемитских мест в США. Ситуация осложнялась ещё и тем, что в штате обосновался пламенный нацист Уильям Пелли из «Серебряных рубашек» — очередной пронацистской организации. Местных евреев он буквально допёк своими обещаниями «спасти Америку, как Гитлер Германию» В какой-то момент, когда у «Рубашек» было очередное собрание, подъехали гангстеры местного авторитета Давида Бермана. Смешавшись с толпой, боевики ждали сигнала, и как только Пелли проорал в микрофон «покончим со всеми еврейскими ублюдками в городе», атаковали присутствующих. В зале началась свалка, нацисты разбегались во все стороны. Зубы сыпались сотнями, руки и черепа ломались десятками, но слово своё гангстеры сдержали — ни один демонстрант не погиб. Когда всё затихло, к микрофону поднялся перемазанный в чужой крови Берман, достал пистолет и выстрелил в воздух. —Это предупреждение,—заявил он с ледяным спокойствием— всякий, кто скажет хоть одно слово против евреев, получит то же самое. Только в следующий раз всё будет гораздо хуже...
Так закатилась политическая звезда несостоявшегося фюрера Пелли. Ему не удалось устроить нацистский джихад в штате. Аналогичные рейды прошли во всех штатах. К ним активно присоединились местные социалисты, члены компартии и анархисты. Массовых парадов по всей форме больше не проводилось. Запуганные гангстерами, евреями и коммунистами, нацисты пошли на беспрецедентный шаг: они обратились к властям с настоятельной просьбой защитить их «право на свободу слова»... Окей, сказали американские власти, недобро улыбаясь. Но лучше всех троллинг удался тогдашнему мэру Нью-Йорка Фиорелло Ла Гуардия. Для охраны нацистских митингов он распорядился выделить исключительно чёрных и еврейских полицейских. Вдобавок нацистам было запрещено носить коричневую униформу, распевать партийные песни, демонстрировать флаги и свастику. Короче, они должны были стать обыкновенной толпой граждан, просто очень расово-озабоченных. «Сверхчеловеки» на глазах превратились в запуганное сборище полит-активистов, которых не только перестали бояться, но и откровенно презирали... Цель была достигнута — открытую нацистскую пропаганду евреи остановили. Но была и ложка дёгтя. Меир думал, что еврейская городская элита довольна его действиями, но она не смогла удержать еврейскую прессу от обвинений в его адрес. . Причём в первый раз, что было очень обидно, авторитета «засветили» именно в еврейской газете, назвав его гангстером.
Жуткое оскорбление от сородичей Ланский помнил до конца жизни.
Дата: Пятница, 06.11.2020, 09:27 | Сообщение # 409
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 339
Статус: Offline
Три сестры в Москве, или детище дочерей ростовского раввина
Ольга: ...Музыка играет так весело, так радостно, и кажется, ещё немного, и мы узнаем, зачем мы живём... А.П. Чехов. Три сестры
Чеховские три сестры стремились в Москву, чтобы вернуться назад, в своё беспечное, радостное детство в семье бригадного генерала, избавиться от омерзительной Наташи... А вот мои героини видели перед собой совершенно иную цель и смотрели только вперёд.
Сёстры эти родились в семье Фабиана Осиповича Гнесина, казённого раввина Ростова-на-Дону, и Беллы Исаевны Флетзингер-Гнесиной. Фабиан Осипович был достаточно образованным человеком (по тем временам): уроженец одного из местечек Минской губернии, он пешком пришёл в Вильно, чтобы учиться. А Белла Исаевна была хорошей пианисткой (она училась у самого Станислава Монюшко, ставшего впоследствии выдающимся польским композитором) и обладала незаурядным певческим голосом. Она могла бы быть профессиональным музыкантом, но судьба решила иначе, и она стала матерью двенадцати детей, семеро из которых всё же стали музыкантами по профессии.
В семье Гнесиных постоянно звучала музыка. Белла Исаевна пробуждала своей игрой и пением музыкальные таланты детей. Сначала они обучались у домашних учителей в Ростове, а затем возникла мысль о более основательном, профессиональном образовании. Старшую дочь, Евгению, отправили в Московскую консерваторию, когда ей едва исполнилось 14 лет. Затем настала очередь второй дочери, Елены. Она тоже была отвезена в Москву, под опеку старшей сестры. Евгения занималась у В.И. Сафонова, замечательного пианиста и выдающегося педагога. Как-то Сафонов зашёл в класс, где под руководством опытного учителя Э.Л. Лангера Елена разучивала ре-минорный концерт Моцарта. Послушав её игру, Сафонов взял Елену в свой класс, хотя она была ещё на младшем отделении, а он занимался только со старшими. В 1890 году, став директором консерватории, Сафонов пригласил для преподавания молодого талантливого пианиста и композитора Ферруччо Бузони, в его класс была направлена и Елена Гнесина. За год своего пребывания в консерватории Бузони немало дал молодой пианистке и даже приглашал её уехать с ним за границу для участия в его концертной деятельности. "Но я тогда была слишком юна для столь решительного шага", - вспоминала впоследствии Елена. Среди преподавателей Елены и Евгении были знаменитые композиторы А.С. Аренский и С.И. Танеев (у последнего Евгения проходила курс композиции); часто встречались сёстры и с Петром Ильичом Чайковским, который нередко заходил в консерваторию, хотя уже не преподавал в ней.
Вслед за Еленой и Евгенией вскоре поступили в консерваторию и младшие сёстры: Мария и Елизавета. Рядом с ними в консерватории обучались высокоодарённые музыканты, ставшие впоследствии гордостью русского искусства: А.Н. Скрябин и С.В. Рахманинов, с которыми Гнесины продолжали дружить и после окончания консерватории. Многие знаменитые русские пианисты и композиторы (например, А.Б. Гольденвейзер, Н.К. Метнер, Р.М. Глиер, А.Т. Гречанинов) были товарищами сестёр Гнесиных по консерватории. В 1891 году семью Гнесиных постигло большое горе: умер отец, Фабиан Осипович. Семья осталась без средств к существованию и без чьей-либо поддержки. Тогда на помощь пришли консерваторские учителя. Они помогли определить Елену на место учителя музыки в гимназию Арсеньевых. Так началась её педагогическая деятельность. Когда она окончила консерваторию (с серебряной медалью) и начала концертировать как солирующая пианистка, ансамблистка и аккомпаниатор (а выступала в этом качестве она с Л.В. Собиновым и П.А. Хохловым, знаменитыми русскими певцами), она не бросила преподавание в гимназии. Видимо, уже тогда её тянуло к преподавательской деятельности. Сестра Евгения была тесно связана с кружком любителей литературы и искусства, которым руководил молодой купеческий сын Константин Алексеев - в будущем К.С. Станиславский. Евгения занималась с членами кружка музыкой, главным образом, теоретическими предметами. И вот, у старших сестёр возникла идея объединить свои усилия в области педагогики, и было решено создать своё музыкальное учебное заведение, как только третья сестра, Мария, завершит консерваторский курс. В этом их поддержали консерваторские преподаватели. Всемерно ободряя и поддерживая молодых пианисток, они оказали содействие в получении ими официального разрешения городских властей. Сёстры сначала организовали музыкальную школу в своём (вернее, в арендованном ими) доме в Гагаринском переулке. Пока школа располагала только одним роялем (на приобретение второго просто не было средств). И вот, в начале февраля 1895 года в Москве открылось "Училище сестёр Е. и М. Гнесиных" (под "Е" подразумевались Евгения и Елена, под "М" - Мария). Все организационные дела по училищу взяла на себя Елена, обладавшая поистине мужским, волевым, решительным характером. Так наши три сестры нашли себе Дело в Москве.
Итак,при наличии жестокой процентной нормы для евреев, дочери раввина - одна за другой - поступают в Московскую консерваторию и успешно заканчивают её. Как ни странно, у колыбели музыкального образования в России оказались в основном евреи: Санкт-Петербургскую консерваторию основал Антон Рубинштейн, Московскую - его брат Николай, музыкально-педагогический комплекс в Москве - наши героини. Забегая вперёд, скажу, что и Донскую консерваторию в Ростове основал опять-таки Гнесин, брат трёх сестёр Михаил Фабианович...
Вернёмся, однако, к нашим сёстрам. Сначала педагогический коллектив состоял только из трёх сестёр Гнесиных. Но уже в 1901 году, окончив консерваторию, в этот коллектив влилась четвёртая сестра, Елизавета, и появился класс скрипки. Одной из первых выпускниц училища была самая младшая сестра Ольга (она обучалась у Елены Фабиановны), которая тоже стала преподавать в училище. Сёстры не только вели специальные классы игры на фортепиано и скрипке, но и теоретические, хоровые, ансамблевые, причём этим дисциплинам придавалось очень большое значение, чем училище Гнесиных существенно отличалось от других частных учебных заведений Москвы. Елена преподавала методику игры на фортепиано, вела она и хоровой класс, в котором объединялись все учащиеся. Евгения преподавала как фортепиано, так и детское сольфеджио, а Елизавета вела классы скрипки, камерного ансамбля, а затем и сольфеджио. Вскоре училище молодых сестёр получило такую известность, что в него стали поступать взрослые ученики, готовившиеся к дальнейшей учёбе в консерваториях - Московской, Петербургской и даже Лейпцигской. Популярность нового училища выросла настолько, что уже к началу ХХ века силами только сестёр невозможно было управиться с разросшимися классами. И тогда сёстры стали привлекать для преподавания музыкантов, в чьей квалификации и добросовестности были уверены. Такими преподавателями стали выдающиеся композиторы Р.М. Глиэр, А.Т. Гречанинов, известная пианистка Е.А. Бекман-Щербина. Пришлось искать и новое помещение для училища, в 1902 году был снят небольшой деревянный особнячок на Собачьей площадке, 5. В этом доме семья Гнесиных и их учебное заведение прожили более полувека. Здание это не сохранилось: при сооружении Нового Арбата (т.е. Проспекта Калинина) разрушили, увы, многие исторические здания Москвы. В камни и пыль превратились не только старое здание Училища, но и ряд домов, связанных с московской юностью Лермонтова, в частности, дом Лопухиных, куда влюблённый гениальный юноша прибегал к обожаемой Вареньке... Жизнь семьи Гнесиных в новой квартире была исключительно деятельной, интересной. Занятия с учениками проходили с утра в комнатах сестёр, в гостиной и в небольшом зальчике, в нескольких классах на антресолях... По вечерам - беседы за чайным столом, встречи с многочисленными друзьями. Ольга, кроме музыки, серьёзно занималась живописью. Посещали дом сестёр и консерваторские преподаватели (в частности, Танеев и Сафонов), появлялись и новые друзья: Модест Ильич Чайковский, знаменитые историки Ключевский и Покровский, академик Виноградов. Подружился с Гнесиными и Д.Д. Гончаров, родственник жены Пушкина и владелец имения "Полотняный завод", где родилась Наталья Николаевна. Гончаров неоднократно приглашал Елену Фабиановну погостить в имении, где у него иногда скрывался от полиции А.В. Луначарский. Именно в имении Гончарова произошло знакомство Луначарского с Еленой Фабиановной, что впоследствии немало помогло сохранению и развитию училища (после революции)...
В традицию вошло празднование дня рождения училища (15 февраля) с весёлыми концертами, танцами, карнавалами. Другой доброй традицией были академические концерты учащихся (из-за большого наплыва публики приходилось арендовать зал консерватории или зал Синодального училища). На концертах присутствовали, как правило, крупные музыканты: кроме друзей Гнесиных Рахманинова, Скрябина, Танеева, постоянно бывали крупнейшие пианисты Гольденвейзер, Игумнов, композиторы Глиэр и Гречанинов. Приходили Станиславский и Книппер-Чехова. Среди учеников, успешно выступавших на этих отчётных концертах, можно было встретить будущих пианистов мирового масштаба - Н.А. Орлова, Л.Н. Оборина. Вскоре после революции Дело Гнесиных понесло первую чувствительную утрату: скончалась Мария Фабиановна. Но училище продолжало работать, и уже в 1919 году по решению Луначарского, ему был придан статус Государственной музыкальной школы, которая в 1925 году была преобразована в Государственный музыкальный техникум имени Гнесиных. При этом частью техникума стала Детская школа. Возглавлявшая Дело Елена Фабиановна пользовалась любой возможностью, любыми связями для того, чтобы расширить техникум, и уже в 1930 году ему было передано здание бывшего "Бытового музея 1840-х годов". Помня о том, что сёстры Гнесины во время боёв на Красной Пресне в 1905 году давали приют раненым дружинникам, руководители государства, в общем, поддерживали их начинания и содействовали росту техникума (хотя основной заслугой Гнесиных было, конечно, развитие музыкального образования в стране). В 1936 году техникум был преобразован в Государственное музыкальное училище им. Гнесиных. В училище стал преподавать ещё один Гнесин - композитор Михаил Фабианович, ученик Римского-Корсакова и А.К Лядова. К этому времени он имел за плечами богатый опыт преподавания и музыкально-просветительской работы в Екатеринодаре и Ростове-на-Дону, где основал музыкальную школу (ныне его имени) и Донскую консерваторию. Вообще же он был одним из первых советских композиторов, автором "Симфонического монумента 1905-1917 гг.". Был он и видным автором еврейской музыки: ему принадлежит опера "Юность Авраама" (1923), цикл песен "Повесть о рыжем Мотеле" на слова И. Уткина (1929). В Училище Михаил Фабианович решился на смелый эксперимент: ввёл класс свободного сочинения с самого начала обучения одновременно с курсом гармонии (сейчас такая практика подготовки композиторов стала повсеместной). Среди учеников М.Ф. Гнесина - советские композиторы В.Л. Клюзнер, А.С. Леман, А.И. Хачатурян. С 1929 по 1932 год в техникуме обучался Т.Н. Хренников, который впоследствии посещал занятия у М.Ф. Гнесина. Особое внимание Гнесины обращали на этическое воспитание детей, подростков и молодёжи в школе и техникуме, чтобы из них получались не только музыканты, но и интеллигентные, порядочные люди. Внимательный, доброжелательный подход к каждому учащемуся был нормой отношения Гнесиных к ученикам, особенно к детям - и это несмотря на высокую требовательность сестёр и прочих преподавателей, нетерпимость к лени или поверхностному подходу к усвоению музыкальных дисциплин. Каждого вновь поступающего ребёнка Елена Фабиановна прослушивала сама, определяя наличие слуха и других данных, позволяющих ему стать музыкантом. Например, мою племянницу она, проверив её слух, вдруг спросила: "Хочешь, я буду твоей бабушкой?" Девочка не растерялась и, хитро прищурившись, ответила: "Вообще-то у меня есть две бабушки, но я не возражаю против третьей!" Иногда, к счастью, редко, училищу и школе приходилось отказываться от услуг хороших музыкантов, не обладавших способностью находить контакт с детьми. Елена Фабиановна в этих случаях всегда проявляла необходимую твёрдость. Техникум продолжал расти, и Елена Фабиановна добилась организации строительства нового здания для него на улице Воровского (Поварской) в расчёте на то, что в старом здании техникума на Собачьей Площадке останется детская школа. Едва началось это строительство, как Елена Фабиановна загорелась новой идеей: создать на базе техникума второй музыкальный вуз в Москве - высшее учебное заведение, основной задачей которого являлась бы подготовка преподавателей музыкальных дисциплин. Комитет по делам искусств не поддерживал этот проект (зачем, мол, нужна вторая консерватория в Москве?), но, видимо, его руководители ещё плохо знали Елену Фабиановну! Конец 1940-го и весь 1941 год были тяжёлым временем для семьи Гнесиных и их Дела. Умерла Евгения Фабиановна - старшая сестра и многолетний соратник Елены Фабиановны. А через полгода началась Отечественная война... Прекратилось строительство на улице Воровского. В октябре 1941 года Комитет по делам искусств издал приказ о прекращении занятий в училище. Гнесины были эвакуированы из Москвы - в Свердловск и Йошкар-Олу. Последней вывезли - в Казань - Елену Фабиановну, где она преподавала в местном музыкальном училище. С грустью сидела она часто на парапете близ подъезда здания училища, и видно было, что душа её осталась в Москве... А в осаждённой столице гнесинцы-педагоги на свой страх и риск возобновили занятия (препятствовать этому было некому: Комитет тоже уехал из Москвы). Уже 17 ноября возобновились плановые учебные занятия, и об этом сразу же сообщили Елене Фабиановне. Она немедленно начала рваться в столицу, и её настойчивость победила препятствия. 21 января 1942 года она вернулась в Москву и даже пешком отправилась с Казанского вокзала в училище (ей было 68 лет!). После её возвращения в училище всё ожило. Восстановился пульс жизни. Началась подготовка концертных бригад для армии и госпиталей. У Елены Фабиановны появились новые заботы: как обогреть учащихся (устроили маленькие "буржуйки" в классах) и накормить их (учащимся выдавалось кое-какое дополнительное питание). Елена Фабиановна добилась, чтобы педагоги, а затем и студенты получали рабочие карточки (немолодые читатели могут представить себе, что это значило для тех, кто учил и учился!) Со второй половины 1942 года началось собирание коллектива, разбросанного в разные концы страны. Елена Фабиановна выбила решение о возобновлении строительства на улице Воровского и снова начала атаковать возвратившийся в столицу Комитет: нужно было решить вопрос о создании музыкального ВУЗа на базе Гнесинского техникума. И вот победа: в марте 1944 года вышло постановление правительства о создании в Москве Музыкально-педагогического института имени Гнесиных.
Можно много и долго описывать все свершения Гнесиных во главе с Еленой Фабиановной, развернувших на базе сооружаемого здания института целый учебный комплекс: в здании разместились старшие классы школы-десятилетки для особо одарённых детей, музыкальное училище и собственно институт. В новое здание переехали из старого, что на Собачьей площадке, и сёстры Гнесины (как трудно было расставаться с прежней квартирой, в которой было прожито столько десятилетий и где, казалось, всё ещё звучали голоса давно ушедших корифеев русской музыки!).. Для них важно было находиться рядом с учениками, там, где звучали фортепиано, скрипки, духовые, голоса певцов. И всё время рождались новые замыслы и идеи: появилось отделение народных инструментов, было организовано заочное отделение, в училище было создано отделение музыкальных театров... Каждый свой юбилей Елена Фабиановна использовала для того, чтобы в ответ на поздравления и награды властей обязательно поставить вопрос о расширении комплекса, которому становилось тесно в общем здании на улице Воровского (ныне Поварской). Так, она добилась решения о строительстве отдельного здания для школы-десятилетки, потом строительства 13-этажного здания для училища, потом - дома для педагогов (возник кооператив "Гнесинец"). Во время празднования 80-летия Елены Фабиановны (оно проходило в Большом зале консерватории) в ответ на награждение вторым орденом Ленина и приветственные выступления она поделилась своей мечтой: дожить до открытия концертного зала института. Вникая в каждую мелочь, опекала Елена Фабиановна строительство зала (например, она трижды браковала предназначенные для зала люстры, выбирала материал для штор и занавеса) - и вот в 1958 году состоялось торжественное открытие концертного зала! Между тем, возраст давал о себе знать. Быть директором целой сети учебных заведений, заведовать кафедрой специального фортепиано, вести большой фортепьянный класс, руководить аспирантами стало слишком тяжело даже для "железной леди" советской музыки. А ведь в свободное от учебных мероприятий время приходилось ещё и принимать именитых гостей, среди них - королеву Бельгии Елизавету, покровительницу многих музыкальных конкурсов, Вана Клиберна, Юрия Гагарина - все эти люди считали своим долгом посетить основателя знаменитого комплекса. Елена Фабиановна стала передавать руководство учебными заведениями в руки своих учеников. В 1953 году она добилась, чтобы её воспитанника по училищу Ю.В. Муромцева освободили от руководства Управлением театрами Министерства культуры и назначили директором института. Постепенно все звенья учебных заведений получили самостоятельность. Их вначале возглавили воспитанники Гнесиных. Нужно сказать, что ещё много лет спустя, при назначении нового руководителя в одно из подразделений комплекса связанные с ним люди одобрительно говорили: "Как хорошо, что и этот человек - гнесинец". "Гнесинец" звучало синонимом порядочности!
Елена Фабиановна отнюдь не собиралась успокаиваться. Нужно было добиться строительства нового здания для общежития учащихся (открытие нового дома для студентов состоялось в 1962 году). А между тем, дела семьи Гнесиных оставляли желать лучшего. В 1957 году скончался Михаил Фабианович, композитор и преподаватель Института. Елена Фабиановна очень любила его, младшего из братьев, и его смерть была для неё большим горем, одним из самых тяжёлых переживаний. Примерно в это же время у неё случился тяжёлый перелом ноги, после которого она уже не могла самостоятельно передвигаться. На открытие концертного зала она приехала из здания Института, где она жила, в инвалидной коляске. В 1963 году умерла Ольга Фабиановна. Ушла из жизни последняя из сестёр, самая младшая, воспитанница и ученица Елены Фабиановны. Из всей большой семьи Гнесиных Елена Фабиановна осталась одна. Она решила освободить всю верхнюю часть квартиры, чтобы в ней разместить ректорат Института, а кабинет Ольги Фабиановны предоставить директору Института Ю. Муромцеву. И сразу же организовала переезд!
В Москве широко отмечали 90-летие Елены Фабиановны. Интервью, съёмки для телевидения, записи её выступлений изрядно утомили юбиляршу. Говоря словами Горького, Елену Фабиановну "чуть не до смерти зачествовали". 30 мая 1964 года прошла часовая радиопередача, а 31-го, в день рождения Е.Ф. - чествование в концертном зале. Собрались ученики, уже ставшие преподавателями Института, старые друзья, крупные музыканты - З. Долуханова, Г. Нейгауз, Е. Светланов. А. Хачатурян. Т. Хренников и многие другие. Был и К.Е. Ворошилов, давний покровитель Елены Фабиановны, к помощи которого ей не раз приходилось прибегать... И после юбилея Елена Фабиановна продолжала заниматься делами своего разросшегося детища. Нужно было помогать новому директору Училища - бывшему ученику Ю.К Чернову. Е.Ф. убедила его организовать в Училище отделение музыкальной комедии и даже успела обсудить с ним результаты первых сценических показов отделения. У меня с этим отделением связано многое, ибо в нём мой сын Аркадий, окончивший Училище в 1978 году, стал работать, ещё будучи студентом Московской консерватории, с 1982 года, и заведовал музыкальной частью этого отделения вплоть до нашего отъезда из страны в 1992 году. По-прежнему Е.Ф. заботило состояние дел со строительством высотного здания Училища. Даже в дни празднования 90-летия она обратилась в правительство, начав своё письмо по вопросу ускорения строительства словами "Мне девяносто лет..." 31 мая 1967 года ей исполнилось 93 года, и на следующий день она скончалась. Прах её захоронен на Новодевичьем кладбище, рядом с могилами сестёр и брата. Но детище сестёр Гнесиных продолжает жить. На Поварской улице по-прежнему высятся здания института и училища, откуда постоянно слышатся звуки музыки, которой дочери ростовского раввина отдали свою жизнь...
Юрий СЕРПЕР (Калифорния)
Сообщение отредактировал Щелкопёр - Пятница, 06.11.2020, 09:56
Дата: Воскресенье, 15.11.2020, 03:17 | Сообщение # 410
неповторимый
Группа: Администраторы
Сообщений: 1549
Статус: Offline
Подпольный Бен-Иегуда
В этом месяце исполняется 120 лет со дня рождения Григория Израилевича Прейгерзона – человека удивительной, уникальной и в то же время символической в своей типичности судьбы.
По юности его и молодости страшным катком прокатились годы Первой мировой войны, ужасы Гражданской смуты, кровавые погромы петлюровских, махновских, белых и красных бандитов, в чьи руки попеременно переходила его родная Шепетовка.
Наряду с другими еврейскими юношами, которых жизнь поставила тогда перед необходимостью выбора, он вступил в Красную армию, выбрав наименьшее, как казалось в тот момент, зло. Позже, в начале двадцатых, опять же – как и многие другие его соплеменники из-за черты оседлости - Цви-Гирш-Григорий Прейгерзон отдался главной еврейской страсти – учёбе. Как известно, молодёжь из украинских, польских, белорусских местечек царской России десятилетиями стремилась к запретному для неё плоду высшего образования. В российские гимназии и университеты евреев, как правило, не принимали, а послать отпрыска за границу могла далеко не каждая семья. Неудивительно, что отмена ограничений вызвала немедленный и невиданный вал желающих учиться. С другой стороны, большевистской власти, до основания разрушившей прежний уклад, срочно требовалась замена перепаханному почти до полного уничтожения слою технических, управленческих и культурных специалистов – то есть тому, что в России и по сей день именуется странным в своей неопределенной многозначности словом «интеллигенция». Спрос и предложение счастливым образом встретились – московские и питерские университетские скамьи густо заполнились студентами, знавшими идиш лучше украинского, а украинский - лучше русского. Был среди них и молодой Прейгерзон. Специальность тогда выбиралась, как правило, случайно: главное, чтобы взяли учиться, а чему именно – дело десятое. То же самое – здесь опять придётся сказать как и с многими другими - произошло и с нашим Цви-Гиршем: склонялся к тому, чтобы стать врачом, а оказался… в Горной академии. Как и многим другим, это не помешало ему стать крупнейшим специалистом в своём деле – учёным-практиком в области обогащения угля, автором монографий и учебников, по которым занималось не одно поколение советских студентов. Почему-то я не сомневаюсь, что не меньшего успеха Прейгерзон добился бы в любой области, которую избрала бы для него судьба – от нейрохирургии до производства шоколадных конфет. Опять же – как и многие другие, отчаянно жадные до знаний выходцы из захолустных местечек. Как и многие другие, во второй половине тридцатых он жил, «не чуя под собою страны», вздрагивая по ночам от шума машины под окнами, от звука шагов на лестнице. Как и многие другие, он ушёл в ополчение с началом новой ужасной войны; как и многие другие, отозванный с фронта в карагандинские угольные рудники, делал на своём месте всё для общей победы; как и многие другие, бессильно сжимал кулаки перед дымом чудовищной Катастрофы, обратившей в пепел большую часть его народа. Как и за многими другими, приехала в конце концов и за ним та самая, ночная машина. Арестованный в 1949-ом, он прошёл ад гэбистских допросов, тюрьму, лагеря Караганды, Инты, Воркуты. Многие не вернулись – он оказался среди тех, кто выжил, уцелел: помогла ценная в Гулаге инженерная специальность (а пошёл бы двадцать пять лет тому назад в нейрохирурги или в кондитеры, ещё неизвестно, как бы всё обернулось…). После восьми украденных лет – реабилитация, восстановление в должности московского доцента, милостивое позволение не вставать, не ломать шапку, не кланяться под угрожающим взглядом гражданина начальника. Как и многие другие, в конце шестидесятых Григорий Прейгерзон подаёт заявление на выезд в Израиль - уже выйдя на пенсию и сдав напоследок в печать монографию по обогащению угля. Как и многим другим, ему не суждено было осуществить это намерение: 15 марта 1969 года Григорий Израилевич Прейгерзон скоропостижно скончался от сердечного приступа. Вот такая судьба – как и было обещано, символическая в своей удивительной типичности. «Ну и что? – скажете вы. – При всём уважении к символам, типичность не заслуживает особого упоминания. Не зря ведь столько раз говорилось - как и многие другие. А многие другие вполне обходятся без газетной статьи в честь 120-летия со дня рождения. Зачем же тогда огород городить?» А затем, что всё вышеописанное представляет собой лишь часть истории, причём меньшую её часть. Затем, что помимо Григория Прейгерзона – студента Горной академии, учёного, ополченца, зека, успешного доцента и высокочтимого преподавателя - был ещё Цви Прейгерзон, он жеА. Цфони– замечательный ивритский писатель, подпольный Бен-Иегуда, практически в одиночку продолжавший дело литературного иврита в стране победившего скотства, под гнетом свинцовых сталинских мерзостей. Давайте вернёмся к истоку рассказа – в скромную Шепетовку начала 1910-ых годов. Здесь требуется некоторое пояснение, которое наверняка будет новостью для многих читателей, привыкших связывать процесс возрождения живого литературного и разговорного иврита только с деятельностью знаменитого Элиэзера Бен-Иегуды и его последователей в границах Страны Израиля. Правда же заключается в том, что помимо этого было ещё одно - параллельное и, возможно, не менее сильное возрожденческое движение. И существовало оно в тогдашней дореволюционной России – да-да, в России! В стране действовали десятки общеобразовательных школ с преподаванием на иврите. Царское правительство смотрело на этот сионистский и автономный по сути процесс с неодобрением. Школы закрывались властями, но через некоторое время возникали снова – под другими названиями, но с тем же содержанием. На семинар учителей иврита, организованный обществом «Тарбут», съехались в Одессуболее тысячи делегатов! Одесские, петербургские, московские издательства в массовом порядке выпускали ивритские учебники, печатались переводы на иврит классиков мировой литературы, оригинальная ивритская проза и поэзия – Бялик, Черниховский, Менделе Мохер Сфарим, Ицхак Перец, Ахад-ха-Ам, Шолом-Алейхем и многие, многие другие. Периодические журналы и альманахи, рассылаемые по подписке, не знали недостатка в читателях. Речь, как видите, шла не о бледном провинциальном отростке израильской языковой метрополии, но о мощном, бурлящем живыми соками стволе - как минимум не уступавшем параллельному движению, которое набирало силу в молодых поселениях Эрец Исраэль. Неудивительно, что Цви Прейгерзон, воспитанный в этой атмосфере, уже подростком пробовал свои силы в ивритском стихосложении. В 1913 году отец отправляет его учиться в знаменитую тель-авивскую гимназию Герцлия. Год, проведенный там, навсегда привязал душу мальчика к древнему и молодому языку. Увы, вернувшись домой на летние каникулы, он оказывается отрезан от Эрец Исраэль столь некстати разразившейся Первой мировой войной – отрезан, как выяснилось, навсегда. Цви продолжает образование в одесской гимназии (с началом войны российские власти сильно смягчили ограничения по приёму евреев), но ничто уже не может вытравить любимый иврит из его головы. Тем более что вокруг пока нет недостатка в ивритских книгах, журналах, кружках общества «Тарбут», спортивных групп «Маккаби» и собраний движения «Ховевей Цион».Пока... Захват власти большевиками решительно меняет ситуацию. Иврит с точки зрения коммунистов и социалистов изначально связан либо с религией, либо с поисками национального возрождения. И то и другое, по мнению левых идеологов, лишь отвлекает народные массы от строительства светлого будущего. Еврейские социал-демократы – партия Бунд – издавна соперничали с сионистами и религиозными за влияние на молодые умы. Во время Гражданской войны, после краткого периода заигрывания с украинскими самостийщиками левое крыло Бунда присоединяется к Российской компартии (большевиков) – сначала на автономных началах, а затем и до полного слияния с ней. Промежуточным этапом этого процесса явилось создание так называемой Еврейской секции РКП(б) и Еврейского комиссариата при Наркомате по делам национальностей, который возглавлялся тогда И.Сталиным. Первоочередной задачей этих органов (и их представителей на местах) стало уничтожение иврита. Нечего и говорить, что велось оно под знаменем классовой борьбы с буржуазией и мракобесием. Идиш был объявлен языком народных масс, иврит – языком раввинов и лавочников. В украинских и белорусских местечках развернулись показательные судилища над хедером – многовековой системой народного еврейского образования. Поначалу иврит ещё сопротивлялся, переводя в подполье свои школы, кружки молодежи, образовательные и спортивные общества. Но силы были неравны: на стороне евсеков и евкомов стоял ангел смерти в лице недремлющей ЧК. Уже в начале 20-х годов заниматься ивритом в России стало небезопасно. Цветущий сад молодой ивритской культуры – плод многолетних усилий десятков тысяч людей, писателей, учителей, общественных деятелей, подвижников – был безжалостно вытоптан грубым большевистским сапогом. Вдумайтесь - скольких сокровищ недосчиталась ивритская культура в результате этого преступления! Без всякого преувеличения можно сказать, что, не случись этого первого этапа геноцида, нынешний уровень израильской литературы, искусства, культуры в целом был бы сейчас как минимум вдвое богаче. Я неспроста употребил здесь слово «геноцид». Да, иврит в России уничтожали бывшие бундовцы - еврейские ренегаты и предатели, уничтожали будто бы во имя идиша. Но не за горами была и их очередь. В конце 30-х пришла пора идти под нож и деятелям бывшей Евсекции, да сотрутся их проклятые имена. Антисемитизм, животная ненависть к евреям, изначально встроен в коммунизм, фашизм и нацизм – эти три холеры, глубоко родственные по своей сути. Каждый из них молится на своего рукотворного божка. Но все они - и красноглазый идол классовой борьбы, и ницшеанский сверхчеловек, и косматый арийский нибелунг – одинаково не переносят соперничества Единого еврейского Бога и его упрощённой, вульгаризированной версии, въевшейся в плоть и кровь западной цивилизации. Сталин и сталинские соколы не могли не сочувствовать антисемитскому пафосу Гитлера и гитлеровских сверхчеловеков. Уничтожение иврита, санкционированное летом 1919 года наркомом по делам национальностей Сталиным, стало, таким образом, лишь первым шагом на не столь длинном пути к убийству Михоэлса, расстрелу членов Еврейского антифашистского комитета и «делу врачей», к задуманной депортации советских евреев на Дальний Восток, к виселицам на Красной площади и «окончательному решению» еврейского вопроса. Но вернёмся к Цви Прейгерзону. Что делал он, новоиспечённый студент Горной академии, в атмосфере травли и уничтожения любимого языка? Сдался, уступил, как и многие другие? Нет, на сей раз привычное обобщение окажется неверным. Цви Прейгерзон начал писать рассказы и стихи… на иврите. Пока это ещё оставалось возможным, переправлял их в Страну Израиля, печатался в тель-авивских журналах и альманахах. А затем, когда оборвалась и эта ниточка, продолжил писать в стол, тайком от всех, даже самых близких. Этот подвиг верности языку кажется непредставимым. В самом деле, разве может писатель обойтись без своей языковой среды – без книг, газет, радиопередач, концертов, театральных спектаклей, живой дискуссии, уличного жаргона, элементарных бытовых разговоров? Как может он творить в полной глухоте, словно в барокамере, лишённый какой-либо обратной связи, собеседника, возможности просто перекинуться словом на запретном, забытом, задавленном языке? Прейгерзон смог. Он писал по ночам, когда дети ложились спать, скрываясь от них, чтобы не подвергать дочерей и сына излишней опасности. В одиночку он теперь представлял собой почти всё некогда роскошное древо российского иврита – и ствол, и ветви, и молодые побеги, и листву. Оторванный от стихии живого языка, он был сам себе и академией, и школой, и Габимой, и Еврейским университетом. Изобретал недостающие слова, развивал свой, личный иврит – удивительно тонкий, богатый, временами поражающий точностью писательской интуиции. Он писал об исчезнувшем мире еврейских местечек на переломе эпох, в огне погромов и революций. В середине 20-х годов в его творчестве ещё звучит молодой энтузиазм, надежда на лучшее, но затем эта нотка становится всё слабее, уступая место горьким размышлениям о судьбе гонимой и уничтожаемой культуры, о чудовищной Катастрофе, о сталинских послевоенных репрессиях. С началом оттепели надежды возродились. Нет, не на возможность нормальной жизни в России – насчёт этого Прейгерзон давно уже не питал никаких иллюзий, – возникли надежды на переезд в страну, где на иврите можно будет писать, говорить, дышать, не опасаясь ареста. Возобновилась и связь с Израилем – опасная, подпольная, но всё же лучшая, чем совсем ничего. Роман «Вечный огонь», законченный в 1962 году, писателю удалось переправить в Тель-Авив, где он и был напечатан четыре года спустя под псевдонимом А.Цфони. Под этим же именем вышли здесь и рассказы Прейгерзона, которые пользовались неизменным читательским успехом. В последние годы жизни он вёл работу над масштабной эпопеей «Врачи». По замыслу писателя, она должны была вместить в себя те перипетии людоедского века, свидетелем и участником которых выпало стать ему самому. К сожалению, он успел завершить лишь первую часть романа… Чтобы понять значение Цви Прейгерзона для становления современного литературного иврита, достаточно слов, сказанных уже после его смерти Аароном Мегедом - одним из ведущих израильских писателей: «Прейгерзон - редкое литературное дарование, тем более редкое, что он писал так далеко отсюда. Это одно из великих чудес… Прейгерзон любил иврит всем сердцем и душой, творил на нём — и творил его.» Ныне прах писателя покоится на кладбище в Шфаим. Его именем названа улица в Яффо – недалеко от того места, где Цви-Гирш, тринадцатилетний ученик гимназии Герцлия, гонял когда-то в футбол. Его внуки и правнуки говорят на чистейшем современном иврите – живом и животворном. Дети Страны Израиля, они живут её бедами и радостями. Они сильны и свободны. И лежащие к северу земли, усыпанные еврейским пеплом, политые еврейскими слезами, обожжённые погромами, многовековым унижением, Гулагом и Катастрофой, для них не более чем история – страшная, поучительная, но к ним лично не относящаяся. И в этом – главная победа возрожденного иврита. Победа Цви Прейгерзона – подпольного, лагерного Бен-Иегуды, одного из самых героических воинов и знаменосцев великого языка.
Дата: Четверг, 19.11.2020, 01:24 | Сообщение # 411
неповторимый
Группа: Администраторы
Сообщений: 1746
Статус: Offline
СОВЕСТЬ ЕВРОПЫ
Возможно среди моих читателей есть дети владельцев «Нансеновского паспорта»?
И сам не смогу объяснить, почему в детстве-юности так интересовался покорением Арктики и Антарктики… Читал книги о Фритьофе Нансене и Рауле Амундсене, Георгии Седове и Роберте Скотте. Героические люди? Безусловно. Интересные судьбы? Конечно. Но сейчас, спустя много лет, в душе, в сердце остался из всей этой плеяды один человек. И не потому, что он на лыжах пересек Гренландию И не потому, что снарядил шхуну «Фрам» и на ней отправился покорить Северный полюс. Кстати, не дошёл. Остались 180 км. Но его поход так много дал другим… И не потому, что много сил отдал отделению Норвегии от Швеции, сепаратист, понимаете, и вот тогда всерьёз занялся мировой политикой. И стал – Совестью Европы. Именно поэтому мне и сегодня интересен Фритьоф Нансен, родившийся сегодня, 10 октября 1861 года. До 1905 года – это учёный, полярный исследователь, создатель новой науки – физической океанографии. С 1905 по 1918 год норвежский политик, посол в Великобритании, один из многих деятелей региональной истории. Но ситуация в мире изменилась с Первой мировой войной. Сотни тысяч беженцев, покинувших родные дома. Революция в России, выбросила в эмиграцию ещё более миллиона людей... И вот нашёлся человек, которого знал весь мир, у которого был авторитет и слава, положивший все силы, чтоб помочь голодающим, помочь беженцам… Это был Нансен. С 1 сентября 1921 года Нансен назначается Лигой наций на должность Верховного комиссара Лиги наций по делам беженцев. К 1922 году он добился возвращения из плена, из лагерей 427886 беженцев в 30 стран. Всё хорошо. Но русских эмигрантов некуда возвращать. И Нансен создаёт невиданный документ, своего рода – всемирный паспорт для лиц без гражданства. Теперь , имея его они смогут жить, работать, чувствовать себя равноценными и полноценными людьми. Он так и назывался – Нансеновский паспорт. На документ наклеивалась марка с портретом Нансена. И это признавала вся Европа. 450000 паспортов выдал Нансен и его сподвижники. Вот, к примеру, кто прожил жизнь с Нансеновским паспортом: Иван Бунин, Владимир Жаботинский. Владимир Набоков. Борис Лисаневич. Анна Павлова. Илья Репин. Георгий Иванов. Сергей Рахманинов. Зинаида Серебрякова…
В книжке дочери Нансена – Лив Нансен есть такой эпизод: «В 1954 году на рождественском книжном базаре в Лиллехаммере я выступила с чтением отрывка из моей первой книги, «Ева и Фритьоф Нансен». У выхода ко мне подошла супружеская чета. «Нам очень хотелось повидаться с дочерью Фритьофа Нансена,— сказали они.— Мы русские эмигранты и всегда вспоминаем вашего отца как своего спасителя. Сегодня нам вдруг показалось, что он здесь, рядом». Жизнь этих людей была спасена благодаря нансеновскому паспорту, благодаря ему они смогли устроиться в Норвегии. Жена стала школьным зубным врачом, муж — переводчиком. Я от очень многих людей слышала, что нансеновский паспорт спас им жизнь. Их истории были трагичны, полны несчастий, а нансеновский паспорт давал им надежду на будущее, давал возможность вырваться из беспросветного существования. Поэтому я считаю нансеновский паспорт самым замечательным документом... И мне кажется, чтопамять человечества Нансен заслужил прежде всего этим делом жизни.
Нансеновские паспорта получили не только эмигранты из России. Их получили армяне – жертвы геноцида, их получили греки, вынужденные бежать из-за преследований турецкими властями...…Казалось бы общаясь с эмигрантами из России Нансен понял всё, что произошло в России. Да и страну представлял, когда-то проплыл Северным морским путем, останавливался, общался. Но узнал, услышал, что в Поволжье страшный голод. И едет в Россию. И всё видит своими глазами. И добивается помощи голодающему Поволжью.
В 1922 году Нансену присуждают Нобелевскую премию мира. Большие деньги. Всю сумму он отдаёт на помощь беженцам и голодающим. Более того, уже после его смерти, а Фритьоф Нансен умер в 1930 году, комитету, что он возглавлял, занимавшемуся выдачей Нансеновских паспортов также присудили Нобелевскую премию мира. И эти деньги все пошли на помощь беженцам, как завещал Нансен. А о ком сегодня можно сказать – совесть Европы? Что-то не соображу…
Дата: Суббота, 28.11.2020, 08:52 | Сообщение # 412
Группа: Гости
Генерал из списка Спилбергаилимонологи бригадного генерала
Кинорежиссёр Стивен Спилберг, сняв фильм «Список Шиндлера», решил список продолжить. Во многих странах мира, в том числе и в Израиле, действует «Фонд Спилберга», задача которого кино-задокументировать рассказы евреев, спасшихся во время Холокоста.
В списке «Фонда» - значится и Роман Ягелл, бригадный генерал ЦАХАЛа в запасе...
Пуля для командира
Это случилось в 1956 году. Роману Ягеллу, полковнику польской армии, командиру полка дивизии имени Костюшко, офицеру, прошедшему Вторую мировую войну от первого до последнего дня, командир дивизии сказал: «Я покажу тебе, где раки зимуют, паршивый жид!» В ответ офицер Ягелл, выхватил пистолет и выстрелил в командира-антисемита. В тот момент Роман Ягелл не знал, достигла ли пуля цели, попал ли он в командира дивизии. Разве в такие минуты думаешь об этом?! Наверное, думаешь, стоит ли жить на таком свете, в том мире, где недавно – во время Холокоста - погибла вся твоя семья: отец Давид, мать Двойра, сестры Рахель, Эстер, Рузя Геня, братья Хиль, Мендель, Шимек, Ицхак – все близкие родственники – 350 человек. А с дальними – в два раза больше... И офицер польской армии Роман Ягелл выстрелил ещё раз – теперь уже – в себя.
Монолог бригадного генерала «Я, Роман Ягелл, родился 1 мая 1922 года в Польше (Галиция), в маленьком селе Ягелло. Когда мне было пять лет, наша семья переехала в Бирчу. У нас была большая семья – семь сестер и семеро братьев. Дед был раввином, дядя – хазаном, отец торговал мясом. В 15 лет, после окончания школы, я поехал на учебу в краковскую гимназию. Но, как только немцы и русские разделили Польшу (1939 год), сестра Сара, работавшая медсестрой в краковской больнице, посадила меня на поезд и отправила домой. В пути поезд задержали немцы. Я и сопровождавший меня брат Хиль отправились дальше пешком. По дороге мы опять попали в лапы к немцам, но нам далось бежать. В Бирче – дома – плакала мама. Она сказала нам, что один из украинцев увёл отца неизвестно куда. Мы обегали все село и нашли отца в синагоге. Там же был и тот самый украинец, он заставлял евреев срывать двери с петель, выносить стулья и скамейки из синагоги. Деревянные доски и мебель должны были пойти на строительство столовой для немцев... Мы с братом упросили австрийца, наблюдавшего за работой, чтобы отца отправили домой, а мы закончим за него. Евреи Бирчи ждали, что с ними будет. Немцы задержали 50 человек, а остальных выгнали из деревни. Чтобы спасти арестованных, местные жители собрали деньги, кто сколько мог, и выкупили евреев. В то время украинцы еще помогали евреям. И было это до соглашения между русскими и немцами о том, что граница, разделившая Германию и СССР, пройдет по реке Сан. После подписания соглашения немцы стали покидать Бирчу. В эти последние минуты один из украинцев, с которым я учился в школе, закричал им, что я, Роман Ягелл, еврей и меня надо убить. Немец ответил, что уже не может этого сделать, ибо подписано соглашение. Так я первый раз в жизни избежал смерти».
После выстрела в сердце
Никто не знал, выживет ли полковник Роман. А если и выживет, то как реагировать на его выстрелы?! Отдать под суд? Тогда всплывёт причина: антисемитизм командира дивизии имени Костюшко. Но в Польше, как и во всём соцлагере того времени, утверждали, что у них антисемитизма нет. О деле Ягелла старались молчать. Считалось, что министр обороны Польши, маршал Рокоссовский, дал указание: случай, связанный с полковником Ягеллом, а также его имя - не упоминать. А значит – немедленно забыть! Поправившись, полковник Роман уже не считал для себя возможным оставаться в дивизии Костюшко. Не мог оставаться и в Польше. Ведь когда он вернулся в Бирчу после войны и узнал, что все родные погибли, он стал проклинать Бога, людей – всех! Вот тогда-то он и решил: идти ему некуда, он останется в польской армии и будет в ней служить до самой смерти. Он считал себя настоящим поляком и стопроцентным солдатом. Роман Ягелл не хотел даже вспоминать, что он еврей. Прошлое для него умерло вместе с семьей. «Но, когда мне напомнили, кто я, - признался Ягелл, - я понял, что еврей остаётся евреем, и решил репатриироваться в Израиль». Будущем генералу иврит давался с большим трудом. И только после того, как одна семья – мать и сын – крепко взялись за него («Неужели ты хочешь подметать улицы?!»), он поднажал и потихоньку стал продвигаться в языке. Когда он, репатриант, бывший полковник польской армии, встретился с генералом израильской армии, которому ещё предстояло стать начальником Генштаба, - Хаимом Бар-Левом, тот сразу заявил Роману, что для танковых войск он уже староват – тридцать пять лет! А вот в пограничники ещё могут взять. Но начинать придётся с нуля. Воинские звания, полученные в иностранных армиях, здесь не засчитываются. Так полковник Войска Польского стал младшим лейтенантом пограничных войск Израиля.
Монолог бригадного генерала «В 1940 году русские стали брать на службу людей с территории Польши. Пришла повестка и моем брату Хилю. Но он служить в армии не хотел, и тогда я пошёл вместо него. Я говорил на идиш и по-немецки, и потому меня определили переводчиком в погранслужбу... Однажды к советскому берегу приблизилась немецкая лодка с людьми ( в то время немцы частенько выдворяли со своей территории «нежелательных лиц» и передавали их советским пограничникам...) - в ней было десять человек. Среди них – еврей с длиной бородой. Он советским пограничникам почему-то не приглянулся. И они решили отослать его назад, хорошо понимая, чем это ему грозит. Старый еврей стал умолять пограничников разрешить ему ступить на советскую землю. А сопровождавшая людей немецкая охрана начала издеваться над стариком. Я не выдержал и ударил одного из немцев… Русские пограничники вступились за своего союзника. И меня тут же арестовали. Под трибунал отдать не успели: приближался 1941 год. Но к пограничным заставам больше не подпускали и отказались от моих услуг».
Слух о русском офицере
На израильской границе, где начал свою службу младший лейтенант Ягелл, всё было не так, как на советско-польской. Там пограничники, по мнению Романа, могут прохаживаться и курить папироску: везде проволока, сигнализация. Здесь же одни камни и песок на многие километры. Всё открыто. Не применялось даже такое простое средство ограждения, как вспаханная полоса. И младший лейтенант принялся «пахать». Он первым ввёл «вспаханную полосу» на израильской границе. После этого «полосу» стали применять и на других участках. А кроме того, Роман заставил своих солдат изучить топографию местности, запоминать, где какой камень лежит. Однажды поступило сообщение, что готовится прорыв группы террористов. И младший лейтенант Ягелл выставил засаду. Одну – на тридцать километров. И именно в этом месте решили пройти нарушители, и именно на эту засаду – единственную – они и напоролись. Но не всегда пограничникам так везло. Чаще приходилось вступать в бой, прочесывать близлежащие рощицы и склоны в поисках тех, кто убивал людей, крал скот или пытался напасть на склад с амуницией и оружием. А ещё надо было найти общий язык с феллахами с противоположной стороны границы. Дело в том, что они не понимали, что такое граница, и привыкли шастать туда-сюда. И тогда с ними приходилось вести «разъяснительную работу»: на своей стороне ходите, но границу не пересекайте, а мы на своей стороне буем ходить куда хотим, но границу тоже пересекать не будем. Но однажды всё-таки её пришлось пересечь. Один бандит перешел границу, захватил девушку из ближайшего селения и увёл на свою сторону. Офицеру Ягеллу стало известно, что насильник прячется в садах около границы. Ягелл пошёл брать бандита. При задержании будущий генерал выражался таким многоэтажным матом, что на следующий день все – с этой и с той стороны – говорили о том, что операцию по задержанию преступника проводил русский офицер, находящийся на службе в израильской армии.
Монолог бригадного генерала «В Киеве наша команда получила приказ защищать мост - по нему через Днепр шли поезда с ранеными. Мы засекли группу, которая, по всей видимости, работала на немцев и пыталась этот мост взорвать. Но мы заняли мост и охраняли его, пока не прошёл последний эшелон. С передовой нас вернули в Киев. Туда прибыл маршал Будённый. Он хотел создавать партизанские отряды и сам отбирал людей лично беседуя с каждым. Вскоре очередь дошла и до меня. Я рассказал, кто я, сказал, что я еврей. Будённый решил: «Ты не можешь идти в партизаны!» Так я и не стал партизаном, а остался бойцом Красной армии. Под Харьковом, возле местечка Перятино, мы попали в окружение, а затем – в плен. Немцы стали проводить селекцию пленных. Один из «наших» донёс, что я еврей. И меня отправили в группу пленных евреев. Немцы забрали у нас сапоги и вещмешки. А потом один из них вдруг заговорил со мной по-польски. Я ответил, рассказал, где родился и он вернул мне сапоги и вещмешок, объяснив свой поступок тем, что он сам из тех же краёв... Через некоторое время нас – два десятка евреев – посадили в грузовик, накрытый брезентом, и куда-то повезли. Мой «знакомый» немец сказал мне по-польски, что я лично могу бежать. Я отказался и попросил его отвезти нас подальше и оставить там. Но когда я узнал, что есть приказ расстреливать всех евреев и коммунистов, а остальных отправлять в Германию, то сказал одному из пленных, что мы должны бежать. И мы совершили побег».
Губернатор Старого города
На заставе, где служил Роман Янгелл, никогда не было спокойно. А охраняла эта застава участок границы с Иорданией – пятьдесят километров. Привыкшему ко всему Роману, кажется, что только в 1965 году, когда начал действовать ФАТХ, граница стала «горячей»... С иорданской армией израильские пограничники, по словам Романа Ягелла, ладили. Иорданцы даже помогали ловить бандитов. Ведь были такие, что убивали и здесь, и там. В этих случаях пограничники нередко координировали свои действия. Но уже тогда чувствовалось - что-то должно произойти. Это случилось в 1967 году. Роман лежал в госпитале, но, когда услышал, что египетские войска вступили в Синай, схватил вещи – и на заставу. Она размещалась в построенном ещё в незапамятные времена здании железнодорожной станции. И он знал, что иорданцы за все войны хорошо к ней пристрелялись. Ягелл – к тому времени уже командир полка – первым делом решил вывести своих солдат, а среди них было много новичков, из-под возможного обстрела. Он отвёл бойцов на не пристрелянное место, приказал отрыть окопы и возвести перед ними укрытия из шпал. Пограничный полк Ягелла сделал два боевых рейда. На языке пограничников это называется «прочесыванием». Один – до Калькилии, второй – до Туль-Карема... А потом их направили брать Иерусалим вместе с бригадой парашютистов Моты Гура. С ней вошли в Старый город. После освобождения – почти месяц – Роман Ягелл был военным губернатором Старого города, генерал Лахат (Чич) – мэром всего Иерусалима, а Хаим Герцог – губернатором освобождённых земель. Получив новое назначение, опытный офицер Ягелл оказался в роли новичка... «Что это такое – военный губернатор?» На что Моше Даян ответил: «Мы сами не знаем, что это такое. Но англичане знали и всё же проиграли. А мы не знаем, как это делается, но выиграли. Значит, будем делать это хорошо». Первым делом Ягелл обследовал улочки Старого города. В иорданской казарме он обнаружил склад продуктов. Они немедленно были распределены между голодными и перепуганными арабами. Затем военный губернатор приказал купить огромные замки и повесить их на дверях магазинов, хозяева которых – арабы – бежали из города. Оставшиеся арабы видели, как ведёт себя военный комендант, и при встрече целовали ему руки-ноги... Он тогда свободно ходил по Старому городу. «Сейчас стало хуже, - признался мне при нашем разговоре бригадный генерал Ягелл, - я уже редко езжу в Иерусалим. Опасаюсь – чуть свернёшь влево или вправо – и попадёшь к арабам. И это говорю я – генерал! Вот до чего дошло!» На вопрос, не было ли ошибкой удерживать арабов, а в некоторых случаях даже насильно возвращать их в свои дома, генерал ответил: «Солдат может быть убийцей, а может быть и честным человеком. Не надо переходить эту грань. Солдат должен беречь своё лицо».
Монолог бригадного генерала «После Киева мне вручили медаль «За отвагу» и сказали, что создаётся польская дивизия. Я сразу же отказался туда ехать, всё-таки я уже привык к своей роте, своим товарищам. Но меня и других поляков отправили к месту дислокации дивизии имени Костюшко. Там нас выстроили и стали выяснять, нет ли среди нас евреев или украинцев. Я хотел сделать шаг вперед, но мой друг, тоже еврей, удержал меня от этого шага. В польскую дивизию не хотели брать ни евреев, ни украинцев. Боялись, что все поляки сбегут и останутся одни евреи и украинцы. Но так как мы промолчали, нас направили на медкомиссию. Я и мой друг попали к врачу, который, мне кажется, тоже был евреем, так как, оглядев нас, всё понял, но сказал только одно: «Годен!» К тому времени я уже был сержантом Красной армии, и потому меня послали на первые офицерские курсы для подготовки командного состава новой польской армии. Помню первый бой, который приняли наши бойцы. Из 130 человек в живых осталось 30. Я был ранен и попал в госпиталь. А когда вылечился и нашёл свою дивизию, то узнал, что меня вычеркнули из списка личного состава как без вести пропавшего... Когда мы вошли в Бердичев, там со мной произошла такая история: Как-то я проходил мимо синагоги и увидел в ней евреев. Уцелевших в этом аду. Один из них признал во мне еврея и пригласил в синагогу – ведь сегодня Песах. Оставшиеся в живых молились в тот день за тех евреев, кто попал в руки к фашистам. Тогда я ещё не знал, что случилось с моими близкими.
Первое слово Кадиша
Заместитель военного коменданта Старого города, зная, что у коменданта вся семья погибла во время второй мировой войны, сказал ему: «Знаешь, Роман, ты никогда не читал Кадиш по своей семье, потому что не знаешь, где она похоронена, но сейчас, когда освободили Стену плача и мы стоим возле неё, ты можешь произнести эту молитву». Ягелл согласился. Ему наложили тфилин – и не успел он произнести первое слово Кадиша, как лишился чувств... С того времени он не может произнести Кадиш. Иногда, вспоминая близких, плачет, считая, что он просто сентиментальный человек. «Но я солдат, - пояснил генерал. - И есть моменты, когда надо держать свои чувства в руках. Когда я был атташе Израиля в Бонне, то приехал по приглашению в Дортмунд. Там я должен был присутствовать на поминовении. Мне дали Тору в руки. Не надо ничего говорить, только держать её в руках. Скажу честно, в тот момент мне было очень плохо. Но я держался из последних сил, чтобы не упасть. Неудобно, всё-таки генерал – и падет в обморок, как только звучит первое слово Кадиша».
Монолог бригадного генерала «Только в Люблине мне стало известно, какая трагедия случилась с еврейским народом. А после освобождения Праги мне дали отпуск, чтобы я повидал своих родителей. Я поехал в Бирчу и узнал, что вся семья погибла в концлагере. Мне удалось разыскать трёх родственников, которые сбежали от немцев. Они рассказали, что моих родителей и других евреев отправили в газовые камеры. Они задыхались от газа, а в это время немецкий оркестр играл туш».
Приглашение к месту любви и казни
Ровно через 38 лет генерал Роман Ягелл получил приглашение приехать в любимую Варшаву. Вначале он не знал, что делать: может, дело о выстреле ещё живо? Тогда он позвонил Юзеку Каминскому – польскому генералу, руководителю Союза ветеранов Польши: «Юзек, я могу приехать?» Юзек убедил: всё в порядке! Ведь после того, как Роман выстрелил в себя, жена Юзека сидела у его больничной койки все шесть месяцев, пока он не поправился... В Польше Романа встретили однополчане – поляки и евреи. Один из них сразу принялся благодарить его лопату, что Роман дал ему. Если бы не эта лопата, он бы не вырыл ту щель, в которой ему удалось укрыться за минуту до взрыва. Окопчик был неглубокий. Но всё-таки защиту обеспечил. И осколок задел только ногу. А после пришёл другой: «Ты – Роман Ягелл?» Генерал подтвердил: «Точно. А что?» И человек заулыбался: «Помнишь, как ты стрелял в командира дивизии? Так вот, я тот следователь, который вёл твоё дело». Роман аж закричал: «А что с этим делом?» Но в ответ услышал: «А Бог его знает?»... Потом был званый обед. Собрались ветераны польской армии. Юзек Каминский представил Романа так: «Сегодня с нами наш верный друг Роман Ягелл, генерал из Израиля». Все зааплодировали. Роман не заметил, как один из ветеранов сжался от этих слов, весь покраснел и словно стал меньше ростом. Позже Юзек сказал, что это был командир дивизии имени Костюшко, в которого стрелял Роман...
Монолог бригадного генерала «Я был уже в звании капитана, когда мы вошли в Берлин. В 4 утра меня ранило и я попал в госпиталь. Там для меня и закончилась война. А выздоровев, я опять поехал в родные места. Там узнал, что мой дядя погиб от руки одного из украинцев. Я остался один на всём белом свете... Поехал в Краков и присоединился к группе евреев, изучающих иврит. Через некоторое время меня арестовали. И продержали в тюрьме девять месяцев. Но улик, чтобы предать суду, не было, и меня отпустили. Правда, предложили покинуть Краков».
Ночной еврей
Сегодня в Польше евреев так мало, что в итогах последней переписи населения они даже не попали в отдельную графу – затерялись в разделе «Другие». Но есть среди них и те, кто днём стопроцентный поляк, а ночью, во сне, они бредят и из их уст вылетают слова на странном языке. У такого человека и остановился Роман по приезде в Польшу. Они – друзья. Воевали ещё в Красной армии. И вот ночами старый друг спрашивал: «Что делать, Роман?» Генерал советовал: «Приезжай к нам». Но друг заливался слезами: «Как я могу? У меня трое детей, пять внуков, правнуки. Ну как я могу сейчас признаться им, что я еврей? Что я всю жизнь им лгал? Я хочу уйти с этого света так, чтобы никто не узнал о том, что я еврей», Как восприняли бы его дети эту тайну, никто не знает. Быть может, они и простили бы отца за ложь о его происхождении, а может быть, - и нет. Но хочется верить, что дети поступили бы так, как поступил недавно один поляк. Он приехал в Израиль, нашёл генерала Ягелла, который служил с его отцом в польской армии и спросил напрямую: «Скажите, мой отец еврей?» В первый раз Роман ответил: «Что отец сказал тебе – тому и надо верить!» Но молодой человек пришёл снова: «Мой отец еврей или нет?» И предупредил, что не уйдёт, пока не узнает правды. И Роман Ягелл сказал ему правду. Незнакомец выдохнул: «Очень хорошо. Теперь я знаю, кто я», - и поцеловал бригадного генерала на прощанье.
Подтверждение слуха о русском офицере в ЦАХАЛе
В польском Союзе ветеранов как-то был вечер дивизии Костюшко. На этот раз не предупредили, что гость приехал из Израиля. Представили просто: «Генерал Ягелл, первая польская дивизия!» И тут подходит поляк и говорит: «Господин генерал, я тоже служил в первой... Как прибыл туда, осмотрелся и… заплакал. А генерал Берник подходит ко мне и спрашивает: «Сыну, почему ты плачешь?» А я ему отвечаю: «Я пришёл в польскую армию, а тут одни жиды и русские маршируют!». И тогда бригадный генерал Роман Ягелл вспомнил, чему ещё научился в Красной армии. Он встал и закричал по-русски: «Ах ты, ё… твою мать. Я – Роман Ягелл – израильский генерал!» И далее – по списку... И от этого мата ветеран дивизии Костюшко дал дёру. После того случая к генералу пришла делегация польских воинов с извинениями за своего боевого товарища. О других случаях употребления русского мата бригадным генералом Израиля рассказывать не стоит. Надо только упомянуть, что, слыша такие фиоритуры, кто-то решил: в израильской армии действительно служит русский генерал! И всё-таки с миром и евреями что-то случилось. В этом генерал уверен, как в себе самом. Когда он был в Кракове и прогуливался со своими друзьями по площади, то услышал, как польская молодёжь поёт на идише еврейские песни. А около тысячи зрителей им подпевают. Оказывается, в Польше каждый год проходит фестиваль еврейской песни. А когда Ягелл улетал домой, то в Варшавском аэропорту увидел юношей и девушек, которые пели песни на иврите. Это были студенты из Израиля. У поющих на иврите не было страха в глазах. Они не боялись говорить, кто они и откуда. Пусть мир смотрит: вот мы – евреи. Мы все перед вами. В том числе и плачущий по ночам стопроцентный дневной поляк.
Дата: Понедельник, 07.12.2020, 10:54 | Сообщение # 413
добрый друг
Группа: Пользователи
Сообщений: 261
Статус: Offline
Илай Хершел Уоллак(Эли Хершель Валлах) родился105 лет назад,7 декабря 1915года в Бруклине,в еврейской семье, его родители — Абрам Валлах и Берта Шор — иммигрировали в США из Перемышля в 1909 году, отец (по профессии — портной) содержал в Бруклине конфетную лавку «Bertha’s»; разговорным языком в семье был идиш...
Во время Второй мировой войны Уоллак служил в медицинском подразделении на Гавайях, а позднее был командирован в Касабланку. Там впервые оказались востребованы его актёрские способности: вместе с другими сотрудниками госпиталя для раненых он написал и поставил любительскую сатирическую пьесу "Это что, армия?", в которой высмеивались европейские диктаторы. Сам Уоллак играл в спектакле Гитлера.
Дебют его на Бродвее состоялся в 1945 году, а в 1951 году он стал лауреатом премии "Тони" за роль Альваро в пьесе Теннесси Уильямса "Татуированная роза".
Первой ролью в кино для Уоллака стала роль Сильвы Ваккаро в фильме Элиа Казана "Куколка" (1956), вновь по сценарию Теннесси Уильямса.
Свою последнюю роль он сыграл в 2010 году в фильме "Уоллстрит: Деньги не спят", ему было тогда 93 года...
Самые известные роли Уоллака — главарь банды Кальвера в фильме Джона Стёрджеса "Великолепная семёрка", Гвидо в фильме Джона Хьюстона "Неприкаянные", Чарли Грант в фильме Джона Форда "Как был завоёван Запад", эксцентричный миллионер Дэвис Лиланд в комедии Уильяма Уайлера "Как украсть миллион", Бен Бейкер в фильме Джей Ли Томпсона "Золото Маккенны", Туко в фильме Серджио Леоне «Хороший, плохой, злой», дон Альтабелло в фильме Фрэнсиса Форда Копполы «Крёстный отец 3». США. Рино, Штат Невада. 1960 год Мэрилин Монро, Эли Уоллах, Кларк Гейбл репетируют танцевальную сцену... -----------------------
За свою долгую карьеру Уоллак ни разу не был номинирован на "Оскара", однако в 2010 году получилпочётного "Оскара" за вклад в киноискусство.
а мне он запомнился и понравился в фильме "Отпуск по обмену", где сыграл одного из тех, кто создавал удивительный мир кинематографа...
Дата: Суббота, 02.01.2021, 12:06 | Сообщение # 414
добрый друг
Группа: Пользователи
Сообщений: 178
Статус: Offline
27 ноября 1966 года Зиновия не стало. Говорят, таких пышных похорон Франция не знала лет двести…
Достойнейший человек и его удивительная судьба...
Яков и Зиновий родились в одной еврейской семье, у одних родителей. Казалось бы, у них одна и та же наследственная предопределенность, но, как будто в насмешку над «предопределённостью», какие же разные они исповедовали ценности и какие разные прожили жизни.
братья Свердловы: крайний слева - Залман (Зиновий), второй справа - Яков
Из младшего — Якова Свердлова — получилась одна из главных фигур ареопага Октябрьской революции и ближайший сподвижник В.И. Ленина в деле строительства советского государства. Это очень хорошо известная фигура. А Зиновий.. Зиновий Свердлов родился в 1884 году в Нижнем Новгороде, в доме гравёра Мовшева Свердлова, по соседству с домом, в котором родился и вырос Горький (Пешков). Начало жизни героя — трудный период для его биографа. Когда человек становится взрослым и начинает занимать определённое положение в обществе, его жизнь сопровождают документы и публикации — источник информации куда более надёжный, чем воспоминания современников. Но сначала — ничего этого нет, есть невнятица семейных и околосемейных мифов и преданий...
По одной из версий в 1902 году Зиновий поехал в Арзамас к Горькому, отбывавшему там ссылку, в доме которого, по-соседски называвшего его Зиной, стал исполнять обязанности секретаря. В это время Горький закончил пьесу «На дне» и устроил для приехавшего ради этого из Москвы Немировича-Данченко читку в ролях. Зиновию досталось читать за Ваську Пепла. Мэтру его чтение так понравилось, что он предложил Зиновию стать актёром. Зиновий пытался поступить в Императорское филармоническое училище в Москве, но не был зачислен как еврей: лица иудейского вероисповедания (за некоторыми исключениями) не имели права жить в Москве. 30 сентября 1902 года Зиновий принял православие (его крестил протоиерей Ф. И. Владимирский) и получил от Горького, который стал его крёстным отцом, отчество и фамилию — Пешков. Узнав об этом, отец Зиновия отрёкся от своего сына. Однако смена фамилии не была признана властями... В семье старика Свердлова эта тема была табуирована, считалось, что у него нет старшего сына. Это крещение и проклятие — самое тёмное место в семейной истории.
Вполне возможно, что родительское проклятие сыграло свою психологическую роль — выйдя на сцену МХАТа, Зиновий испытал совершенно непонятную скованность, какой он не знал никогда прежде. И это повторялось снова и снова. В общем, о карьере актёра нечего было и думать.
К этому же времени относится его знакомство с грузинской княжной Саломеей Андрониковой, в которую он влюбился и которой предложил вместе с ним уехать в Америку. Княжна рассмеялась ему в лицо... В Америку он всё же уехал, занимался там любой, самой тяжелой, работой и писал в надежде на удачу. Но американский издатель, заплатив 200 долларов гонорара, выбросил рукопись в окно при нём, сказав, что из уважения к отцу не будет издавать чушь, написанную сыном.
Книги в своей жизни Зиновий всё же писал, публиковал, и они в своё время даже пользовались успехом, однако Америка не стала колыбелью его писательского таланта, он вернулся в Европу и несколько лет странствовал, зарабатывая на жизнь, встречаясь с людьми и изучая их языки. Некоторое время жил у Горького на Капри, опять-таки в качестве секретаря...
Первая мировая война застаёт его во Франции, и он, ни минуты не колеблясь, записывается в Иностранный легион, о котором сами французы говорили: «Краса и гордость французской армии — иностранцы». 9 мая 1915 года в бою под Аррасом солдат второго класса Зиновий Пешков получил тяжелейшее ранение. Санитары, сочтя раненного безнадёжным, не хотели эвакуировать его с поля боя, но на его эвакуации настоял никому тогда не известный французский лейтенант по имени Шарль де Голль... Зиновий выжил, потеряв при этом правую руку. Пролив кровь за Францию, с которой теперь будет связана вся его оставшаяся жизнь, он получил французское гражданство и орден Военного креста с пальмовой ветвью. Лейтенант де Голль навещал раненого в госпитале, и между ними завязалась дружба. С этого момента — вполне вероятно, не без вмешательства друга-аристократа — начинается его головокружительная дипломатическая карьера. Он принимает участие в переговорах с США относительно их вступления в войну на стороне Антанты, за удачу в которых в 1917 году его награждают орденом Почётного легиона «за исключительные заслуги по отношению к странам-союзницам». В годы гражданской войны в России Пешков — в составе французской дипломатической миссии в Москве. В эти годы, совпавшие для России с годами революции и гражданской войны, Зиновий выполняет дипломатические поручения французского правительства не только в Москве, но и в Румынии, Китае и Японии, в Манчжурии и Сибири....
( Современные французские политики и историки высоко оценивают деятельность Пешкова по налаживанию отношений между Францией и ключевыми государствами Дальнего Востока, но отчёты о его работе до сих пор находятся под грифом «секретно»...)
Он, не уклоняясь, заводит знакомства с различными людьми — с Деникиным, Врангелем, Колчаком, с деятелями китайской революции — со всеми, с кем сталкивала его судьба дипломата. Он будет возвращаться к ним на протяжении жизни, он будет встречаться с Мао Цзедуном, и именно благодаря его дипломатической настойчивости Франция в числе первых стран установит дипломатические отношения с правительством Мао. В Москве Зиновий узнает, что Саломея Андроникова, приехавшая к тяжелобольному отцу, арестована и приговорена к расстрелу. Его собственные попытки спасти её успехом не увенчались. Тогда в Италию уходит телеграмма Горькому: «Отец, звони Ленину, Троцкому, Карлу Марксу, чёрту-дьяволу, только спаси из харьковской тюрьмы Саломею Андроникову». Горький позвонил...
Зиновий возвращается в Париж вместе с ней, делает предложение и узнаёт, что уже много лет она помолвлена со своим другом детства... На этом поприще ему не везёт. Но именно Саломея стала потом основной хранительницей памяти о нём, хотя небрежность правнучки и попортила изрядно рукопись её воспоминаний...
Ещё дважды в своей жизни Зиновий Пешков возвращался к службе в Иностранном легионе, не считая отсутствие руки серьёзным для этого препятствием и неуклонно продвигаясь по ступеням военной карьеры. Это было в 1921-1926 и в 1937-1940 годы. На этот последний период приходится и испытанное им большое горе: его дочь, вышедшая замуж за советского дипломата, вместе с мужем поехала в СССР. Их обоих арестовали и оба они погибли в застенках Свердловска. Уже не было в живых ни Максима Горького, ни тех, кому он мог бы позвонить...
Митрополит Евлогий, приезжавший в Марокко (место тогдашней дислокации Иностранного легиона) на освящение православного храма в 1932 году, так описывал свои впечатления: «Легионерам живётся трудно. Кормят их неплохо, зато томиться жаждой приходится часто и мучительно. Она бывает столь невыносима, что солдаты убивают лошадей и пьют их кровь. Выручает радио, посредством которого сообщают требование о немедленной доставке воды; прилетает аэроплан и сбрасывает куски льда. Случается,что лёд попадает не легионерам, а падает в стан врагов. Был случай, когда офицер такого «мимо» не выдержал и застрелился. Для перехода в 25-30 верст полагается брать с собой две фляжки воды: одну для — себя, другую — для котла и боже упаси прикоснуться к этой «общественной» фляжке — изобьют до полусмерти. На привале разводят огонь и выливают принесённую для общественного пользования воду в котёл. Наступает долгожданный час еды и отдыха. Но не тут-то было ... ...вдруг, как дьяволы, налетают арабы и приходится от них отбиваться. Стычка длится 10-15 минут, но всё пропало: котёл опрокинут.. Измученные люди сидят голодные, слышится отборная ругань на всех языках... Офицер командует: «По стакану рому!» Сразу настроение меняется — веселье, хохот, песни.. Но рядом смерть поджидает: вокруг бивуака выставляются дозоры, человек пять-шесть, с младшим офицером; арабы в своих белых бурнусах подползают неприметно, как змеи и, случается, кривыми ножами вырезают всех дозорных..»
Конец службы в Иностранном легионе для полковника Пешкова совпал с началом второй мировой войны. Отказавшись признать капитуляцию Франции и выполнять приказы своего командира-коллаборациониста он тут же был схвачен и приговорён военным трибуналом к расстрелу. В ожидании расстрела ему удалось столковаться с часовым и обменять подарок Горького —золотые часы с выгравированной надписью «Сыну Зине Пешкову от отца Максима Горького» — на гранату. И прежде чем наступил последний миг его жизни, он, зажав гранату в единственной руке и вырвав зубами чеку, бросился к командиру, взял его в заложники и приказал отвезти себя на аэродром. Захватив с той же гранатой самолёт, Пешков велел пилоту взять курс на Гибралтар, где находился Комитет Национального Спасения — правительство Франции в изгнаниита, там он вновь встретился со старым боевым другом — Шарлем де Голлем, к нему он привёл и другого давнего друга — княгиню Вики Оболенскую, будущую русскую героиню французского Сопротивления...
К концу войны Зиновий уже имеет чин бригадного генерала — высшее воинское звание Франции, которого не удостаивался ни один иностранец ни до него, ни после, и великое множество наград, из которых он завещает положить в его гроб только первую солдатскую медаль и Большой крест Почётного легиона...
Он — посол Франции сначала в Китае, а позже в Японии. Ходили слухи о его работе на советскую разведку, но вряд ли они имеют под собой сколь-нибудь серьёзные основания. Правда, в воспоминаниях советского резидента в Пекине времен второй мировой войны А. С. Панюшкина указывается, что важную информацию о поведении японцев в вопросе открытия второго фронта против СССР он получал от посла республиканской Франции в Чунцине Зиновия Пешкова. Но делать из этого вывод о «сотрудничестве с советской разведкой» нельзя — стратегические интересы Франции и СССР в те годы совпадали.
Герой нескольких войн, полный генерал Франции, кавалер еёпятидесятиправительственныхнаград, один из основателей Сопротивления, литератор, друг Эльзы Триоле и Луи Арагона, называвшего его жизнь «одной из самых странных биографий этого бессмысленного мира», он внезапно, не болея, умер в 1966 году в почтенном возрасте 82 лет. Саломея Андроникова лично вложила в нагрудный карман генеральского мундира его любимую фотографию Максима Горького. Его похороны на русском кладбище в предместье Парижа Сент-Женевьев-де-Буа, где похоронен цвет российской империи, Белого движения и русской культуры, вылились в грандиозную демонстрацию уважения со стороны Франции и французов. Французский полк сопровождал его гроб и отдал ему последние воинские почести.
(Здесь же нашёл своё последнее пристанище и Зиновий Пешков – человек, которого французы считают героем своей страны, но который был забыт в России. В советское время его считали предателем, а единственное полное жизнеописание Пешкова на русском языке («Сын России, генерал Франции») было издано небольшим тиражом в 1989 году и с тех пор ни разу не переиздавалось. Мало кто в России сможет ответить на вопрос, кто такой Зиновий Пешков, во Франции же его помнят до сих пор. «Я искал этот дом, и две француженки подошли и сказали: «Вы, наверное, ищете дом, где жил Зиновий Пешков? Вот, вы правильно стоите – он напротив». Я был поражён, потому что я ни у кого ничего не спрашивал, – вспоминал российский писатель и журналист Виталий Вульф. – Он всегда вызывал невероятный интерес».) Гроб генерала Пешкова зарыли, как он и хотел при жизни, в изножии могилы княгини Оболенской. На надгробном камне, в полном соответствии с завещанием, написано: «Зиновий Пешков, легионер».
Дата: Пятница, 15.01.2021, 04:40 | Сообщение # 415
Группа: Гости
СЛАВА БЕЗУМЦАМ, КОТОРЫЕ ЖИВУТ, КАК БУДТО ОНИ БЕССМЕРТНЫ... ,,Сказочник"
Помните: «Очень вредно не ездить на бал, когда ты этого заслуживаешь». «Я три дня гналась за вами, чтобы сказать, как вы мне безразличны». «Когда душили его жену, он стоял рядом и всё время повторял: «Ну потерпи, может, обойдётся!» “Человека легче всего съесть, когда он болен или уехал отдыхать”. “Лучшее украшение девушки - скромность и прозрачное платьице”. “Бери, не стесняйся. Я при деньгах. У меня как раз вчера был припадок клептомании” «Детей надо баловать - тогда из них вырастают настоящие разбойники”.
Это всё цитаты Евгения Шварца, по которым мы безошибочно узнаём людей нашего культурного кода. Пожалуй, это единственное общее, что осталось у русскоязычного мира. Та, киношная «Золушка», «Обыкновенное чудо», «Дракон», «Снежная королева», «Тень» - всё это Евгений Шварц.
Какой удивительный, самобытный талант был у этого сказочника, пересочинившего известные детские сказки в философские притчи!
Родился в семье, где из каждого «что-нибудь вышло». Отец - талантливый хирург, крестившийся еврей, «человек сильный и простой, пел, играл на скрипке, участвовал в спектаклях, любил быть на виду». Мать — много талантливее, по-русски сложная и замкнутая...
Одна только строчка биографии “в 1916 г. призван в армию” – не сулит лёгкой судьбы. 1917 г. Евгений Шварц – юнкер в Москве. (Сколько из этих мальчишек-юнкеров вообще выживет? - единицы. Это про них, друзей и сослуживцев Шварца, напишет Вертинский: ,,Я не знаю, зачем и кому это нужно, Кто послал их на смерть недрожавшей рукой, Только так беспощадно, так зло и ненужно Опустили их в Вечный Покой!"
А дальше Добровольческая армия, Ледяной поход!.. Тяжёлая контузия при штурме Краснодара, после которой на всю жизнь остался тремор рук и понимание, что один этот факт тянул на неминуемый расстрел. Потом будет разгромлена редакция журнала “Ёж” и “Чиж”, где он работал. Расстрелян его заклятый друг Олейников, и большинство ОБЭРИУтов. Сколько выживет из тех, с кем он встретит блокадную зиму в Ленинграде... ?
Как восхитительно он умел быть вне времени! В голодном 1919 – романтическая любовь, предложение руки и сердца с прыжком в ноябрьский Дон, прямо в пальто и калошах! Возлюбленная оценила, предложение приняла – в итоге Евгений Львович списал со своей первой жены образ Мачехи. А со второй женой, Екатериной Ивановной Зильбер, он проживёт почти 30 лет! Он откажется уезжать в эвакуацию без неё, она будет с ним тушить зажигалки в блокаду «Если убьют, так уж вместе». Ей он посвятит “Обыкновенное чудо” - гимн любви, той самой Хозяйке, любящей сумасбродного Волшебника. «Настоящее счастье, со всем его безумием и горечью, давалось редко. Один раз, если говорить строго» (из дневника Шварца)
Не имея возможности взять с собой из блокадного Ленинграда ничего, кроме машинки, он сожжёт дневники, весь архив, накопившийся за 45 лет жизни! А сколько упомянутых в них друзей и знакомых к тому моменту будут расстреляны!
«Пишу всё, кроме доносов» - немногие в сталинское время могли этим похвастаться.
Помните: “Всех учили. Но зачем ты оказался первым учеником, скотина такая?" Этот интеллигентный человек с мягкой улыбкой, робеющий перед служащими и кассирами, обладал тихим, негероическим мужеством. Стеснявшийся получить гонорар, боящийся канцелярий, оказывался удивительно смелым, когда требовали отречься от расстрелянного Олейникова, когда нужна была помощь семье арестованного Заболоцкого. Когда собрание в Ленинградском отделении Союза писателей прорабатывало Зощенко, и тот сказал: "Что вы от меня хотите? Вы хотите, чтобы я сказал, что я согласен с тем, что я подонок, хулиган и трус? А я — русский офицер, награждённый георгиевскими крестами. И я не бегал из осаждённого Ленинграда, как сказано в постановлении — я оставался в нём, дежурил на крыше и гасил зажигательные бомбы, пока меня не вывезли вместе с другими. Моя литературная жизнь окончена. Дайте мне умереть спокойно"... Спустился в зал, в мертвой тишине прошёл между рядами. Д. Гранин вспоминал, что в зале после речи Зощенко стояла гробовая тишина, зааплодировали два человека, один из них - Шварц - аплодировал стоя. Он то же мог бы сказать и о себе... «Не надо размышлять. Это слишком страшно». («Дракон»). Как только Шварц оправится от блокадной дистрофии, закончит «Дракона» (в самый разгар битвы между Колымой и Освенцимом), в эвакуации, в Сталинабаде.
«Уж лучше сказки писать. Правдоподобием не связан, а правды больше». Снова станет вести дневник. Вот про 1937-й: «К этому времени воцарилась во всей стране чума. Как ещё назвать бедствие, поразившее нас? От семей репрессированных шарахались, как от зачумленных. Да и они вскоре исчезали, поражённые той же страшной заразой. Ночью по песчаным, трудным для проезда улицам Разлива медленно пробирались, как чумные повозки за трупами, машины из города за местными и приезжими жителями, забирать их туда, откуда не возвращаются».
Позади война, уже написан "Дракон", но никуда не делся ужас, только рассеялся туман иллюзий. Человек, прошедший столько ужасов, не выносил печальных историй, даже пропускал моменты любимых книг, подозревая, что они кончатся плохо. «Стыдно убивать героев для того, чтобы растрогать холодных и расшевелить равнодушных. Терпеть я этого не могу» - выговаривает Шварц сочинителям устами Эмилии...
Илья Эренбург охарактеризовал Шварца как «чудесного писателя, нежного к человеку и злого ко всему, что мешает ему жить». Вениамин Каверин называл его «личностью исключительной по иронии, уму, доброте и благородству». Леонид Пантелеев вспоминал: «Я вдруг увидел Шварца вплотную, заглянул ему поглубже в глаза и понял, что он не просто милый, обаятельный человек, не просто добрый малый, а что он человек огромного таланта, человек думающий и страдающий… Был ли он добрым? Да, несомненно, он был человек очень добрый. Но добряком (толстым добряком), каким он мог показаться не очень внимательному наблюдателю, Евгений Львович никогда не был. Он умел сердиться (хотя умел и сдерживать себя). Умел невзлюбить и даже возненавидеть подлеца, нехорошего человека и просто человека, обидевшего его (хотя умел, когда нужно, заставить себя и простить обиду)».
Евгений Львович всю жизнь был окружён друзьями и приятелями, которых притягивал к себе подобно магниту. Многие вспоминали о том, с какой добротой Шварц относился к людям. В 1920-х подбирал беспризорников и с помощью Маршака устраивал в детские дома... Когда был репрессирован Заболоцкий, Шварц, сам постоянно нуждавшийся в деньгах, поддерживал материально жену поэта и двоих его детей... С 1946-го помогал попавшему в опалу Михаилу Зощенко, от которого тогда отвернулись многие... В 1950 году, в разгар «борьбы с формализмом и космополитизмом», из Ленинградского университета выгнали литературоведа, профессора Бориса Эйхенбаума, и Шварц вместе с писателем Михаилом Козаковым (отцом артиста и режиссёра Михаила Козакова), драматургом Израилем Меттером (автором сценария фильма «Ко мне, Мухтар!») приносили безработному учёному сумки с продуктами... Он старался помочь всем, кто в этом нуждался. Евгения Шварца обожали женщины, дети и домашние животные. Лучших доказательств того, что Шварц был хорошим человеком, не придумать. И, хотя это обстоятельство ещё не гарантирует счастья, хороший человек Евгений Шварц прожил очень счастливую жизнь. Он не мог не стать сказочником. Хотя скорее он просто был им с самого начала. Не зря же дети висли на нём гроздьями, где бы он ни появился, задолго до того, как Шварц начал писать сказки. Он умел играть с детьми. Не давя и не унижая, просто быть равным. А ещё он умел разговаривать с животными: в конце сороковых жил у Шварца кот, который не только ходил в туалет на унитаз, но и спускал за собой воду !!!
Друзья, завсегдатаи домов творчества, зубоскалили, что этому и иных членов Союза советских писателей обучить не удаётся. А случайно оказавшийся в гостях у Шварца известный дрессировщик едва не хлопнулся в обморок... и отказывался верить своим глазам, настаивая, что кошки не поддаются такой дрессировке в принципе! Дрессировке, может, и не поддаются, но если попросит сказочник...
Его гениальные сказки очень тяжело пробивали себе дорогу. В 20-х сказки и игрушки были сочтены вредными, педагоги попортили жизнь многим талантливым людям. В 1934 году был написан «Голый король» — при жизни Евгения Львовича так и не был разрешён к постановке... «Тень», поставленная Акимовым в 1940 году, шла с аншлагами несколько месяцев, потом была запрещена... Первая постановка пьесы «Дракон» в 1944 была закрыта после нескольких спектаклей. Шварцу намекали, что переделки смогли бы сделать пьесу проходной — он не стал переделывать... 1954 год. Григорий Козинцев собирается снимать «Дона Кихота». Несколько часов раздумья — есть только один человек, который сможет написать такой сценарий: «Евгений Шварц — единственный писатель, который писал о добре без сентиментальности!». «Слава храбрецам, которые осмеливаются любить, зная, что всему этому придет конец. Слава безумцам, которые живут, как будто они бессмертны, - смерть иной раз отступает от них», - написал он в «Обыкновенном чуде»... Здоровье сказочника было, увы, не таким уж сказочным. В августе 1957 года Шварц, перенёсший несколько инфарктов, подвёл итоги своей жизни следующим, совсем неутешительным и несправедливым образом: «Настоящей ответственной книги в прозе так и не сделал. Я мало требовал от людей, но как все подобные люди, мало и давал. Я никого не предал, не оклеветал, даже в самые трудные годы, выгораживал, как мог, попавших в беду. Но это не подвиг. И перебирая свою жизнь, ни на чём не могу успокоиться и порадоваться. Дал ли я кому-нибудь счастья?…». (Е.Шварц. Дневники.) Евгений Львович умер в Ленинграде 15 января 1958-го, в 61 год...
"Меня Господь благословил идти, Брести велел, не думая о цели. Он петь меня благословил в пути, Чтоб спутники мои повеселели. Иду, бреду, но не гляжу вокруг, Чтоб не нарушить божье повеленье, Чтоб не завыть по-волчьи вместо пенья, Чтоб сердца стук не замер в страхе вдруг. Я человек. А даже соловей, Зажмурившись, поёт в глуши своей."
Дата: Четверг, 28.01.2021, 05:15 | Сообщение # 416
неповторимый
Группа: Администраторы
Сообщений: 1746
Статус: Offline
За сорок лет, прошедших после смерти Высоцкого, — ощущение, что мы всё о нём знаем. Слышали все песни, смотрели фильмы, читали воспоминания.
И вдруг на 41-м году — бомба: выходит 14 дисков, 285 песен.
Это так называемый архив Мустафиди, первые профессиональные записи Высоцкого, сделанные в 1972–1975 годах. Практически всё, что он написал к тому времени. Прекрасный звук и куча песен, которые, как говорится, не на слуху. Записал и сохранил ихКонстантин Панайотович Мустафиди, друг Высоцкого, радиоинженер.
Мустафиди человек скромный. Интервью даёт редко, воспоминаний не пишет, хотя ему есть о чём рассказать. Сама история их знакомства с Высоцким — предельно экзотична, в ней пересеклись Япония с Кубой... В 1971 году его отправили на Кубу в командировку — строить станцию космической связи. Там же, на Острове свободы, работала Людмила Орлова. Та самая, которая: «Девушка, милая! Снова я». — «Да что вам?» — «Не могу дождаться — жду, дыханье затая…»
В песне она Тома, в жизни Люся, девушка, которая соединяла Высоцкого и Влади по телефону. Она и познакомила Мустафиди с Высоцким.
На Кубе он хорошо заработал. Приехал и купил в валютном магазине «Берёзка» мечту всей жизни — японский магнитофон Aiwa. Стоило это дорого. — Около тысячи чеков. Голубые такие бумажки, с синими полосками, — говорит Мустафиди. — Магнитофон, микрофон и катушка на 500 метров. Если кто знает, это не очень много, поэтому первые записи мы делали в моно, а не стерео, экономили плёнку. В моно её меньше уходит. — А где писали? — Первые разы у меня. У меня была комната — 11 квадратных метров в двухкомнатной квартире с соседкой. Обычно писались днём, когда она была на работе. Первый раз только работали ночью и из-за этого чуть не нарвались на неприятности. Володя приехал часов в двенадцать, после спектакля. Записывали, потом стали слушать, как получилось, и вдруг — милиция в двери. Соседи вызвали: «У вас Высоцкий орёт всю ночь». Ну мы извинились, а милиция очень спокойно отреагировала: «Ладно, ребята, только потише сделайте». — Ни звукоизоляции, ничего…
«Косте — моему другу и крутейшему держателю магнитофонных моих акций с добрыми чувствами. 17 января 1973 г. Высоцкий»
— Когда позже стали писать у него в квартире на Матвеевской, 6, там с изоляцией было уже всё в порядке. К тому времени он купил стереосистему Sony, совершенно шикарную. У меня приятель работал в посольстве Японии, и я попросил его привезти. Это уже профессиональная техника. У меня-то был один микрофон и под голос, и под гитару. А тут всё грамотно: две дорожки — голос, две дорожки — гитара. И плёнка была хорошая, а главное — её много, можно было не экономить. — Сколько дублей уходило на песню? — Он с первого всё писал. Переписывали, ну может быть, одну из пяти, если был сбой какой-то. — Ваш или его? — Нет, технический. Он не ошибался практически никогда, приходил стопроцентно готовый, каждый звук уже отработан. Да, конечно, редактировал, менял что-то, но делал это заранее, к моменту записи все варианты у него в голове уже утряслись, полуфабрикаты он никогда в народ не пускал. Крайне редко что-то ему не нравилось. Говорил: «Стоп, стирай, давай ещё раз запишем». Высоцкий работал, что в студии, что не в студии, всегда одинаково хорошо, он в этом смысле был человек дисциплинированный, за своё исполнение отвечал. — Сколько времени длилась сессия? — Часа два. За это время успевали записать приблизительно десять песен. Начинали бодренько, но к концу он был уже выжатый, уставал, как после концерта. На одну только «Охоту на волков» сколько сил уходило! Да и другие песни очень серьёзные. — А как это внешне выглядело? Сидит человек перед микрофоном, на стуле бумажка с текстом… — Нет, никаких бумажек, всё в голове. У него же актёрская память. Не помню случая, чтобы он забыл текст. — Писали всё подряд или у него был какой-то план? — Идея была простая: записать как можно больше хороших песен. Но план был, конечно. Он заранее определял, что мы будем писать. Я говорил: «Слушай, мне эта вот нравится…» — «Нет, — говорит, — это потом как-нибудь». — «А эту?» — «И эту ещё успеем». То есть были приоритеты.
«Нат Пинкертон — вот с детства мой кумир…»
Встречались один-два раза в неделю, работали быстро, но где-то к 1976 году я почувствовал, что началось торможение. Ему было всё тяжелее. Съёмки, спектакли. И он уже был сильно болен к тому моменту. По этой причине, собственно, мы и перестали писать.
— Записывался трезвый? — Только трезвый. Вы что, первая профессиональная запись! Он очень серьёзно к этому относился. Володя вообще крайне редко выпивал при друзьях, старался в такие моменты слинять куда-то. Лично я его в сильном поддатии и не видел, у него для этого были другие люди. Моряки из Одессы, капитаны всякие... Когда начинались срывы, он старался отойти от людей, с которыми близко общался. Мать, отец, ребята не должны были видеть эту сторону его жизни. — Получается, ему стыдно было? — Уж не знаю, стыдно, не стыдно, но просто это не та компания. — Что с этими катушками было дальше? — Оригиналы оставались у меня, копии шли в народ.
Котировались они необычайно высоко, вот только один пример:они с Мариной хотели вступить в жилищный кооператив на Малой Грузинской, но их не брали, придумывая всякие отговорки. Он и говорит: «Слушай, запиши катушку одну, мы завтра идём к Промыслову, председателю Моссовета». Я записал, и всё — вопрос с кооперативом был снят, они получили квартиру... Это потрясающе! Записи были всё равно что валюта, с их помощью можно было даже жилищный вопрос решить. Когда Володи не стало, Марина сказала мне: «Ты отвечаешь за плёнки». Вот я все эти годы и отвечал. — А почему только сейчас они всплыли? — Всплывали и раньше на компакт-дисках ограниченным тиражом. И далеко не в таком полном виде. А сейчас их отреставрировали в Германии на современной аппаратуре, подчистили, привели в порядок. Мы посоветовались с наследниками и решили выпустить наконец коллекцию в общий доступ. Она и в интернете присутствует... — Вижу в коллекции ряд довольно редких вещей: «Розовый восход», «Золотая середина», «Мы вместе грабили одну и ту же хату»… А есть какие-то неизвестные песни? — Совсем уж неизвестных в этой подборке нет. Но ведь ею архив Высоцкого не исчерпывается. До сих пор ещё не издано многое. — То есть нас ещё ждут сюрпризы? — Возможно. Это решают наследники. — Вы кого-нибудь записывали после Высоцкого? — Нет, никого. Хуже я не хотел, а лучше никого не было…
Благом или вредом обернулась денежная реформа 1961 года для страны
Было дело, я, простой советский первоклассник, в одночасье вдруг разбогател. В ДЕСЯТЬраз. Случилось это ровно 60 лет назад, в январе 1961-го. «Старые» советские деньги тогда обменивали на «новые» в соотношении 10:1. В такой же пропорции понизили зарплаты, пенсии, стипендии, вклады в сберкассах, цены в магазинах и т.д. Взамен старых купюр, монет выпустили новые. Но… медяки прошлых лет по 1, 2, 3 копейки принимали в магазинах по старому номиналу. Таких монет у меня набралось рублей на 5. Откуда? Выигрывал в «пристенок», «решку» и другие популярные тогда в СССР дворовые игры в монетки... Когда грянула денежная реформа, коробок спичек, стоивший 10 копеек, подешевел в десять раз! А спички деревенскому пацану – самое то! Набивай серой «поджигу» (самодельный пистолет) и стреляй. На свой копеечный «капитал» благодаря реформе я вместо 50 мог купить уже 500 коробков спичек. Но быстро растранжирил свалившееся богатство. На те же спички, пряники, конфеты… В 1992-м на эту тему вышла комедия «Менялы» с Владимиром Ильиным в главной роли. В канун реформы подпольный советский миллионер (были и такие!) выдал двум подручным 60 тысяч старых бумажных рублей и отправил на машине скупать у народа медяки. Рассчитывая на десятикратную прибыль. В пути с «менялами» происходят всякие комические ситуации… На самом деле стране было не до смеха. Удача-то от реформы улыбнулась лишь девчонкам и мальчишкам, типа меня, имевшим в копилках копейки, двушки, трынки … Но то детское «богатство» быстро улетучилось. Со взрослыми случилось иначе. О реформе партия и правительство объявили за 8 месяцев до старта. Народ ломанулся тратить старые деньги, инстинктивно понимая, что власть обманет. Кто покупал золото, кто пару-тройку велосипедов, швейных машин, патефонов, водку ящиками…
Это самая загадочная денежная реформа России. До сих пор о ней ходят разные толки. Одни называют её очередным ударом Хрущева по покойному Сталину. Дескать, после разоблачения «культа личности» Никита не знал, как ещё лягнуть побольнее вождя, перед которым при жизни раболепствовал. Вот, мол, и решил отменить сталинские деньги, введённые в ходе денежной реформы 1947 года. Хотя им было всего 13 лет от роду. Как говорили в народе, заменил «сталинские портянки» (купюры большого размера) на «хрущевские фантики» (маленькие купюры). Другие историки и экономисты утверждают, что это была чисто техническая деноминация. Для упрощения расчётов в экономике. «В целях облегчения денежного обращения и придания большей полноценности советским деньгам», как утверждали партия и правительство. Для этого, мол, и убрали один нолик. Всего делов-то… Но почему тогда в мае 1960 года, сразу после постановления Совета Министров СССР № 470 «Об изменении масштаба цен и замене ныне обращающихся денег новыми деньгами» ушёл в отставку легендарный сталинский министр финансов Арсений Зверев, возглавивший ведомство ещё в 1938-м?! Уж он-то на деньгах собаку съел. Была, была одна странность в той «деноминации». Официальный курс доллара США до реформы был 4 рубля. В 1961-м бакс должен был стоить 40 копеек. А стал – внимание! – 90 коп. То есть, изменили его не в 10 раз, как зарплаты, пенсии, стипендии, государственные цены, а всего в 4.44 раза. Точно в таком же масштабе изменили и золотое обеспечение рубля. Но большинство советских людей эту «странность» не заметило. Доллары в народе официально не ходили, да и рубли на золото не меняли.
- Так что же на самом деле стояло за этой реформой?- поинтересовался я у научного руководителя Института проблем глобализации, доктора экономических наук Михаила ДЕЛЯГИНА, постоянного автора радио «Комсомольская правда». - Напомню, в 1998 году в России также проводили деноминацию. Номинал купюр (и масштаб цен, доходов) сократили в тысячу раз. Убрав целых три нуля. Но это была не реформа, а техническое изменение, простое приспособление к возросшему масштабу цен. В 1961-м же «срезание одного нуля» и введение новых купюр стало лишь маскировкой девальвации рубля в 2,25 раза по отношению к золоту и доллару. Главная причина реформы – отказ Хрущева от курса Сталина на объединение незападного мира в единую экономическую зону, как минимум, на равных конкурирующую с США и их союзниками. - Поподробнее, пожалуйста. - Все наслышаны про «холодную войну», «железный занавес». Но мало кто помнит, что после Второй мировой Сталин решил создать экономический союз государств, противостоящих диктату торговых и финансовых структур США. Фактически новую мировую валютную систему, альтернативную доллару. Идею поддержали не только соцстраны Восточной Европы и так называемые «развивающиеся», но и Китай, Австрия, Ирландия, Исландия, Швеция, Финляндия... В 1952 г. в Москве прошло международное экономическое совещание на эту тему. Участвовало 49 государств. На Бреттон-Вудской конференции 1944 г. в Штатах, где доллар назначили главной мировой валютой, приняло участие 44 страны... Ещё неизвестно, каким был бы мир сейчас, НО ... Сталин успел сделать лишь первый шаг – создать СЭВ... Хрущев решил ориентироваться на американскую валюту. Это делало ненужным сильный рубль 47-го года, нацеленный на привлечение капиталов и технологий. Поэтому в 1961-м его сознательно девальвировали для стимулирования экспорта и внутреннего производства. Из-за слабого рубля импортные товары в СССР подорожали, именно поэтому финансовый зубр, министр Зверев отказался участвовать в хрущёвской авантюре и ушёл в 60 лет на пенсию... Понимал человек, чем аукнется стране и миру та авантюрная реформа.
В 1960-м было принято решение о масштабном экспорте нефти в соцстраны. Что дарило нашим братьям по соцлагерю прибыли от переработки «чёрного золота». Но экспорт сырой нефти был возможен только при девальвации рубля. - Ну да, это традиционная песня властей. Мол, чем сильнее доллар, тем больше рублей казна получит от продажи углеводородов за границу. - Денежная реформа 1961 года, сознательно ослабившая рубль по отношению к доллару и золоту в 2.25 раза, и обеспечила сырьевую ориентацию нашей экономики, а затем и политики. Доллар тогда всё ещё обеспечивался золотом. - Так это Никита Сергеевич, а не Леонид Ильич, подсадил СССР на нефтяную иглу? -Именно так.Сначала экспортировали чёрное золото в соцстраны, а потом – на Запад. Вместе с газом. - После войны ежегодно в марте снижали цены на многие товары. Недаром Высоцкий пел: «Было дело, и цены снижали». При Хрущеве же их стали повышать. И деноминация, вроде бы, должна была это маскировать. Подумаешь, товары подорожали на копейки. Не на рубли же! - Рост цен госторговли при деноминации, кроме импорта и предметов роскоши, сводился вначале к округлению новых цен при переводе со старых в бОльшую сторону: от 0,5 копейки и более округляли до 1 копейки, вроде мелочь, но в масштабах страны набегала приличная сумма. Главная же проблема - сам экономический механизм в СССР кардинально изменился. Поскольку Хрущев не сознавал значимости рынка... - Что вы говорите, Михаил Геннадьевич?! Рынок в стране был уничтожен вместе с ленинским НЭПом. -Но был ещё неонэп. Начало ему положило восстание в ивановском городе Вичуга в апреле 1932 года. После снижения месячных норм выдачи хлеба по карточкам с 12 до 8 кг для рабочих и с 8 до 4 кг для иждивенцев. 133 грамма хлеба в сутки – нормы на уровне худшего периода блокады Ленинграда! Местные рабочие, в основном, ткачи, захватили город, включая здание ОГПУ. Милиция, чекисты бежали. По примеру Вичуги взбунтовались ткачи в соседних городках. Начался «голодный марш» на областной центр Иваново-Вознесенск, один из революционных символов страны. Во время революции 1905 года здесь появился первый в России Совет. Разбираться с бунтовщиками Кремль отправил секретаря ЦК ВКП (б) Лазаря Кагановича, руководившего тогда Московской областью. - Всех бунтовщиков, разумеется, перестреляли! - Стрелять в рабочих стали как раз при «гуманисте» Хрущеве после его реформы. Каганович пообщался с рабочими, выслушал все их требования. Приказал восстановить прежние карточные нормы хлеба. Разрешил создать пригородные подсобные хозяйства при местных фабриках, рабочим обещал выделить землю под огороды. А главное - позволил открыть в Вичуге «советский базар».Колхозный рынок. Власть в городе и области полностью заменили, революционный символ Иваново-Вознесенск переименовали в Иваново. После возвращения Кагановича в Москву в кратчайшие сроки по всему СССР были открыты «колхозные рынки» с минимальным налогообложением и свободой ценообразования. Где колхозники и просто частники могли спокойно торговать хлебом, мясом и другими продуктами. В Москве первый такой рынок, Тишинский, открыли уже через неделю после вичугского восстания. Так решалась в СССР продовольственная проблема. Ту историю и назвали неонэпом.
В 1961году, после девальвации рубля относительно золота в 2,25 раза, выяснилось, что рыночный сегмент экономики ориентировался не на сам рубль, а на его золотое обеспечение. В результате цены колхозных рынков в 1961 году снизились не в 10 раз, как полагалось согласно постановлению партии и правительства, а, в среднем, лишь в 4,5 раза. Что наглядно отразило обесценивание рубля по отношению к золоту. В декабре 1960 года 1 кг картофеля стоил в госторговле 1 руб., а на рынке от 75 коп. до 1,3 руб. (в зависимости от качества картошки и региона). После реформы его цена в госторговле составила положенные 10 коп., а на рынке в среднем 33 коп! Так рыночные цены впервые с 1950 года значительно превысили государственные. Возникновение двухуровневой системы цен породило системный переток товаров из государственной торговли в частную. А колхозы и вовсе перестали продавать свою продукцию государству, направляя её на рынки. Это и создало в госторговле постоянный дефицит ... ...лучшие товары продавались на колхозных рынках, худшие – в магазинах. - Этому способствовали директора магазинов и вышестоящее торговое начальство. Они сплавляли лучшие товары на рынок, получая от торговцев деньги на выполнение плана и сверху - мзду. - Ориентация рыночных цен на золото, а не на решения «партии и правительства», показала номенклатуре второй, рыночный центр власти, не подчиняющийся ей. Ответом Хрущева стало укрупнение колхозов и перевод их в совхозы, которые не могли продавать продукцию на рынках, а были обязаны всю сдавать государству. Удушение налогами подсобных хозяйств граждан... -Мои земляки рассказывали, как приходилось из-за высоких налогов вырубать прекрасные сады, забивать скотину. Огороды у нас в деревне урезали более чем втрое. Вообще хотели отобрать... - Рыночный сектор экономики был подорван. Это усугубило дефицит и вызвало новый виток цен. (После отставки Хрущева Косыгину удалось сблизить разрыв между ценами рынков и магазинов, хотя рынки остались дороже, а разница в качестве продуктов была шокирующей). Для сокращения зияющего разрыва между рынками и магазинами 31 мая 1962 года вышло Постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР «О повышении цен на мясомолочные продукты». Разумеется, «по просьбам трудящихся»! Но это решение лишь подтолкнуло цены на рынках вверх, сделав их недоступными для огромной части трудящихся. Результат - массовые протесты. Только «крупных народных выступлений» в 1961-1964 годах при Хрущеве было зарегистрировано 11. Для подавления 8 из них пришлось применять оружие. Наиболее известна трагедия в Новочеркасске Ростовской области: в начале июня 1962 года, сразу после постановления о повышении цен, здешние рабочие устроили голодный бунт. В отличие от вичугских событий тридцатилетней давности, выступление было жестоко подавлено. По личному приказу «демократа» Хрущева, хотя секретарь ЦК Фрол Козлов предлагал решить вопрос в Новочеркасске мирно... 24 человека были убиты, 70 получили тяжёлые огнестрельные ранения, – и это только по официальным данным. Уже в августе 62-го спешно состоялся суд. Семерых «зачинщиков» расстреляли. Более сотни получили срока от 2 до 15 лет. Новочеркасская трагедия была строго засекречена, в печати о ней не упоминалось. Лишь в 1996-м все осужденные были реабилитированы. -Вот чем аукнулась «простая деноминация», когда с денег убрали один лишь нолик... - Печальный итог хрущёвской денежной реформы: власть превратила рыночный сектор экономики, бывший до 1961 года производящим, в основном, в спекулятивный, а сама реформа стала катализатором возникновения устойчивого дефицита. - Излюбленной темы Райкина, Жванецкого и других советских юмористов той поры. - Дефицит дискредитировал советскую власть в глазах граждан и стал одним из ключевых факторов краха СССР. Как и нефтяная игла, на которую «дорогой Никита Сергеевич» подсадил страну.
Дата: Пятница, 19.02.2021, 08:43 | Сообщение # 418
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 322
Статус: Offline
16 февраля, во вторник, из жизни ушёл изобретатель дефибриллятора и лауреат Нобелевской премии мира Бернард Лаун. Ему было 99 лет. Внучка кардиолога Ариэль Лаун Левитон рассказала, что незадолго до смерти у него начались осложнения, вызванные хронической сердечной недостаточностью, и развилась пневмония.
Бернард Лаун родился 7 июня 1921 г. в Литве в еврейской семье. В 1935 году эмигрировал в США, где спустя десять лет получил степень доктора медицины в Медицинском университете имени Джона Хопкинса. Был пионером в разработке дефибриллятора постоянного тока – нынешнего стандарта проведения сердечной реанимации. Доктор Бернард Лаун (при рождении Борух Лац) прожил 99 лет. В этом феврале на сотом году жизни он ушёл в лучший мир. В тот, куда уходят лучшие. Лоун - я так пишу его фамилию «Лаун», потому что первая книга этого доктора, которую я прочитала давным-давно, была под таким именем - Бернард Лоун. А книга назвалась «Утерянное искусство врачевания». Я часто писала об этом докторе, которого коллеги обвинили однажды в колдовстве; это в наше время. Уважаемые доктора заподозрили, что кардиолог Бернард Лаун даёт пациентам веселящие зелья. Или магию применяет. Потому что мрачные, опустошенные, ожидающие смерти со дня на день больные начинали улыбаться, розоветь и выздоравливать после разговоров с этим гениальным врачом. Нет, он, конечно, лечил «сердечников». И дефибриллятор он изобрёл. И он следовал протоколу лечения, а как же! Но ещё он понял, что слова могут убить. А могут исцелить. И врач лечит словами не в меньшей степени, чем лекарствами и операциями. Именно доктор Лаун описал случай, когда после звонка токсичной злой матери скоропостижно скончался пациент, который шёл на поправку. Как будто его прокляла злая фея… Он описал случай, когда хороший врач сказал при пациентке плохой диагноз, - и женщина моментально погибла без видимых причин. Он описал старичка, который переписал свою аптеку на зятя, а потом боялся вставать и ходить - зятю мешали звуки шагов пожилого человека. И старичок чуть не погиб, сердце его было разбито…
Это он, доктор Лаун, дал пациенту расписку, что тот проживёт ещё пять лет. Безнадёжному пациенту. От безнадёжности. И этот пациент прожил пять лет, обзавёлся семьей, и снова пришёл за распиской. И стал жить дальше; как не жить, если доктор расписку дал? Это гарантия!.. Доктор Лаун понял, что наше сердце разбивают злые слова и мучительные отношения. Причина таких болезней - в эмоциональном окружении пациента. И для исцеления надо сначала защитить человека от токсичных влияний! Он и сам защищал. Даже писал письма родственникам, которые обижали больных. Такой вот был странный этот доктор Лаун. Именно он разрешил перенёсшим инфаркт пациентам шевелиться и двигаться. До этого их заставляли лежать неподвижно, - и они погибали чаще от плохих мыслей, от страха и беспомощной обездвиженности. Он попросту запретил пациентам разговаривать по телефону – тогда сотовых не было. И посещать больных разрешал только тем родственникам, с которыми у пациента были хорошие отношения. И люди выздоравливали, благодарили доктора, а потом ему вообще Нобелевскую премию дали – за разработанную операцию на сердце. А надо было ещё одну дать – вот за это открытие, которое подтверждается самой жизнью. Он спас тысячи жизней, этот доктор Лаун. И ещё он написал о тайных праведниках, которых прислали в этот мир с определённой миссией - сделать его лучше. Это уж совсем мистика, не так ли? Но это правда. И одним из таких особенных людей был сам доктор Бернард Лоун. Или - Лаун. Великий доктор, напомнивший об утерянном искусстве врачевания словом. Он ушёл на сотом году жизни. И мне его будет не хватать, как ни странно. Такие люди словно всегда рядом и всегда поддерживают нас одним фактом своего существования. Что бы мы без них делали? Без этих специально посланных в этот жестокий мир людей…
Парашютно-десантная бригада — одна из лучших в израильской армии, служить здесь — мечта многих призывников. Интересно, что её создание в 1950-х предвосхитил вовсе не израильтянин, и даже не еврей, хотя в Израиле этого человека знали под вполне характерным именем Давид Аппель. На самом деле его звалиТом Дерек Боудени был он чистокровным британцем, кадровым офицером вооружённых сил Её Величества.
Тем не менее, в историю Том вошёл как участник Войны за независимость Израиля, воюя бок о бок с евреями в Латруне и Галилее. И вовсе не случайно тогдашний главком ВВС и будущий глава Генштаба ЦАХАЛа Хаим Ласков в 1949-м именно Боудену поручил создать и возглавить первую в стране парашютную школу, где он стал и командиром, и главным инструктором, здесь составил первую учебную программу подразделения, которую перевела на иврит секретарша Боудена, репатриантка из Германии Хава Хейльбрунер. Мало того, Том организовал поставку из Великобритании необходимого для десантников снаряжения.
Почему британский офицер, у которого не было ни капли еврейской крови, решил сражаться за чужую страну? Том был седьмым ребенком в состоятельной семье из южного Лондона. Бросил школу в пятнадцать лет, в семнадцать был призван в армию, зачислен в шотландский кавалерийский корпус и отправлен в Палестину, находившуюся тогда под британским мандатом.
Одним из его командиров оказался легендарный Орд Вингейт — британский офицер, симпатизировавший евреям и создавший специальные ночные отряды «Хаганы». Понравились евреи Палестины и юному Боудену. «Они были, как поселенцы на Диком Западе, я полюбил их историю и эту землю», — вспоминал англичанин.
Вскоре началась Вторая мировая, а с ней и рейды британцев из Палестины на территорию соседней Сирии, контролируемой французским профашистским правительством Виши. В одной из таких вылазок Боуден был тяжело ранен в ногу, а его напарник — сержант Моше Даян — лишился в том боюглаза (пуля снайпера попала в бинокль будущего национального героя Израиля). «Я любил его, он был отличным парнем», — рассказывал Том много лет спустя. Боуден долго лечился в Иерусалиме, а затем ещё три месяца восстанавливался в Тель-Авиве, где жил в доме семейства Аппель, фамилию которой взял в качестве псевдонима. Зимой 1942-го он переводится в парашютную часть, расквартированную в Египте, близ Суэцкого канала. После высадки англо-американских сил в Италии принимает участие в боях на Сицилии, а в день D — 6 июня 1944 года — Том был среди десантников, штурмовавших немецкие позиции в Нормандии.
В сентябре того же года его сбрасывают над Нидерландами — битва за Арнем стала частью одной из крупнейших десантных операций союзников, к сожалению, неудачной. Британцы высадились слишком далеко от мостов через Рейн, которые должны были захватить, и почти все оказались в немецком плену. Боудена отправляют в лагерь для военнопленных под Ганновером, откуда он бежит. Его ловят и возвращают в тот же лагерь, после чего обыскивают и находят письма на иврите от еврейских друзей из Палестины. На этом фоне побег становится мелкой шалостью. Бывший до этого предельно корректным офицер СС резко меняет тон и обещает показать англичанину, как нацисты поступают с евреями... Обещание эсэсовец сдержал: Боудена депортировали в концлагерь Берген-Бельзен.
В это время в лагере бушевала эпидемия тифа и Тома определили в команду, собиравшую трупы и свозившую их к общей яме. Впрочем, через месяц британца вернули в Ганновер, где он и встретил освобождение.
После войны Боуден недолго работал инструктором в Югославии, но не упускал из виду Палестину, где в 1948-м провозгласили еврейское государство. Увидев, как Израиль вынужден сражаться с армиями пяти арабских стран, Том направился на выручку к старым друзьям. «Я подумал, что мне нужно быть там, если мы не хотим повторения Берген-Бельзена, — вспоминал он. — Я хотел помочь евреям и стать частью того, что начал сам Бог — участвовать в возрождении еврейского государства — впервые за две тысячи лет».
Из Югославии через Кипр он добирается до Хайфы, где из Тома Боудена превращается в капитана Давида Аппеля. Защищая в составе 7-й бригады дорогу Тель-Авив — Иерусалим, он снова встречается с узниками концлагерей, на сей раз с оружием в руках отстаивающих независимость своей страны. Интересно, что бригада противостояла трансиорданскому Арабскому легиону, созданному и обученному британскими офицерами, возможно вчерашними сослуживцами Тома. Как мы говорили, после Войны за независимость Том/Давид основал школу для парашютистов, а в 1949-м покинул Израиль и в качестве британского офицера получил назначение в Южный Йемен, бывший тогда колонией Великобритании. Вскоре к Боудену приехала его израильская секретарша — Хава, они поженились, и здесь же — в Адене — у пары родился первый из их четырёх детей. Впоследствии супруги разошлись, но навсегда сохранили дружеские отношения и когда в 2003 году Хава умерла, Том был среди провожавших её в последний пусть...
Но всё это было потом. А тогда — в 1950-м — англичанин с семьёй вернулся в Британию и занялся фермерским хозяйством. Несколько лет спустя его израильские «кадеты» стали костяком знаменитой 35-й парашютной бригады. Среди её командиров были Ариэль Шарон и Рафаэль Эйтан, Дан Шомрон и Ицхак Мордехай, Моше Яалон и Бени Ганц — все они впоследствии занимали пост главы Генштаба или министра обороны.
Том пристально следил за событиями в Израиле и регулярно посещал страну, подгоняя свой визит под День независимости. Он любил встречаться со старыми друзьями, среди которых был и Эзер Вайцман — в 1949-м — командир 101-й эскадрильи, потом главком ВВС Израиля, а в последние годы жизни — президент страны.
Основатель первой в Израиле парашютной школы скончался в 2019-м в возрасте 98 лет. На его похороны в церкви Сент-Эндрюс прибыли посол Израиля в Великобритании Марк Регев, израильский военный атташе и капеллан британской армии раввин Рубен Ливингстон.
«Том смело сражался ради победы над нацистами и возрождения еврейского государства,— подчеркнул Марк Регев. —Израиль всегда будет хранить память о нём».
Вениамин Чернухин, специально для «Хадашот»
Сообщение отредактировал Златалина - Среда, 03.03.2021, 17:25
Дата: Вторник, 09.03.2021, 19:58 | Сообщение # 420
настоящий друг
Группа: Пользователи
Сообщений: 698
Статус: Offline
Еврейский мальчик. Одиночество
Разве мог он представить в те адовы дни, что пройдут годы – и как раз на месте сожжённого гитлеровцами родительского дома и других соседских домов построят здание Белорусского художественного музея и будут там его картины... На стене его мастерской я прочёл: «Тот, кто не помнит прошлого, осужден пережить его вновь». И стало еще понятнее, почему он создал пронзительную серию офортов под названием: «Чтобы люди не забыли»... (Теперь, когда празднуется День Независимости Израиля, демонстранты носят по улицам американских, европейских и израильских городов сильно увеличенные репродукции с этих офортов – в память о Катастрофе. И конкурс на сооружение скульптурного комплекса о Холокосте когда-то тоже выиграл... живописец Клионский). Он работал исступленно, но чиновников от искусства это только раздражало. Его картины в л а с т ь откровенно игнорировала. И тогда художник сделал выбор... *** ПОЧЕМУ, как он сам объясняет, решил «свалить»? По двум причинам. Во-первых, став художником, вынужден был вступить на тот путь, по которому шло всё советское искусство, – путь без поиска, без всякого намёка на какой-то эксперимент. С тоскою ощущал себя как бы трубой в огромном оркестре, а ведь ему хотелось петь свои песни, выражать себя и только себя! Вот и отправился в страну, где смог начать новый путь – к с а м о м у с е б е... Ну и вторая причина – обыкновенный, рядовой, так сказать, антисемитизм: не мог вечно чувствовать себя человеком второго сорта; не мог смириться с тем, что какая-то посредственность – только потому, что с «пятым пунктом» там всё в порядке, – имеет право, по своему положению в обществе, всегда быть выше его. Противно...
Кстати, выставки его картин во многих уголках Земли уже имели шумный успех, но самого Клионского никуда не выпускали и выставляться в родном отечестве не позволяли. Например, ещё в 1961-м приехал из Лондона мистер Эстрик, увидел работы Клионского и попросил, чтобы двадцать шесть из них ему позволили показать на Западе. Получив разрешение, первым делом в Лондоне, в «Гросвенор галери», организовал совместную выставку «двух Марков» – Клионского и Шагала... Затем – Париж, Нью-Йорк, Африка, Австралия, Новая Зеландия, Цейлон... В Риме эту экспозицию торжественно открывал сам тогдашний глава Верховного Совета СССР Подгорный, но присутствовать на торжестве автору опять-таки не полагалось... «Портрет папы Иннокентия X», гениально написанный Веласкесом, Марк с чёрно-белой фотографии копировал раз двадцать, мечтал увидеть оригинал – там, в Риме, в галерее «Дориа-Памфили», но в Италию его не выпускали. Правда, однажды Союз художников наконец дал разрешение на двухмесячную поездку, однако тут же нашлись бдительные люди из известного дома на Литейном, которые сказали: «Нельзя. В Италии – красивые женщины». Марк возражал: «Мне это не опасно, потому что у меня самого красивая жена, которую очень люблю, и дочек нежно люблю тоже...» Увы, не убедил... И в Испанию, якобы по той же причине, не выпустили тоже...
Однако после всех мытарств, после постоянного общения с «опекуном» из КГБ от родной земли отрывал себя с болью, с кровью... А тут ещё таможенники устроили издевательство: за каждую картину, которую хотел взять с собой, потребовали дикую сумму, даже – за его детские рисунки. Спасибо людям: дали взаймы. Но на всё денег, конечно, не хватило. Пришлось многие холсты самому резать ножом и куски раздавать приятелям, на память...
*** ПЕРВЫМ ощущением от Вены было: «С в о б о д е н! Никому, кроме семьи, ничем не обязан! Ни от кого не завишу!» И главное: теперь как художник СВОБОДЕН ВЫРАЖАТЬ СОБСТВЕННУЮ БОЛЬ... Вскоре, уже в Риме, получил заказ на портрет папы Павла VI – так оказался в Ватикане. Особенно вспоминает одну ночь в Венеции. Марк пришёл на площадь Святого Марка, где играли оркестры, где танцевали люди, куда долетали песни гондольеров. Он лег на теплые плиты перед Палаццо Дожей, и слушал эту музыку, и смотрел в небо, полное звезд, и обливался слезами от счастья...
Ну а в Нью-Йорке, у трапа, его ждали... телерепортёры. Это ошеломило: ведь не привык считать себя знаменитым. Уже назавтра его останавливали на улице, звонили, скоро появились первые заказы. Даже один из Ротшильдов как-то пожаловал... Поселились сначала в Квинсе, и там, в крохотной студии, написал около шестидесяти картин для первой выставки на Мэдисон-авеню. Он понимал, что в этом Новом Свете должен найти с в о ё место – честное, достойное. Поэтому вкалывал как вол. За всю свою жизнь в СССР не сделал и десятой части того, что за первые десять лет в Штатах...
Ну, например, серия, выполненная как бы в сюрреалистической манере, которую, впрочем, кое-кто из критиков называет «неореализмом», – это для Марка было невероятно интересным: как полёт во что-то, совсем не известное. Открывала эту серию картина «Исход»: она – и о трагизме исхода евреев из России; и о собственной боли, с которой покидал родину; и о том, что земля отцов дорога художнику – без всякой политики, без всякого национализма, еврейского, русского, а просто тем, что она – родная... О той, первой его здесь выставке, «Нью-Йорк таймс» писала: «Это – совмещение русской и американской культур...»
А потом начал опять приходить к тому, с чем уехал из России: именно в родной, реалистической манере сделал около пятидесяти картин об американской жизни – по сути, это смесь русской жанра с американской почвой...
А затем ему показалось, что на родине ожидается что-то интересное, новое, и написал большой холст, своеобразный триптих: «Россия беременна». Чувствовал: там что-то должно родиться! И действительно: началась Перестройка. Эта картина положила начало новой, «российской» серии... Как-то приютил у себя на неделю одну русскую бабку. Развернула она хлебушек, «бородинский». Поели. Остался кусочек, она его – снова бережно в тряпочку. Художника это жутко тронуло. Несколько дней потом писал её портрет – и получилась картина, тоже триптих: «Мы – не рабы».
Следующие холсты этой серии (например – «Кому поведаем печаль свою?») выполнены уже в несколько иной, более усложнённой форме. Пояснил: – Мне кажется, таким образом можно более остро выразить мою идею. Очень хочу показать американцам мою Россию, сердце по которой болит днём и ночью... В «Галерее Арманда Хаммера», на 57-й стрит, среди работ Клионского много великолепных портретов. Портретист, известнейший не только в Штатах, он, например, при мне получил письмо от президента Мексики – с просьбой запечатлеть свою персону. Конечно, среди «моделей» – люди, в первую очередь, знаменитые и богатые. Но часто, для себя, Клионский писал не богатых, а ...интересных. К примеру, Гаррисон Солсбери – один из самых мудрых знатоков искусства в мире (кстати, он приходил к Марку ещё в ленинградскую мастерскую); или его коллега Джон Рассел; или – митрополит Ириней, первоиерарх Православной Церкви в Америке; или – философ Эли Визель; или – Виктор Хаммер, брат Арманда, владелец картинной галереи... Между прочим, портрет миллионера Арманда Хаммера писал не по своей инициативе, а по его просьбе и, если приглядеться, вовсе ему не польстил: сделал его типичным Шейлоком... Вообще богачей не очень щадил. Не мог изображать сладкие лица. Писал, что чувствовал...
Однажды узнал о человеке, который во время войны выкупал узников из Освенцима: за 250 миллионов долларов спас тысячи жизней! Его имя – Вильям Розенволд. Написал ему: «Мечтаю сделать Ваш портрет». Ответ, переданный через адвоката, состоял из нескольких условий. Главное: «Согласен позировать только два раза по двадцать минут». Так, всего за сорок минут, был написан маслом большой портрет хорошего человека...
А Голда Меир уделила художнику полтора часа. Клионскому было важно показать на холсте не только премьер-министра, но и усталую, много пережившую, заботливую мать многострадального народа. Во время сеанса привёл ей фразу из Библии: «Если не я – себе, то кто – мне? Если не сейчас, то – когда?» Она улыбнулась: – К этому можно ещё добавить: «Если я – только для себя, то – кто я?»
Голда Меир
***
У НЕГО – выставки были по всему миру. О нём сняты фильмы... Считает, что Ирочку дал ему Б-г. Пришёл однажды на Моховую, в Театральный институт, и увидел там её – дивную, неземную... Сказал: «Хочу писать ваш портрет»... Потом бродили по городу – это была их первая белая ночь... Она стала его женой, его Музой. И дочери – Наденька, Леночка – тоже его музы: все они – в его картинах. Сейчас Надя – художник, а Лена – известный музыкант, пианистка, гастролирует по всему миру, выступала и на невском берегу, в Большом зале Филармонии...
***
ОКАЗАВШИСЬ в Нью-Йорке, позвонил ему, и Марк встретил гостя из Питера на Бродвее, в своей пятисотметровой квартире. Потом, после долгих разговоров, уже ночью, он вёз меня на своей «Ауди» по Манхэттену и при этом задушевно пел: «По бугоркам, по тихим косогорам плывёт, качаясь, круглая луна...». И вдруг – грустно: – Тут есть одно местечко... Когда едешь по Парк-авеню, то попадаешь на один мостик, который очень напоминает тот, что в Питере, через Лебяжью канавку. Всегда жду, что вот сейчас машина спустится с мостика – и тряхонёт, и словно вспорхнёшь – как там, на набережной Невы. Но, увы, такое не происходит никогда...
*** БЫЛА слякотная ленинградская зима самого начала 70-х. Клионский лежал с температурой. Вдруг кто-то пришёл в гости и в разговоре, между прочим, сказал, что Паша Луспекаев, замечательный артист БДТ, погибает: с ногами – беда, гангрена. «Есть, говорят, одно лекарство, в Голландии, вот его название, но как достать?» – развёл руками гость. Марк молча встал, оделся, взял все деньги, что были дома, и поехал в аэропорт... Разыскав в Москве представительство голландской авиакомпании – КЛМ, обратился к господину Бултхаузу: «Друг умирает. Очень нужно вот это лекарство». – «Какой валютой будете платить?» – «У меня в международном банке есть счёт за выставку в Лондоне. Переведу». – «Хорошо. Сейчас свяжусь с Гаагой. Зайдите часа через три...» Поехал в банк, а там: «Нет, выдать доллары не можем». Отправился в Министерство культуры. Прорвался в кабинет Фурцевой. Рассказал о Паше. Та Луспекаева знала. Всплеснула руками: «Чем могу помочь?!» – «Екатерина Алексеевна, дайте телеграмму послу в Голландии, что лично Вам нужно это лекарство». – «Непременно. Вот – доверенность: встречайте вечером самолёт, лекарство наверняка будет». Вечером в аэропорту предупредил обо всём начальника таможни, вместе ждали лекарство, но из-за непогоды лайнер не прибыл... Сообщил о неудаче в приемную Фурцевой. На всякий случай (уже был очень поздний вечер) позвонил господину Бултхаузу, но трубку там подняли: «Приезжайте, лекарство вас ждёт». – «Спасибо. Однако заплатить нечем: валюту банк не выдал». – «Приезжайте...» Господин Бултхауз подал Марку коробку с драгоценным содержимым (оказывается, днём из Гааги добрался другой самолёт), а Марк ему – семьдесят рублей. «Не густо», – покачал головой представитель КЛМ и бросил деньги в сейф. К ночи Марк был дома. Тут же через знакомых передал лекарство Луспекаеву... Спустя пять дней от Фурцевой с нарочным поступила точно такая же коробочка, только – с надписью: «Марку Клионскому, который умеет дружить». Она сразу тоже ушла по назначению. А ещё через месяц в его мастерскую, опираясь на палку, ввалился Павел: «Маркуша! Дорогой! Ты же меня спас! Давай побратаемся!» Они обнялись. Павел обещал Марку больше никогда не курить, не пить. Для его болезни и то, и другое было убийственным. Но слова не сдержал...
Письмо
а вот надпись на одном из подаренных мне альбомов
*** РОВНО через двадцать лет (день в день!) после того, как Клионский был вынужден покинуть Питер, его принимали на невском бреге, в Мраморном дворце: художник дарил Русскому музею портрет Ростроповича.
Марк Клионский и Мстислав Растропович при передаче в дар Русскому музею портрета музыканта...июнь 1994-го
Маэстро тоже был в зале. Марк Владимирович сказал: – Этот портрет хотели приобрести в Вашингтоне, в «Кеннеди-центре», но мы с Мстиславом Леопольдовичем решили – пусть он лучше будет дома, в России, в Петербурге... Ростропович добавил: – Меня всегда тянуло к художникам. Особенно к таким, которые способны заглянуть внутрь своего персонажа. Я это их свойство чувствовал, когда встречался с Пикассо, Шагалом, Дали, Сикейросом... Вот и Марк Клионский, с которым мы давно дружим и которого я очень люблю, по-моему, в этом портрете мою душу разглядел...
После церемонии мы шли вдоль Невы, и Марк жадно оглядывал всё окрест. Вздохнул: – Понимаешь, я люблю и Нью-Йорк, и Лондон, и Париж, и Венецию, и Мадрид, но сердце всё-таки – здесь. А самое-самое главное для меня место в мире – во-о-он на том берегу, у сфинксов, где моя родная Академия художеств...
Исаак Левитан. Автопортрет. 1880 год
Что же мы видим на картине? Пустынная аллея парка, усыпана жёлтыми опавшими листьями. Трава ещё зелёная, но цвет этот не такой яркий как летом, а наоборот, по-осеннему пожухлый. Вдоль дороги растут молодые деревья. Их совсем недавно посадили, оттого они такие тонкие, с редкой осыпающейся листвой, а кое-где оная и вовсе отсутствует. Как контраст этой молодой поросли края картины «обступили» старые деревья парка. Высокие, могучие, тёмно-зелёные и чуть мрачноватые. И над всем этим поэтическим пейзажем плывут облака, серые и хмурые, создавая ощущение сырого пасмурного дня.
братья Свердловы: крайний слева - Залман (Зиновий), второй справа - Яков
