Город в северной Молдове - линия жизни... - Страница 29

[ Новые сообщения · Участники · Правила форума · Поиск · RSS ]

Страница 29 из 40
«
1
2
…
27
28
29
30
31
…
39
40
»

линия жизни... (ДИНА РУБИНА И ДРУГИЕ)

линия жизни...

отец Фёдор

Дата: Среда, 17.03.2021, 02:23 | Сообщение # 421

Группа: Гости

ПОРТРЕТ ЗАБЫТОГО ГЕРОЯ

Он сидел в освобождённом для него кабинете этой вполне приличной французской больницы и думал:

- Ну вот, кажется каникулы, которыми казалась эта работа в Бангкоке закончились. Начинается та самая жара, о которой мечтает и которой боится любой вменяемый эпидемиолог.
Его задвинули сюда, чтобы спасти от судебных исков, сам виноват, Дон Кихот хренов. Все же говорили, что бороться с фармацевтическими монстрами, все равно, что пИсать против урагана. Когда они открыли по нему огонь из всех пушек, его начальник рассудил, что здесь в представительстве ВОЗ на краю земли будет и спокойно, и безопасно, и руки коротки у Запада, чтобы добраться до него на Востоке.
Так и было, ведь по сравнению с Камбоджей или Эфиопией здесь рай: кондиционеры, чистые палаты, солнце такое похожее на его родное – итальянское...

Всё так и было, пока его срочно не вызвали в Ханой, там умирал американский бизнесмен, симптомы похожи на грипп, но после его скоропостижной смерти заболели резко ещё восемь: пациенты и персонал, а у главного врача возникли подозрения, что это не грипп.
Когда Карло приехал, американец уже был в морге – здоровый и молодой мужик сгорел за шесть дней. Что-то было странное в этой смерти, и не дождавшись согласия родных, он потребовал вскрытия.
Картина была чудовищной: лёгкие в кашу, сосуды забиты тромбами разных размеров, сердце, почки и печень тоже.
Обычный микроскоп не помогал, а электронного в клинике не было. Американец приехал из Китая, Китай спрашивать бесполезно, там будут молчать даже под пытками, но последнее время у них повысилась смертность от пневмонии. Пазлы начали складываться в окончательную и невесёлую картину...
Он спешно связался с боссом. Разговор был долгим и неприятным, ВОЗ не хотела ссорится с Китаем, где скорее всего и был очаг заражения, но то, что закрывать нужно Китай, Гонконг и Вьетнам, нужно объявлять эпидемию сразу четвёртой, самой жёсткой категории, у Карло сомнений не было. Когда один заражает восемь, это серьёзно.

Его профессор часто говорил, что эпидемиолог должен быть сам себе рентгеном. Эпидемии - это всегда полевые, военные условия, когда вся лаборатория в чемодане на коленях, а враг невидим. Потому врач должен нюхом чуять, что попалось ему на пути. «Диагностика – это всё, берегите носы и лёгкие – это ваши самые главные инструменты» - и беспощадно ставил двойки курильщикам.
Вот почему в раскалённую трубку телефона он грязно ругался на трёх языках, убеждая головную контору надавить на Китай. Он блефовал, он запугивал и уговаривал, пока там не сдались. «Хорошо,- сказал начальник, - мы начнём давить уже завтра, но если твои страхи не подтвердятся, я сам сдам тебя китайцам на опыты»!..

Карло знал, что закрыть сразу несколько стран на основании только его собственной интуиции – это в случае провала конец карьеры, его после этого даже младшим лаборантом в лепрозорий не возьмут, где нибудь в Монголии осядет на всю оставшуюся жизнь, но ждать результатов анализов ещё неделю, а закрывать нужно было уже вчера.
Отправив в центральную лабораторию образцы тканей, Карло пошёл искать главного врача этой французской больницы... француз тоже время зря не терял, в больнице уже развешивали пластиковые шторы, создавая коридоры очистки, выдавали костюмы спец защиты, маски, щитки. Эта миссионерская больница была, судя по всему, готова к любым нештатным ситуациям. Повезло с коллегами, подумал Карло.
Из кабинета главного он связался с министром здравоохранения Вьетнама и попросил вызвать санитарный батальон. К счастью, сезон вспышек малярии ещё не начался, и солдаты были без дела. Министр на том конце провода долго молчал, услышав о неизвестной инфекции, потом спросил тихо:
- Китай?
-Судя по всему да.
- Да, у них что-то происходит, - к утру у вас будут солдаты.
«Вот ведь политики хреновы – наверняка уже разведка доложила, но молчали, пока у самих не загорелось – за спиной стоял бледный от злости француз, он всё слышал.
Молча достал бутылку коньяка, молча налил в больничные стаканы коньяка себе и Карло, выпили тоже молча.
В следующие два дня это была единственная еда, которую удалось положить в рот.
Вызывались из отпусков добровольцы, потому что часть персонала уже лежала за пластиком, часть отказывалась заходить на заражённую территорию, часть местных просто не вышла на работу.
К утру больницу окружили армейские кордоны, никого не впуская и никого не выпуская. Военные ездили по адресам тех, кто ушёл из больницы накануне и мог унести с собой заразу, кого то привозили уже на носилках.
Во дворе ставили палатки для персонала с походными койками для тех, кому с работы было уже не уйти, отдельную кухню и вагончики для дезинфекции.
За второй линией кордона собирались зеваки и родные...
Француз и итальянец, казалось, соревновались, кто дольше продержится на ногах, они сами в отсутствии санитаров вывозили трупы, обрабатывали палаты хлоркой, сами входили в палаты к заражённым, пытались помочь, облегчить страдания, и интубировали, интубировали, интубировали.
По больнице стелился горчичный запах концентрированного озона, отсекавшего мир больных от мира умирающих.
Эпидемиолог привыкает к запахам: карболка, хлор, озон – запахи беды, запахи войны на поражение, а кто победит - неизвестно... и как быстро из охотника врач сам становится добычей, зависит от случая и удачи.
Маска от запахов не спасает, но входить в палату к умирающему в противовирусном респираторе – это пугать его, уже испуганного до смерти. Карло помнил, как в Эфиопии крестьяне, уложенные в полевой госпиталь с Эболой, плевали в них, чтобы заразить, так высока была ненависть их умирающих к тем, кто должен был их лечить, но ничем помочь не мог...

Карло понимал, как сеет панику среди персонала смерть коллег, которые работали бок о бок, а потом слегли и ушли так быстро, словно сбежали из этой жизни, потому он не уезжал, бомбардируя головной офис все новыми требованиями об остановки перелётов, закрытии стран, ввода войск в зоны поражения, так как Китай всё-таки признал, что у них уже месяц вспышки неизвестной инфекции в разных районах, и ВОЗ уже реагировала без колебаний, а сам ... обучал оставшийся персонал, как правильно носить маску, как подходить к заразному больному, как защитить себя, ухаживая за ним. Все, кто работал в красной зоне, кто оставался на ногах, стали кастой неприкасаемых, от них шарахались даже солдаты, несмотря на защитную одежду. Симпатичные молодые француженки-медсёстры, ещё недавно щеголявшие в коротеньких белых халатах и высоких накрахмаленных чепцах, растворились за пластиком щитков, в которых отражались бесконечно уставшие бессонные, расширенные от ужаса глаза...

И так три недели, пока вспышка не пошла на убыль.

Когда вспышку удалось взять под контроль и больше заражённых не поступало, Карло наконец засел за доклад, который уже ждали в Бангкоке. Кое-что прислали коллеги, кое-что они сами пытались исследовать. Обложившись справочниками и своими дневниками, он должен был сделать всё быстро, очень быстро.
В спец самолёте, который вёз его в Бангкок ему стало плохо, подскочила температура, он всё понял и протянутую руку коллеги, встречавшего его в аэропорту пожимать не стал а сразу попросил вызвать скорую...
И опять пластик вместо стен, запах карболки, костюм защиты, который он уже требовал не снимать с себя, чтобы не заражать других, и последние распоряжения по телефону...
И шелест кислорода поступающего за щиток. И глаза друзей, едва различимые за тройным слоем пластика.

Когда в иллюминаторе щитка он различил глаза жены, то всё понял.
До этих глаз ещё была надежда, крошечная надежда, что выкарабкается, ведь сам видел, как тяжелели на глазах, казалось бы лёгкие больные, но были и те счастливчики, что из самой тяжелой формы всплывали наверх и не могли надышаться.
Но если Джулиана прилетела из Италии, дело – дрянь.
Они долго молчали глядя друг на друга, говорить было бессмысленно. Она была с ним в Камбодже, она видела, как хоронили тех, кто умер от инфекции – прямо в защитных костюмах, в общей могиле, заливая тела бетоном...
Ему ещё повезло, редко врачи его профессии уходят от старости, в своих собственных постелях, чаще на госпитальных койках, ещё чаще в полевых палатках. Что постелил, в том и уйдёшь.

По его просьбе позвали священника.
На последней исповели он сожалел, что не смог вовремя остановить, что уже столько людей погибло и ещё погибнут, и что, как врач он потерпел фиаско. Он завещал кусок своего лёгкого, поражённого вирусом оставить для опытов, чтобы исследовать, создать вакцину и найти лекарство.

29 марта 2003 года Карло Урбани, эпидемиолог, профессор, нобелевский лауреат, представитель ВОЗ, закрывший восток и остановивший первую в мире эпидемию коронавируса, с которой удалось справится за 180 дней умер после 18 дней интенсивной терапии.
Ему казалось, что если больше 8 тысяч в ту эпидемию заболели и 774 умерли, это не его заслуга, а его провал.

Он не знал, что через 14 лет Китай при поддержке ВОЗ закроет исследования по производству вакцины против вируса, так и не добившись результатов, а ещё через три года в Китае вспыхнет новая эпидемия, которую всё так же будут скрывать китайские власти. Что его китайских коллег, честно предупредивших ВОЗ о новой вспышке очень опасного заболевания, не похожего как на грипп, так и на пневмонию главный чиновник ВОЗ подло сдаст китайским властям и они бесследно исчезнут в подвалах китайской лубянки.
Что сам главный будет делать всё, чтобы скрыть наступающий на мир вирус. Что в Китае армия уже будет ставить карантинные заслоны, а самолёты из инфицированных городов всё ещё будут летать, увозя испуганных китайцев подальше по всему миру со смертельным багажом в лёгких. Он не знал, что мир заполыхает пандемией, и уже тысячи и сотни тысяч будут погибать в одиночестве, с последним желанием не остаться невостребованным трупом с номерком на большом пальце.
Он не знал, что вирус будут использовать в своих целях политики, сознательно увеличивая количество заболевших, что так бывает, ведь когда в одних врачах побеждает чиновник и политик, тысячи других врачей становятся смертниками...

Он подарил миру 16 лет спокойной жизни и шанс создать защиту от смертельного вируса, но о шансах вспомнили, как всегда, слишком поздно.

А что было б, не умри он тогда в марте 2003?
Быстрая карьера и карт бланш стать героем, получить вторую Нобелевскую премию?
Возглавить ВОЗ, найти деньги на вакцину, которая бы точно ещё на взлёте остановила заразу!? Вовремя распознать ложь китайских чиновников?!
И снова закрыть Восток, пока зараза не расползлась по всему миру?
Так жаль, так искренне жаль...

Пинечка

Дата: Четверг, 01.04.2021, 07:39 | Сообщение # 422

неповторимый

Группа: Администраторы

Сообщений: 1549

Статус: Offline

действительно - жаль!
и что имеем?!
во главе ВОЗ ( как впрочем и в иных "конторах") устроился безмозглый главарь, которому ничего не интересно, а зараза китайская весь мир придавила.

Kiwa

Дата: Понедельник, 05.04.2021, 03:42 | Сообщение # 423

настоящий друг

Группа: Пользователи

Сообщений: 698

Статус: Offline

ЖИВУТ же ЛЮДИ !

Хосе Мухике, экс-главе Уругвая, не нужны ни золотые батоны, ни унитазы, ни даже зарплата. Западные СМИ величают его «самым бедным президентом мира», а он в ответ подвозит автостопщиков на своем стареньком «Фольксвагене»...
Во время президентского правления из положенных 12 500 долларов в месяц он оставлял себе 1/10 часть, а остальное отдавал бедным.
После отставки в 2015 году он живёт на ферме в Монтевидео, а его жена, Лусия Тополански, помимо исполнения сенаторских обязанностей выращивает хризантемы и продаёт их на местном рынке...

========

Премьер-министр Нидерландов вовсе не пользуется своим положением. Он один из немногих, кто удовлетворяется малым: в качестве служебного транспорта он использует велосипед, даже если едет с официальным визитом в другие страны.
Марк Рютте объясняет это тем, что заботится об окружающей среде...
А ещё, по словам премьер-министра, у него слишком толстые пальцы, поэтому он не может писать сообщения на смартфоне и использует для этого старую, но бессмертную Nokia.

Афродита

Дата: Четверг, 15.04.2021, 00:27 | Сообщение # 424

Группа: Гости

именно потому что они Люди, а не жульё!
НАСТОЯЩИЕ граждане своих стран.

Бродяжка

Дата: Пятница, 16.04.2021, 12:26 | Сообщение # 425

настоящий друг

Группа: Друзья

Сообщений: 750

Статус: Offline

Он ходил в помощниках у Шарля де Голля, отбивал жену у Клинта Иствуда и писал гениальные романы за двоих. Буквально за двоих – книги его самого, и выдуманного им писателя покорили мир.
Ромен Гари родился в мае 1914 года в городе Вильно под именем Роман Кацев. Правда, публикуя первую книгу, местом своего рождения сам писатель указал город Курск – туда сослали его родителей-евреев во время массовой депортации национальных меньшинств с приграничных территорий в ходе Первой мировой. Позже семья обосновалась в Москве.
Ему было 14 лет, когда родители развелись. Вместе с матерью он переехал сначала в Польшу, а затем во Францию. Поселились они в итоге в Ницце.
Мать – в прошлом еврейская провинциальная актриса Мина Иоселевна Овчинская – открыла там небольшой пансион.
Роман же, буквально за полгода обучившись французскому языку, поступил в лицей, где вскоре стал лучшим в классе по французской литературе. Уже в лицее ему прочили блестящее литературное будущее, но неожиданно для всех в 1932 году он поступил на юридический факультет Парижского университета – таково было решение матери, мечтавшей видеть сына исключительно в высших кругах французского общества.
В университете юноша написал свой первый роман «Вино мертвецов», подписав его псевдонимом Франсуа Мэрмон. При жизни писателя он так и не был опубликован...
Он передарил кому-то рукопись, и она считалась навсегда утраченной.
Но уже после смерти Гари, рукопись всплыла на одном из аукционов и в итоге была опубликована к столетию со дня рождения писателя.

Впрочем, за университетские годы Роман всё-таки опубликовал несколько своих рассказов в парижских еженедельниках. Подписывал он их тогда своим настоящим именем.
Роменом Гари писатель стал после получения французского гражданства в 1935 году. «По-русски “гори” – это повелительное наклонение глагола “гореть”; от этого приказа я никогда не уклонялся ни в творчестве, ни в жизни», – объяснял он выбор псевдонима...

Незадолго до Второй мировой Ромен был призван в армию – его распределили в авиационный полк. После того как немцы взяли Париж, на лёгком двухместном самолёте он добрался до Великобритании. Там вступил в сформированные Шарлем де Голлем ряды «Свободной Франции», участвовал в боях в Африке и Европе вплоть до 1944-го.
За проявленную во время боевых действий доблесть Ромен был награждён медалью и Военным крестом, а в 1945-м он стал кавалером ордена Почётного легиона.
После ухода в запас Ромен Гари, лично знакомый с де Голлем, в течение десяти лет выполнял дипломатические миссии в Софии, Берне, Нью-Йорке и Лос-Анджелесе.
Всё это время он не прекращал писать.

В 1945 году Гари опубликовал роман «Европейское воспитание». Книга, посвящённая событиям Второй мировой, была издана в 27 странах. Как признавался сам Гари, первым успехам в литературе он в немалой степени был обязан своей первой жене – британской писательнице Лесли Бланш, связи которой в издательском бизнесе в разы сократили путь его книг до читателя. Почти ежегодно Гари публиковал по роману.
В 1956 году за роман «Корни неба» об истреблении белых слонов в Африке он получил высшую литературную награду Франции – Гонкуровскую премию.
В 1960 году, опубликовав автобиографический роман «Обещание на рассвете», Ромен Гари ушёл в отставку с дипломатической службы и полностью посвятил себя литературе.
Впрочем, в перерывах между новыми книгами он находил время снимать фильмы с участием новой, молодой жены – киноактрисы Джин Сиберг, с которой познакомился в Голливуде и из-за которой, как говорят, был готов стреляться на дуэли с Клинтом Иствудом...

Ромена Гари называют писателем XX века, потому что в его книгах освещены все значимые события двадцатого столетия.
Работоспособность Гари поражала критиков – только под своим именем он написал почти три десятка романов. Но при этом Гари публиковал свои произведения ещё и под именами Фоско Синибильди и Шатан Богат.

А в 1973-м писатель создал своё самое известное alter ego...

Эта история началось с того, что некий Эмиль Ажар прислал свою рукопись в парижское издание – якобы из Бразилии. Автор утверждал, что он – алжирский медик, на заре своей карьеры сделавший неудачную операцию и вынужденный скрываться в Бразилии.
Так на несколько первых лет всему миру объяснили физическое отсутствие гениального автора. Опубликованный роман Gros Сalin, на русском языке вышедший как «Голубчик», представлял философское размышление о жизни человека, разочаровавшегося в обществе других людей и живущего в доме с питоном.

Положительные отзывы критиков заглушил лишь успех следующей книги Эмиля Ажара, опубликованной в 1975-м.:
роман «Жизнь впереди» был посвящён еврейке Роз, бывшей проститутке, чудом избежавшей гибели в Освенциме и открывшей пансион для детей-сирот, забота о которых перевешивает грехи её молодости.
Особенно любим ею арабчонок Момо, который так же сильно привязывается к ней.
В итоге после смерти Розы он не отходит три недели от разлагающегося тела приёмной матери, поливая его духами. Книга вмиг стала бестселлером, принеся его автору общенациональную известность.
Литературную мистификацию помог осуществить друг Ромена Гари, представлявший в издательстве интересы Ажара. С самим Ажаром редакторы периодически общались лишь по телефону.
Конечно, критики пытались разгадать, кто же скрывается под именем неизвестного доселе писателя и все они упоминали сходство с кем угодно, но только не с Роменом Гари...
Однако, когда Ажар стал главным претендентом на Гонкуровскую премию за роман «Жизнь впереди», Гари понял, что шутка несколько затянулась. Тогда через адвоката он направил письмо от имени Ажара с требованием не рассматривать его в числе претендентов на премию. Письмо никак не повлияло на мнение жюри.
Напомним, что Гонкуровская премия может быть присуждена автору только один раз в жизни. Ромен Гари стал единственным исключением.
И раз уж это произошло, подумал он, историю стоит продолжить. Факт присуждения Гонкуровской премии требовал от Ажара появиться наконец на глаза людям. И Гари предложил сделать это своему двоюродному племяннику Полю Павловичу.
Вслед за первыми интервью Поль Павлович поведал читателю и всю свою жизнь в «автобиографической» книге «Псевдо», которую он якобы писал в психиатрической лечебнице в Дании после нервного потрясения, вызванного вручением Гонкуровской премии.
В ней он представился литовским евреем, эмигрировавшим во Францию с матерью – разорившейся ювелиршей. Не скрывая своего родства с Роменом Гари, выведенным в романе через образ одного из героев, Ажар отозвался о нём как о вздорном и тираничном старике, которому давно пора на покой.
Критики писали об Ажаре с восхищением, всё больше и больше разжигая скандал вокруг вражды дяди и племянника, разности их мировоззрения и талантов.
Что касается оценки таланта, то все были на стороне молодого писателя...

В 1979 году, после очередного романа Ажара «Страхи царя Соломона», Поля Павловича – успешного, богатого и знаменитого писателя, настоящего светила французской литературы – пригласили главным редактором в издательство «Меркюр де Франс». Там он уже сам оценивал рукописи молодых писателей – впрочем, конечно же, все рецензии писал Ромен Гари.
Тем временем «официальный» Гари для всего литературного бомонда затерялся в тени более талантливого племянника.
О тайне знал лишь узкий круг доверенных лиц, в присутствии которых нотариально заверялась каждая рукопись Ромена Гари, готовящаяся увидеть свет под псевдонимом Эмиля Ажара.
При этом Ромен Гари работал и над собственными произведениями.
На первых полосах французских газет Ромен Гари вновь появился лишь в начале 1980-го, когда неожиданно отказался от членства во Французской академии, а затем – и от литературной премии имени Поля Морана.
Второго декабря 1980-го Франция была ошеломлена его неожиданным самоубийством – он застрелился.
В предсмертной записке Гари сообщал: «Можно объяснить всё нервной депрессией. Но в таком случае следует иметь в виду, что она длится с тех пор, как я стал взрослым человеком, и что именно она помогла мне достойно заниматься литературным ремеслом».
На похоронах, проходивших с военными почестями, после звуков гимна звучал романс Вертинского «Лиловый негр» – такова была воля покойного.
А через полгода Поль Павлович сделал шокировавшее литературные круги признание.
Вскоре о литературной мистификации поведал и сам Гари – в изданной через несколько дней книге «Жизнь и смерть Эмиля Ажара».
Написанная им ещё в 1979-м, она в очередной раз подчеркнула неразрывную связь жизни и творчества Ромена Гари, в которых он мастерски совмещал реальность и вымысел.

Алексей Викторов

Сообщение отредактировал Примерчик - Пятница, 16.04.2021, 12:38

smiles

Дата: Понедельник, 19.04.2021, 08:58 | Сообщение # 426

добрый друг

Группа: Пользователи

Сообщений: 261

Статус: Offline

В середине 90-х в Москве вдруг потерялся учитель – Игорь Гершевич Лисенкер, который в прошлом преподавал физику в двух математических школах.
Искали Лисенкера его бывшие ученики – теперь уже специалисты столичных НИИ, выпускники МИФИ и Бауманки, искали, чтобы отблагодарить.

Как вспоминали ученики, красавец-физик с курчавой бородой, «триумфально разделывался у доски с самыми сложными задачами». И влюблял в физику на всю жизнь – в том числе с помощью своей страстности и благородного внешнего вида...
Лишь через десяток лет имя «потерявшегося» учителя неожиданно всплыло в СМИ. Оказалось, что Игорь Лисенкер давно живёт в Израиле и стал тренером национальной школьной сборной по физике. На международных олимпиадах его подопечные завоевали, по некотором оценкам, в десять раз больше наград, чем олимпийцы Израиля в реальном спорте.
Ещё в советской школе, где «тыкать» ученику было в порядке вещей, Игоря Лисенкера отличала удивительная интеллигентность. «Он всегда и ко всем обращался на “вы”. И даже когда ученик совсем не знал предмета, не позволял себе переходить на личности. Мог сказать, например: “Паша, вы меня утомили!” – вспоминал один из учеников легендарного учителя-физика...
Игорь Лисенкер родился в Москве в 1953 году. Свою любовь к физике он унаследовал от отца – Герша Рувимовича Лисенкера, тоже преподавателя физики и автора нескольких популярных учебников в СССР.
В одном из интервью Лисенкер-младший признавался: с таким отцом физика стала частью его жизни очень рано, их дом был полон научных книг, а любимым времяпрепровождением в кругу семьи было решение задач на скорость и доказательство теорем. Кажется, других путей и не было в его жизни, кроме как стать учителем физики самому.
Что и произошло – в конце 70-х Игорь Лисенкер закончил Московский педагогический университет и пошёл работать в школу.
Герш – так из-за отчества сразу прозвали нового физика ученики.
«Для начала Герш рассказал анекдот из жизни: на семинаре в пединституте студент на доске всё время писал “житкость” вместо “жидкость”. Наконец преподаватель не выдержал: как же ты можешь писать жидкость через “т”? Ведь, это так легко запомнить: “жид” и “кость”. Студент просиял и с тех пор писал слово правильно.
Герш добавил, что если после этого предисловия он увидит у нас в контрольных заданиях “житкость”, то поставит “кол” в классный журнал», – писал один из учеников Лисенкера.
А другой ученик добавлял: «Когда кто-то делал ошибку в ответе, Герш мог сказать: “А вы знаете, как называется жилище американских индейцев? Фигвам!”
Он мог быть жёстким, и нужно было пройти через кучу двоек – но в итоге обнаружить в себе настоящее знание предмета».

Отработав 80-е годы в московских математических школах, Лисенкер в начале 90-х эмигрировал в Израиль.
Молодой харизматичный педагог пришёлся ко двору – его взяли учителем в престижную школу «Шевах-Мофет» в Тель-Авиве. В 1992 году это учебное заведение, чьей специализацией были точные науки, стало активно привлекать к работе репатриантов из бывшего СССР.
Сегодня школу называют «фабрикой гениев». Часто её ученики во время учёбы в последних классах уже числятся студентами университетов.
По данным издания «Маарив», именно в «Шевах-Мофет» начинали свое обучение разработчики большинства успешных техно-стартапов – в их числе основатели компаний Visionmap и Coral-Technology, которые занимаются разработками в сферах безопасности, экологии и энергетики.

Параллельно с преподаванием в школе Игорь Лисенкер стал тренировать наиболее способных учеников для участия в международных олимпиадах.
International Physics Olympiad, то есть Международная олимпиада по физике – ежегодное событие в научном мире, которое собирает самых одарённых детей со всей планеты.
Впервые олимпиаду провели в 1959 году в Варшаве и до начала 70-х она была способом выявить юные таланты в странах соцблока, но позже в ней стали принимать участие школьники со всего мира – в том числе и из Израиля...

Отбор внутри страны ученики проходят в несколько этапов, объяснял Лисенкер корреспонденту издания «Израиль для вас»:
В первом туре участвуют около двух тысяч школьников, во второй тур проходят порядка 300, а в третий – как правило, это интенсив в летнем лагере – отбирают уже всего около 30 человек.
С ними тренер работает в течение нескольких месяцев в частном порядке: присылает им задания, встречается на семинарах.
Из этих условных 30 человек в итоге и формируется национальная сборная Израиля по физике – в неё входят 15 победителей, справившихся с задачами лучше всего.
«Это для меня не работа, это отдых», – говорил Игорь Лисенкер, который, подобно футбольному тренеру, оказывался со своей командой в разных частях света.
В 98-м IPhO проводили в Рейкьявике. В следующие годы олимпиаду принимали Италия, Великобритания, Индонезия, Сингапур, Корея и Тайвань. Сам Игорь Лисенкер никогда не считал, сколько медалей привозили его ученики. По одной практически с каждой олимпиады, но иногда – по 4-5 медалей одновременно...

Учитель-«лирик», который расправлялся со сложными доказательствами самым артистичным образом, он считал при этом, что главное в его сфере – «ежедневный, кропотливый труд».
«У нас физика в школе позиционирует себя не как нужный предмет, а как предмет, от изучения которого нужно получить удовольствие.
Но это неправильно. Удовольствие можно получить от начального ознакомления с физикой.
А изучение – это доведение до навыка, это десять тысяч раз рисовать похожие схемы», – говорил он в интервью.
Воспитанник «советской школы», он не всегда соглашался с израильской образовательной системой и не боялся её критиковать:
«Вы знаете, что в израильской школе физика – предмет по выбору? Её изучают только те, кто выразил желание».
«Но ведь и это даёт результат. Посмотрите, с технологиями в Израиле не так уже и плохо», – возражал журналист.
«Не так плохо? – усмехался Лисенкер. – Когда я слышу такое, я прошу: покажите мне в магазине коробочку с чем-нибудь технологичнее банана – коробочку, на которой было бы написано Маde in Israel!
Я имею в виду не одну деталь внутри, а весь прибор целиком.
Казалось бы, такая мелочь – название страны на приборе. Но оно формирует технологическое сознание всех своих граждан».

Игорь Лисенкер скончался от онкологического заболевания в Иерусалиме в возрасте 68 лет. Учитель физики, он оставил в современной жизни Израиля больший след, чем сам мог себе представить.
В каком-то смысле весь феномен местной индустрии инноваций, благодаря которому израильтян даже стали называть «нацией стартапа» – его заслуга.

Михаил Блоков

Бродяжка

Дата: Вторник, 20.04.2021, 08:23 | Сообщение # 427

настоящий друг

Группа: Друзья

Сообщений: 750

Статус: Offline

Прохладным летним днем поезд из Лимерика прибыл в Дублин. Из вагона осторожно вышел старик и поковылял в сторону турникетов.
В одной руке у него был пластиковый пакет с газетами, другой он держался за ограждение. Мало кто обратил внимание на уроженца Нью‑Джерси Чака Фини, который, пожалуй, сделал для Ирландии больше, чем кто‑либо другой со времён святого Патрика.

Фини вполне устраивает, когда на него не обращают внимания.
Он основатель Duty Free и состояние его ... ... более 7,5 миллиардов долларов.
При этом не имеет машины, летает эконом-классом, живёт в съёмной квартире.
Чак Фини носит электронные часы за 10 баксов и мятую рубашку, а на исторической родине, в Ирландии, его запросто примут за американского туриста.
Ресторанам он предпочитает закусочные, портным — магазины ширпотреба, он пользуется метро или такси...

Можно было бы назвать его скупердяем, трясущимся над каждой копейкой, если бы не тот факт, что за последние 30 лет он отдал на благотворительность более 6 миллиардов долларов.

Эти деньги были потрачены на образование, здравоохранение, науку, содержание домов престарелых в США, Вьетнаме, Австралии, Южной Африке, в Ирландии и на Бермудах...

Перед вами история богача, который отказывается от своих денег и славы.

...Чарльз (Чак) Фини, создавший всемирную сеть магазинов Duty Free Shoppers, родился в период великой депрессии в промышленном городе Элизабет (штат Нью-Джерси, США) в семье с ирландскими корнями.

По словам Кристофера Оксли, президента и главного исполнительного директора The Atlantic Philanthropies, на протяжении всей жизни Фини вёл аскетичный образ жизни. У него не было личной машины и собственного дома. Предприниматель был известен тем, что летал только экономклассом и обходился одной парой обуви.

Во время войны в Корее служил в военно‑воздушных силах. После армии, получив пособие для демобилизованных, поступил в бизнес‑школу Корнелльского университета на специальность «гостиничный менеджмент».
Окончив её в 1956 году, отправился продолжать обучение во Францию. Затем наладил бизнес по продаже беспошлинного алкоголя морякам, служившим в Атлантическом флоте ВМС США. Конкуренция была серьёзной, но Фини сумел выбиться в лидеры: благодаря военному прошлому ему было легче находить общий язык с экипажами.
Вскоре ассортимент товаров расширился за счёт автомобилей, духов и ювелирных украшений, которые пользовались спросом у военнослужащих и туристов...

В компаньоны Фини взял Боба Миллера, который, как и он, окончил Корнелл. (К слову, его отношение к деньгам резко контрастирует со стилем его партнёра по бизнесу: Миллер входит в 300 самых богатых людей мира и владеет особняками в Гонконге, Нью-Йорке, Париже, а также загородным парком Ганнерсайд площадью 14,5 тыс. га. в Йоркшире )...
Чтобы поставить управление совместным бизнесом на профессиональную основу, Фини и Миллер взяли в долю Тони Пиларо — юриста, специализирующегося на налоговом праве, и бухгалтера Алана Паркера.

К 1964 году сеть Duty Free Shoppers охватывала уже 27 стран, в ней работало 200 человек...

Превратить этот выгодный, но небольшой бизнес в одну из самых прибыльных розничных сетей в мире помог экономический бум в Японии.
В 1964‑м году, когда в Токио проходила летняя Олимпиада, японское правительство сняло ограничения на поездки за границу, которые были введены после Второй мировой войны ради экономии валюты и японцы, накопившие немало денег за эти годы, бросились путешествовать по свету.
Ветеран ВВС, Фини немного понимал японский и разбирался в нравах и привычках жителей Страны восходящего солнца и вскоре среди продавщиц Duty Free Shoppers появились сообразительные симпатичные японки.
А прилавки были наполнены кожаными сумками и прочими товарами: трепетно относящиеся к подаркам японцы охотно раскупали их на сувениры.
Это была настоящая золотая жила, и Фини даже нанял аналитиков, чтобы они прогнозировали маршруты следования туристов.
Так магазины DFS появились в Анкоридже, Сан‑Франциско и на Гуаме.
Ещё одним любимым местом посещения японцев был Сайпан — крошечный тропический остров в нескольких часах лёту от Японии.
Интуиция подсказывала Фини, что остров может стать популярным пляжным курортом для токийцев. Если бы не одна проблема: на нём не было аэропорта.
В 1976 году DFS выделила $5 млн на его строительство...
Столь агрессивная стратегия позволила компании вкусить плоды японского экономического чуда.
В 1967 году Фини получил $12 000 дивидендов, в 1977‑м — $12 млн... Ещё через 10 лет на счетах предпринимателя уже было почти $334 млн.
За эти деньги впоследствии были приобретены гостиницы, магазины, швейные фабрики, а затем и технологические стартапы.
Фини, как и раньше, желал оставаться в тени, вёл себя скромно, но спрятать столь внушительный капитал было уже очень сложно.
В 1988 году в номере Forbes с рейтингом 400 богатейших американцев вышел четырехполосный материал, посвященный DFS. Журналисты Эндрю Танзер и Марк Бошамп раскрыли секрет успеха сети и познакомили читателей с четырьмя её владельцами — обладателями внушительного состояния.
Статья и последовавший за ней резонанс повергли Фини в шок.
Авторы статьи пролили свет на бизнес DFS: рассказали об её «японской» стратегии, 200%‑й наценке, 20%‑й рентабельности, огромной годовой выручке — около $1,6 млрд.
Forbes даже подсчитал, что 1 кв. м в магазине сети на Гавайях приносит свыше $200 000 в год.
Это эквивалентно более чем $400 000 сегодня, что в семь с лишним раз превышает средний доход Apple с 1 кв. м торговой площади.
Журналисты Forbes допустили две ошибки: во‑первых, состояние Фини на самом деле было гораздо больше. Во‑вторых, это уже не было состояние Фини...
Только ближайшее окружение предпринимателя знало, что лично ему принадлежит от силы несколько миллионов долларов.
У Фини не было даже собственной машины. Его люди поначалу подумывали над тем, чтобы негласно встретиться с Малкольмом Форбсом и объяснить что к чему, но потом махнули рукой и Forbes включал Фини в рейтинг богатейших американцев вплоть до 1996 года.
Фини перевёл все свои активы на Atlantic Philanthropies (через Багамские острова — для минимизации налогообложения) и продолжал активно развивать DFS, разъезжая по миру, завоёвывая новые рынки и отыскивая новые способы повысить рентабельность и утереть нос конкурентам.
Чаку Фини всегда нравилось делать деньги, хотя средств ему было достаточно с того самого времени, как они у него появились. Пожилой бизнесмен умеет радоваться простым вещам.
Он вырос в скромной трудолюбивой семье, его родители постоянно помогали другим людям - его мать Мэдлин, работавшая сиделкой, каждое утро подвозила соседа‑инвалида до автобусной остановки.
На счету Чака Фини множество достижений в области благотворительности. Одним из самых лучших его достижений является постройка Университета Лимерика, являющегося лучшим в Ирландии.
«Не стоит ждать старости, чтобы начинать жертвовать свои деньги. Лучше начинать делать это как можно раньше, пока есть силы и энергия, чтобы изменить мир к лучшему», — говорит Фини.

Треть акций компании Duty Free Shoppers (весь его пакет) он передал во владение своему благотворительному фонду The Atlantic Philanthropies и пока акулы бизнеса всеми возможными способами пытаются увеличить свое состояние, Фини с утроенной энергией стремится к тому, чтобы умереть без гроша за душой.

«Богатство приносит ответственность, ― часто говорил Фини. ― Люди должны осознавать ответственность за свои активы, использовать их для улучшения жизни своих современников и будущих поколений».

Именно позиция Фини подтолкнула Билла Гейтса и Уоррена Баффетта к «Клятве дарения», согласно которой самые богатые люди мира обязуются отдать не менее половины своего состояния на благотворительность.

«Нет лучшего примера, чем Чак. Многие люди говорят со мной о том, как он их вдохновил. Это действительно потрясающе», ― признавался Гейтс...

papyura

Дата: Пятница, 23.04.2021, 05:51 | Сообщение # 428

неповторимый

Группа: Администраторы

Сообщений: 1746

Статус: Offline

12 декабря 2020 года на 94 году жизни в Нью-Йорке скончался Марк Штейнберг...

Его имя хорошо известно читателям русской эмигрантской прессы. Сотни его статей опубликованы в Америке, Германии, Канаде и Израиле.
Его многочисленные выступления по радио и на русском телевидении тоже заслужили уважение и внимание зрителей и слушателей.

Специалист по взрывчатым веществам, взрывчатым боевым устройствам, командир отдельной бригады подрывников-минёров, воевавший и служивший в самых немыслимых местах планеты, полковник советской армии Марк Штейнберг провел почти всю свою долгую жизнь на грани жизни и смерти, даже выйдя в отставку.
Только в Америке, где Марк обосновался в 1991 году, он перестал постоянно опасаться за свою жизнь. Практически он вёл две совершенно не совпадающие жизни.
Одна – это жизнь армейского командира.
А другая…
С середины шестидесятых годов XX века, продолжая служить в армии, он непрерывно работал над темой, составившей смысл его существования, темой более опасной в СССР, чем армейская служба сапёра, в которой смертельный риск был нормой его профессии.
Эта тема – евреи в войнах тысячелетий и евреи – участники Великой Отечественной войны 1941–1945 годов.

Марк начал интересоваться этой взрывоопасной в СССР проблемой в 1965 году. О степени риска, связанного с такой работой в Советском Союзе, говорит то, что в 1950 году журналистка Мирра Железнова была расстреляна за статью о 143 евреях – Героях Советского Союза.

Как было написано в приговоре «За разглашение секретных сведений». «Великий вождь» СССР Сталин сказал, что евреи – плохие солдаты и плохие граждане, а его слова означали окончательный приговор, и горе тому, кто осмеливался ему перечить.
Сталин умер 5 марта 1953 года, но запрет на такого рода публикации оставался в силе ещё минимум 40 лет, и не только запрет...
Существовало негласное, но известное всем разрешение писать любую ложь о евреях, только бы она рисовала их как людей жадных, трусливых, плохих солдат, предателей и даже врагов России. Целью жизни Штейнберга стало стремление разоблачить эту ложь.
И он, единственный, кто сделал это несмотря ни на что!

Внук кавалериста-гвардейца царской армии, сын полковника Красной армии, погибшего в бою в первые дни Великой Отечественной войны, Марк Штейнберг в 1945 году был призван в ряды вооружённых сил и направлен в военно-инженерное училище, которое окончил в чине лейтенанта в 1948 году.
Так он стал профессиональным военным и прошёл путь от курсанта до гвардии полковника Советской армии, за 38-летнюю образцовую службу, был награждён многими боевыми орденами и медалями.
В его обязанности входило разминирование особо сложных и опасных взрывных устройств, сотен видов противопехотных и противотанковых мин всех стран мира, а также собранных террористами из артиллерийских снарядов, бомб, ракет, формованной взрывчатки и прочих подручных материалов самодельных взрывных устройств, которые, в отличие от мин промышленного производства, были плодами фантазии часто малограмотных людей, представлявшими особую опасность в ходе обезвреживания.
Известно ведь, что сапёр ошибается один раз в жизни.
Марк участвовал во многих боях, неоднократно был ранен, контужен. Гибли коллеги и подчиненные, но судьба хранила его для великой миссии, которая подарила нам сведения о евреях-воинах с библейских времён и до наших дней.
Вся жизнь Марка Штейнберга шла так, как будто он был не просто охраняем судьбой, но кто-то делал так, что ему особенно везло в жизни даже тогда, когда он попадал в совершенно неблагоприятные, часто смертельные ситуации...

После окончания Военного училища он молодым лейтенантом был распределён в самую глухую и отдалённую крепость Кушку. «Меньше взвода не дадут, дальше Кушки не пошлют» – невесело шутили молодые офицеры.
Окончив училище по «Первому разряду», он имел право выбора места дальнейшей службы. Однако в СССР еврей не мог претендовать на какие-то особые, пусть и законные для всех права.
Его и слушать не стали! Кушка – и точка!
На самой южной границе Туркестанского военного округа. И это 1948 год!
Страна разорена войной. Везде лишения и голод. А в Кушке ещё и высокие горы, песок, пустыня. Летом страшная жара, зимой не менее страшные морозы. Маленький военный городок без театра, университета, симфонического оркестра, интеллигентной среды и даже без молодых незамужних женщин. А нашему герою всего 21 год!
И спился бы он, подобно героям Куприна из рассказа «Поединок» и многим своим коллегам или погиб бы «на задании».
Кушка – это типичный гарнизон с небольшим военным населением. Дикие нравы офицеров, муштра, изношенная одежда, голодная жизнь в плохо построенных бараках и жуткое пьянство коллег!
Городок был основан в конце 19 века как южная крепость России на границе с Афганистаном. «Казалось бы, ну ниже нельзя сидеть в дыре!», по выражению поэта А.К.Толстого. Однако, была в гарнизоне роскошная библиотека, собранная ещё в царские времена для офицеров этого Богом забытого места. И Марк всё свободное время проводил в библиотеке, пополняя свои небогатые знания. Ведь он закончил провинциальную вечернюю среднюю школу во время войны, одновременно до изнеможения работая на заводе.
Да и Военное училище не могло много дать талантливому молодому офицеру.
Марк рассказывал мне, что в этой библиотеке он перечитал всю русскую классику, включая поэзию.
Он усовершенствовал свою речь и способность писать чётко, кратко и разумно. Он даже начал писать хорошие, талантливые стихи. Начальство очень быстро заметило это, и Марк стал писать за начальство отчёты, курсовые и дипломные работы в заочные школы и академии.
Он сделался буквально незаменимым.
Вот так обернулась неудача с Кушкой.

«Был бы я и остался бы заурядным офицером, окажись я где-нибудь в столичном или близком к культурному центру гарнизоне», говорил он мне. Единственной возможностью хоть на короткое время вырваться из этого городка были серьёзные занятия спортом. И Марк начал усердно заниматься несколькими военными видами спорта, особенно стрельбой, фехтованием и самбо. Достигнув нескольких первых разрядов, он стал систематически участвовать в соревнованиях, проходивших в центральных Российских городах.
В одной такой поездке он встретил в поезде свою будущую жену, выпускницу романского отделения филологического факультета Ленинградского Пединститута им. Герцена... Незаурядность молодого Штейнберга, его «чемпионский» стиль, речь и манеры настолько покорили эту красавицу-полиглота, урождённую ленинградку из весьма интеллигентной и известной в Ленинграде семьи, что она ответила согласием на его предложение и решилась уехать в эту тьмутаракань ради такого блестящего молодого офицера и стать его подругой на всю жизнь!
Снова Кушка не стала для него пагубным местом. Опять рука благосклонной Судьбы!
Марк прослужил там вместо положенных трёх лет шесть! И там же, случайно услыхав разговор двух высших офицеров-евреев об антисемитизме в армии, он впервые заинтересовался ролью и судьбой евреев-воинов и военных инженеров во время Великой Отечественной войны.
Кроме того, он при его блестящих способностях трижды был рекомендован Командующим округом для поступления в Академию Генерального Штаба СССР и трижды получил отказ без объяснения причин его.
Эта обида тоже подтолкнула его к изучению положения евреев-воинов в Советской Армии.

Покинув Кушку и получив назначение в штаб Туркестанского военного округа командиром сапёрно-штурмового батальона, Штейнберг начал систематически собирать материалы по еврейскому вопросу в армии. Регулярно значительную часть своего отпуска он стал проводить в военных архивах СССР. Имея по роду своей службы допуск высшей формы к секретным документам, он получал папки с личными делами всех евреев военных, участвовавших в Великой Отечественной войне и работавших в военной промышленности.
Рискуя не, только свободой, но и жизнью Марк начал копировать эти документы и по фельдъегерной почте пересылал их на место своей службы...
Ему за такую деятельность безусловно грозил расстрел, как Мирре Железновой в 1950 году. Он знал это, но остановиться уже не мог!
На мой вопрос он ответил: «Смертельный риск был постоянным спутником моей профессии, и я понимал, что кроме меня этого никто другой сделать не сможет».
Конечно, он и мечтать не смел опубликовать результаты своих поисков в Советской печати. Арест, суд и концлагерь в лучшем случае грозили ему и его семье немедленно.
«Зачем же вы, Марк, делали это в таких условиях?», спросил я.
«Точно ответить не берусь сказал он, однако жило во мне некое иррациональное ощущение, что не зря я всё это делаю».
Снова рука или тайный голос Судьбы? А что же ещё?

И так продолжалось до его выхода в отставку в 1982 году в чине полковника.
Длительные командировки в страны-«союзники» СССР вроде Марокко, Египта, Эфиопии или война в Афганистане оставили на его теле и душе многочисленные раны, контузии и страшные воспоминания. Однако, возвращаясь, он продолжал свою «антисоветскую» деятельность.
А выйдя в отставку, Штейнберг несколько лет работал журналистом.
Сначала три года в журнале «Партийная жизнь ЦК КП Узбекистана, и ещё пять лет в газете «Ташкентская правда».
Подумай, читатель, за что мог грозить ему расстрел или ГУЛАГ?
В какой ещё стране, кроме гитлеровской Германии или мусульманского Ирана, человека уничтожали за публикацию или сбор истинных архивных документов об участии в войне евреев.
В чём состав преступления?
Не удивительно, что как только представилась возможность Марк Штейнберг покинул родину, знамя и честь которой он защищал в течение 38 лет службы.
Ему удалось вывезти с собой, опять же с риском для жизни, все свои материалы. Чего ему это стоило лучше не спрашивать. Ведь и семье его грозил ГУЛАГ!..

Чем же кончилась антисоветская деятельность полковника Штейнберга?
Какие такие «страшные тайны» открыл он миру?
Эти тайны были хорошо известны высшим военным и гражданским властям страны.
Все они 100% документированы!

Вот они!

Во время войны в действующей армии находилось евреев – 130 командиров полков, 60 командиров бригад, 43 командира дивизий (генеральская должность), 21 командир корпуса и 15 командующих армиями.
269 офицеров и генералов на высших командных постах!
А всего в армии служило 500.000 военнослужащих – евреев, т.е. 20% всего еврейского населения СССР.
143 еврея Героя Советского Союза, 14 дважды Героев и среди них «тайный еврей» Маршал Родион (Рувим) Малиновский, будущий Министр обороны СССР.
За годы войны погибло 39,6% от общего количества воевавших евреев, тогда как только 25% погибших насчитывалось от всего количества воевавших неевреев.
Не удивительно! Евреи в плен не сдавались, ибо там их ждал немедленный расстрел. И дрались они геройски ещё и потому, что немцы беспримерно издевались над всеми евреями, убивали всех гражданских евреев и открыто объявили миру об их чудовищной цели – истребить евреев до последнего человека.
В этой войне еврей мог только сражаться или погибнуть. Шансов выжить в плену у него не было!
Кроме имён, биографий и фото сотен евреев-воинов, Марк собрал аналогичную коллекцию военных и гражданских евреев-инженеров, создававших уникальное оружие Советской Армии. Снова сотни имён от авиаконструкторов Лавочкина и Гуревича, до создателей ракет Гонора, Люльева и Косберга.
А сколько выдающихся нелегалов разведчиков выявил Штейнберг. Достаточно одной только «Красной капеллы», состоявшей из многих евреев и руководимой евреями...

Собрав весь этот бесценный материал, Марк показал его известному писателю Анатолию Рыбакову. Вердикт писателя был краток: «Марк, вы обязаны превратить это в книгу! Никто кроме вас этого не сделает, а прочитать её будет обязан каждый еврей на любом континенте». И Штейнберг выполнил миссию, возложенную на него Судьбой.
Результатом явились две книги – «Евреи в войнах тысячелетий» и «Еврейский щит СССР». Первая выдержала пять изданий в России и два в США, а вторая может быть заказана в издательстве и получена заказчиком в течение недели.

В заключение скажу, что Штейнберг в 2017 году закончил третью свою книгу, где доказал выдающуюся роль евреев во Второй мировой войне и почти до самой своей кончины продолжал работать. Людей такого масштаба и такого, я бы сказал, качества больше нет и не будет.
Мир ориентируется теперь на серую посредственность, а не на героев и гениев.
Светлая память Марку Штейнбергу – воину, писателю и выдающемуся человеку.

Марк Зальцберг

старый зануда

Дата: Вторник, 04.05.2021, 13:56 | Сообщение # 429

Группа: Гости

В Финляндии, как и в любой европейской стране, увидеть очередь, кроме как на рождественских распродажах, практически невозможно. Но ради такого события, которое финны ждали целых три года, многие не поленились прийти пораньше, чтобы первыми попасть на ...открытие Центральной библиотеки Oodi!
Что же такое библиотека по-фински и почему у её дверей выстроилась очередь больше чем на сто метров?

Эту удивительную библиотеку называли целой страной, устроили даже конкурс на лучшее название и после длительных обсуждений из нескольких тысяч вариантов выбрали самое красноречивое – Oodi, что переводится как «ода».
Как оказалось, финны тяготеют к чтению с самых малых лет, ведь дети, идя в школу, уже все записаны в библиотеку и имеют абонемент Helmet – электронный читательский билет, который даёт право на пользование любой из 63 детских библиотек страны.
Гигантский комплекс возводили три года, и состоит он из трёх этажей по 5000 кв. метров каждый. Благодаря огромным панорамным окнам здание обеспечивается естественным освещением, а внутренняя отделка из натурального дерева привнесла не только особую атмосферу уюта и тепла, но и наполнила пространство тонким ароматом ели.

На первом этаже необычной библиотеки книжного фонда просто нет.
Здесь к услугам посетителей, которые всё равно считаются читателями, есть кинотеатр, залы для лекций и массовых мероприятий, и даже ресторан для семейных вечеринок или дружеских посиделок. Как утверждает директор Oodi Анна-Мария Сойнинваара, всё это совершенно бесплатно, разрешено приносить свою еду.

На втором этаже Oodi библиотечного фонда тоже нет.
Там, не поверите, созданы гигантские мастерские (makerspace), оборудованные компьютерной и копировальной техникой с новейшим программным обеспечением, 3D-принтерами, швейными машинками, всевозможными электроинструментами, воспользоваться которыми может каждый в своих личных нуждах, и многими другими весьма полезными техническими штучками.
Здесь же расположены студии звуко- и видеозаписи, игровые комнаты и другие студии по интересам, которые оборудованы сверхсовременной техникой и устройствами, которыми тоже можно пользоваться абсолютно бесплатно.

На третьем этаже современной библиотеки Oodi уже есть читальный зал с уникальным книжным фондом, в котором собраны книги и периодические издания на 17 языках мира. А ещё там растут настоящие деревья, в кадках, конечно же, но это очень оригинально смотрится и создаёт особое очарование.

Поскольку финны - нация читающая, и молодёжь в том числе, то для родителей созданы все условия, чтобы придя даже с грудным ребенком, можно было с комфортом заняться своим любимым делом. Для этого организовали не только детские комнаты с коврами и всевозможными играми, но и специальные уголки для мамочек с грудничками. В них есть удобные диваны и кресла, микроволновки для подогрева молочной смеси и пеленальные столы. Для читателей третьего этажа организовали и уютную кофейню, куда запросто можно зайти и съесть свои бутерброды, угоститься кофе или чаем, воспользоваться бесплатным wi-fi и просто пообщаться или почитать.

Между собой этажи Oodi соединяет винтовая лестница, сделанная по проекту финского художника Отто Карвонена. Вся её поверхность испещрена надписями со всеми беспорядочными характеристиками, которые только можно дать человеку.
Они гласят: «Худым, толстым, умным, рассудительным, безграмотным, одиноким, мамам, дружелюбным, автомобилистам, императорам, трансвеститам…».
По замыслу авторов, этот арт-объект подчёркивает главную идею проекта: в библиотеке рады каждому.

Oodi — единственная библиотека в Финляндии, в которой есть служба охраны, но, как поясняет директор учреждения Анна-Мария Сойнинваара, нужна она лишь для того, чтобы обеспечивать безопасность.
В остальном здесь ждут абсолютно каждого, в том числе бездомных, которые в Финляндии часто греются зимой в библиотеках. Если они ведут себя тихо и не мешают другим, их никто не выгоняет.
Библиотека открыта и для туристов.
Читательский билет даёт некоторые преимущества (с его помощью можно взять книгу на дом или забронировать место в мастерской), но просто читать или работать в Oodi можно и без него.
Учитывая ежедневную посещаемость до 10 тысяч человек, (а в первые дни после открытия в разы больше) приём, сортировка и доставка книг в нужную секцию читального зала полностью модернизирована – это делают пять роботов. Ведь в библиотеке работает всего лишь 54 человека и это при предполагаемой посещаемости 2,5 миллиона читателей в год!

И ещё в библиотеках страны в штат сотрудников включены ... «учёные» собаки, которые обучены спокойно сидеть возле малыша, пытающего читать по слогам и терпеливо его слушать! Совсем не в шутку педагоги и психологи считают, что при поддержке столь необычных слушателей навык чтения сформируется намного быстрее...
Дополнительные услуги, которые предоставляют все библиотеки страны без исключений, у нас вызывают немалое удивление...
Представляете, в библиотеках Финляндии кроме книг, журналов и газет можно взять на время неимоверное количество полезных для себя вещей: всевозможное оборудование для проведения ремонта в доме и даже его строительства, любой спортивный инвентарь, экипировку или любой тренажёр, музыкальные инструменты, вплоть до самых экзотических, настольные игры, компьютерную технику, швейные машинки и даже автотовары, начиная с багажников и домкратов и заканчивая детскими креслами.
Всего в перечне нужных инструментов, предметов и вещей около 30 тысяч наименований, которые каждый может взять напрокат абсолютно бесплатно!
И ещё очень немаловажный факт, если нужного перфоратора или лыж не окажется в библиотеке, находящейся рядом с домом, то их непременно вам доставят в любую точку страны и тоже бесплатно.
Удивлены? Мы тоже!

Ольга Вавилина

-----------------------------------

PS
интересно, постороили ли подобную бибилиотеку в Израиле (где часто хвастают заботой о детях...) или в бывшей "самой читающей стране", а ?!
я уж не говорю о слове "бесплатно", ибо оно в Израиле... табу!

Рыжик

Дата: Воскресенье, 09.05.2021, 02:37 | Сообщение # 430

дружище

Группа: Пользователи

Сообщений: 322

Статус: Offline

Леонид Броневой

" Я СТРАШНУЮ ВЕЩЬ СКАЖУ"

Всё, что в Советском Союзе происходило, даже в самых страшных не описано сказках — это жуткий, абсурдный, затянувшийся на 70 лет фильм ужасов: настолько тяжёлый, что мы до сих пор от просмотра его не отошли и ни к какой другой картинке привыкнуть не можем.

Вы только внимание обратите: сколько о зверствах в сталинских лагерях известно, о баржах, которые вместе с инакомыслящими затапливали, о расстрелах прямо на рабочих местах, о миллионах сирот — детей врагов народа, а поди ж ты, находятся те, кто Волгоград вновь хотят Сталинградом назвать или на митинги компартии выходят, которую Ельцин лишь потому, что водка помешала, не запретил, и кричат: «Ста-лин! Ста-лин!».
Дураки, вы хоть знаете, что кричите?
Я страшную вещь скажу: даже Гитлер и то лучше Сталина! Да-да, и хотя Гитлера я ненавижу, но он хотя бы своих, немцев, почти не трогал, а этот косил всех подряд: и осетин, и грузин, и русских, и украинцев… Как чувствовал, что спустя десятилетия отыщется такой, как Зюганов, способный многомиллионному народу доказывать, что Сталин дороже и ценнее Пушкина, потому что сделал больше…

Я хотел быть услышанным!
О том, как система, которую мы до сих пор воспеваем и восхваляем, травила людей (в лучшем случае — убивала, в худшем — убивать заставляла других), не просто напоминать нужно — необходимо! Чтобы не было к ней возврата, чтобы даже мысли такой ни в одной голове не возникало, что там, в том времени, хорошо было! — ну что хорошего может быть, когда полстраны сидит, а полстраны сажает?
Те, кто сажал, кстати, ещё живы — это те, кто сидел, почти вымерли, а я, чьё детство испоганено было, чьё место рождения — прекраснейший Киев — отравлено и намертво с воспоминаниями о том связано, как разбросали нашу семью по всему Союзу (отец на Колыме лес валил, мать по городам и весям скиталась, я по миру пошёл голоштанником), всегда говорил и говорить буду: не смейте, не смейте тосковать по аду — помнить нужно добро, а не зло!

Все наши беды, между прочим, от того, что добра мы не помним.
Например, что получили за эту Победу те, кто воевал, кому они в результате нужны?..

Лет семь или 10 назад по телевизору сюжеты, снятые в России и Германии, показали: лежит старый наш фронтовик, без ног, в каком-то углу закопчённом, рядом страшные, уродливые протезы валяются (кто только их сделал?), и потом — Мюнхен, уютный домик, клумбы с цветами, дорожки песочные… По одной из них к своему «мерседесу» старичок бодро шагает — бывший солдат вермахта: в жизни не скажешь, что обеих ног у него нет!

Так кто победил, спрашивается, мы или они?
Или наш товарищ Сталин и все последующие товарищи и господа, которым абсолютно наплевать на то, что кто-то здоровье на войне потерял, чтобы они разъезжали сейчас в дорогих машинах и часы за сотни тысяч долларов себе выбирали?

Нас, оборванцев, голодных, вшивых, сирых и убогих, в военные годы в республиках Средней Азии приютили. Узбеки, казахи, таджики пускали эвакуированных под крыши своих домов, последней лепёшкой с ними делились, а теперь в Москве их детей и внуков за людей не считают, да и в Киеве, я уверен, едва завидев, брезгливо фыркают и этим унизительным словом «гастарбайтеры» обзывают.
А почему бы русским — я спрашиваю — с «гастарбайтерами» за помощь эвакуированным не рассчитаться, компенсацию не выплатить — из нефтяных денег?
Неужели они на нас тогда не потратились, или кто-то считает, что подметать улицы и штукатурить стены — единственное, на что «гастарбайтеры» эти годятся?
Если так, то мы, победители, ничуть не лучше нацистов, деливших нации на высшие и низшие, — достойные дети отца народов, как ни крути…

Раздавать советы, как жить, права я не имею — в конце концов, и сам этого не знаю. Любой и каждый может упрекнуть меня в том, что получал в СССР премии, награды и звания, что отец мой одним из самых жестоких следователей киевского ОГПУ был, садистски людей допрашивал, деньги и показания выбивал…
Ни пройденный путь, ни свою биографию я изменить не могу, но убеждён, что в прошлое возвращаться нельзя, и ни один орден, ни одно в мире благо одной-единственной слезинки обиженного тобой человека не стоит.

Я благодарен за то, что высказался, и за то, что меня услышали, а если услышали и поняли остальные, значит, всё было не зря — наша встреча, беседа, да и сама жизнь…

KBК

Дата: Пятница, 14.05.2021, 12:33 | Сообщение # 431

добрый друг

Группа: Пользователи

Сообщений: 145

Статус: Offline

ГОРЬКОЕ ВОСХОЖДЕНИЕ ДОМОЙ
Мордехай Юшковский

В каждом поколении на пасхальном седере мы рассказываем историю Исхода из Египта. И почти в каждом поколении есть свой Египет, свой Исход и свой рассказ о нём…

Это произошло в Хайфе. Как известно, в наше время большинство музеев мира ведёт, среди прочего, разностороннюю академическую и просветительскую деятельность. Поэтому лет десять назад я получил предложение от хайфского музея японского искусства, более известного под названием «музей Тикотин», открыть там курс по литературе идиш. После двух лет популярность этого курса настолько возросла, что руководство музея решило перевести его в городской Аудиториум, так как там зал вмещает в три раза больше публики, чем в самом музее. В течение многих лет для меня стало привычным, что после каждой лекции подходят слушатели, рассказывают что-то из своей жизни, делятся ассоциациями, которые лекция извлекла из глубин их памяти. Чаще всего я получаю большое удовольствие от этих бесед, так как в них порой можно услышать немало интересного и многое почерпнуть.
В тот раз я читал лекцию о жизни и творчестве Давида Бергельсона. В ходе неё я показал несколько редких книг из моей библиотеки, в том числе, книжку с повестью Бергельсона «Биребиджанер», изданную московским издательством «Дер Эмес» в 1934 году. После лекции ко мне подошёл высокий стройный мужчина с кудрявой седой шевелюрой и блеском в глазах. Он попросил полистать книгу «Биребиджанер». При этом, по выражению его лица я заметил, что он крайне взволнован. Перелистывая пожелтевшие страницы книги с какой-то подчеркнутой осторожностью, он произнёс на иврите с тяжёлым русским акцентом: «Да… Я точно помню. У меня была эта книга… Я чётко помню. Она у меня была».
На что я удивленно спросил: «Почему была? Куда она делась?» Кудрявый седой мужчина немного замешкался и ответил с неким оттенком растерянности: «Это долгая история… Скажите, могу я вас пригласить, при возможности, на чашку кофе ко мне домой? Очень прошу, не отказывайтесь. Обещаю — вы не пожалеете». Он вынул из своего портмоне визитную карточку, вручил мне и добавил с улыбкой, полной надежды: «Пожалуйста, позвоните мне перед следующим приездом в Хайфу, и мы договоримся о встрече».
Уже по дороге домой, в такси, прочитав визитную карточку –
«Д-р Арье Зелдин, рофэ-хирург» (врач-хирург), я сделал запись в своём ежедневнике, чтобы позвонить ему за день до моей следующей лекции в хайфском Аудиториуме. Примерно через месяц, после очередной лекции доктор Зелдин подождал меня и на машине привёз в свой дом, находившийся в престижном районе Дения, на вершине горы Кармель. На этот раз он перешёл на русский.
Мы подъехали к дому примерно через десять минут, и Зелдин завёл меня в просторный салон с панорамной стеклянной стеной, через которую открывался умопомрачительный вид на Хайфу. Город буквально сплывал с горы Кармель к морю и играл целой гаммой красок: белые дома, красные крыши, густая зелень кармельского леса и бесконечная небесная голубизна, при том, что всё это было залито ярко-золотистыми лучами солнца… Я был настолько ошеломлён этой картиной, что еле смог вымолвить: «Уже ради этого стоило приехать к вам».
Доктор Зелдин рассказал мне, что живёт один, жена его умерла два года назад, у обеих дочерей есть свои семьи: одна живет в Тель-Авиве, другая – в Ашдоде. Они уговаривают переехать поближе к ним, но он слишком влюблён в этот город, где проживает уже более сорока лет, с тех пор, как репатриировался в 1974 году.
Увидев, что я не в состоянии оторваться от панорамы, открывающейся из его салона, Зелдин заметил: «Да, я вас прекрасно понимаю. Каждый, кто появляется в моём доме впервые, приходит в восторг от этого вида. А для меня лично проснуться каждое утро, подойти к этому окну и бросить взгляд на город – самая лучшая терапия и ежедневная порция здоровья. Поэтому я и думать не могу о том, чтобы куда-то переехать отсюда».
Доктор Зелдин с нескрываемой гордостью рассказал мне, что ему известны некоторые секреты приготовления по-настоящему хорошего кофе. Он вышел на кухню, а через несколько минут вернулся, неся поднос с двумя чашками кофе и хрустальной вазочкой с печеньем. Он сел в широкое массивное кресло, а я на кожаную коричневую софу напротив него. Сделав первый глоток, Зелдин, улыбаясь, заметил: «Вы, наверное, понимаете, что Арье я стал здесь, в Израиле,. Родители звали меня Лёва, в детстве – Лёвушка. Я родился в Харькове через пару лет после войны, в 1947-м».
На что я ответил: «Конечно, понимаю. Израиль подтолкнул многих из нас поменять имена. Это счастье, что сейчас не требуют ивритизировать фамилии, как это было здесь принято в 50-60-е годы».
В одно мгновение лицо Арье Зелдина стало более серьёзным. На секунду мне показалось, что его взгляд стал несколько затуманенным, будто он советовался о чём-то с самим собой.
«Я очень надеюсь, это не покажется скучным, но мне захотелось рассказать Вам мою историю, – произнёс он решительно и чётко, – когда услышите, то сами поймёте почему. Я уже сказал, что родился в Харькове. Не просто в Харькове… Со стороны отца я – третье поколение в этом городе. Вы ведь знаете, что Харьков был вне черты оседлости. Мой дед был родом из Белоруссии. Буквально ребёнком его призвали в николаевские солдаты. Он был кантонистом. Вы сами рассказывали на одной из лекций, как тогда забирали детей в армию, и семьи сидели по ним шиву. Мой дед отслужил много лет и, в качестве льготы, получил разрешение жить вне черты оседлости. Он приехал в Харьков, много работал, накопил денег и открыл собственную пивоварню. На этом он даже разбогател, был одним из строителей кантонистской синагоги. Здание этой синагоги, по-моему, и сегодня существует. Позже дед женился на городской девушке. С ней, моей бабушкой, у него родилось трое детей – две дочери и сын. Мой отец был мизиник (самым младшим). Из всей большой семьи в живых остались только он и его старшая племянница, потому что их обоих не было в городе, когда вошли немцы. Отец служил в армии, должен был демобилизоваться в конце лета 1941 года, а его племянница училась музыке в Москве, в Академии им. Гнесиных. До сегодняшнего дня я не понимаю, почему все они не эвакуировались. Они погибли в Дробицком Яру. Была большая семья, и почти не осталось следа…
Мой отец прошёл всю войну от первого дня до последнего, несколько раз был ранен. После войны он вернулся в Харьков и осуществил свою мечту – поступил в медицинский институт. Там он познакомился с моей мамой. Через год после их женитьбы родился я. По ночам отец работал санитаром на скорой помощи, днём учился. Мои родители стали хорошими врачами, довольно известными в городе: отец – хирургом, мать – педиатром. Для меня даже вопроса не возникало о том, каким будет мое профессиональное будущее. Я знал с детства, что пойду по стопам родителей, тем более, что окончил школу с золотой медалью.
Я не должен вам рассказывать, что на каждом шагу свирепствовал жуткий антисемитизм. Отца в его клинике должны были назначить на должность заведующего хирургическим отделением. Никто из его коллег не сомневался в том, что он самый подходящий кандидат. Его имя было хорошо известно далеко за пределами Харькова. С ним консультировались врачи из Москвы, Киева и других городов. Он публиковал статьи в профессиональных медицинских журналах. Вдруг, в один прекрасный день, его вызвал приятель, начальник Горздрава, и, опустив глаза, сказал: «Извини меня, но я ничего не смог сделать. Я получил звонок сверху с чётким указанием, что «никакие «зелдины» не будут у нас заведовать отделением». Уже подписан приказ на назначение доктора Соловьевой заведующей хирургией». Отец воспринял это очень тяжело, буквально пал духом, впал в депрессию, а потом – в состояние какого-то болезненного равнодушия. Немало времени утекло, пока он сумел оправиться и взять себя в руки…
Но что интересно? Чем больше нас унижали и дискриминировали, тем больше наша семья приближалась к еврейству. Папа до войны учился в еврейской семилетке, и он научил меня читать и писать на идише. Мы не были слишком религиозными, но стали отмечать субботу и еврейские праздники. С самого детства от меня не скрывали ничего еврейского. Я прекрасно знал, кто я и откуда происхожу.
Я учился в школе на «отлично», но на каждом третьем слове меня унижали, обижали без всякой причины и посылали в Израиль… Наверняка и вы пережили нечто похожее, когда родители говорили каждому еврейскому ребёнку, что он должен учиться лучше всех остальных, быть всегда на высоте. Он во что бы то ни стало, должен стараться достичь цели, несмотря на всю вражду и зависть, которые будут его окружать. Не знаю как у других, но у нас, русскоязычных евреев, это, наверное, генетически заложено в крови…
Я учился старательно, больше всего любил химию и биологию, занимался и в музыкальной школе. Вместе с тем, во мне всё сильнее проявлялись национальные чувства. Как говорил мой отец: даже если кто-то всеми силами будет стараться забыть о том, что он еврей, антисемиты никогда не позволят ему этого сделать. Я очень много читал, не забывал читать и на идише. Главным богатством, которое мои родители собрали за свою жизнь, была огромная библиотека. В нашей квартире, переполненной книгами, отец построил специальные стеллажи от пола до потолка. На книги у нас никогда не жалели денег. Любимым времяпрепровождением и для папы, и для мамы, был поход на книжную барахолку. Когда они ездили в другие города, то назад везли, в основном, книги. Именно из-за этой библиотеки и разыгралась моя самая большая драма…»
Вдруг доктор Зелдин прервал свой рассказ, бросил на меня испытующий взгляд и спросил, не переводя дыхание:
– Вам интересно? Я вас не утомил? Может ещё чашку кофе?
– Нет, спасибо. Мне интересно. Мне очень близка ваша история. Ведь мы с вами – выходцы из одних и тех же мест, поэтому очень остро воспринимаю то, о чём вы говорите, – ответил я, с нетерпением ожидая продолжения.
При этом я вновь бросил взгляд на панораму, открывавшуюся через стеклянную стену. Сейчас я физически ощутил острое несоответствие между этой пасторальной картиной горы Кармель с прекрасным городом, купающимся в солнечных лучах и сплывающим к фантастической голубизне моря, и той историей, которая здесь разворачивается передо мной. Я отчетливо почувствовал некую раздвоенность, ибо глаза видели одну действительность – ясную, светлую, а мысли уносились в другую – далёкую, серую, угрожающую, с горьковатым привкусом.
Доктор Зелдин прервал мои мысли и продолжил: «Я ещё с юности понял, что будущее у нас может быть только в еврейском государстве. И я искал любой факт, деталь, какую-то информацию об Израиле. Я понимал, что все должно быть втайне, никто не должен ничего подозревать. Харьков – большой город, где жило много евреев, но у меня не было там еврейского окружения. Там всё было иначе, чем в маленьких местечках, где евреи жили более концентрированно, даже в послевоенные годы. В больших городах, где все были «рассеянными и разбросанными», трудно было поддерживать еврейскую среду. У меня было мало друзей-евреев. Те, кто учился со мной в школе, побаивались в открытую дружить с евреями, чтобы их не заподозрили в создании «жидовской компании». Так уж получилось, что в старших классах моим лучшим другом был парень-украинец, Тимофей Сушицкий. Он происходил из простой рабочей семьи. Отец был слесарем, часто возвращался домой пьяным, мать работала на фабрике посменно. И парень просто шатался по улицам. Я даже не знаю почему, но этот Тимка тянулся ко мне. Почти каждый день после обеда он приходил в наш дом, я помогал ему с уроками, подсовывал книги, которые сам прочитал. Мы ходили в кино, гуляли вместе, ходили на танцплощадку с девочками. Как-то раз, когда мы с Тимой уже учились в выпускном классе, разговор зашёл о том, куда поступать после школы. Я сказал, что готовлюсь в мединститут, хочу стать врачом, как и мои родители. На что он ответил: «Знаешь, я тоже хочу попробовать в медицинский, хочу быть там, где будешь ты». Я предупредил Тиму об огромном конкурсе, ведь у него в журнале полно троек. В конце концов я пообещал, что в течение года буду заниматься с ним, помогу с химией, физикой, биологией. Так оно и случилось. Мы занимались почти ежедневно допоздна, я искренне хотел ему помочь и подтянуть до приличного уровня, чтобы он поступил вместе со мной. Тиме было трудновато, но он очень старался.
Вот начались вступительные экзамены, и первым была химия. Как закончивший школу с золотой медалью, я имел право поступать с одного экзамена вместо обычных четырёх, но это при условии, что я получу «пятерку». В тот день я был абсолютно спокоен, потому что химию буквально щелкал как орешки».
Доктор Зелдин прервал на минуту рассказ. На его лице вдруг появилась некая полуулыбка, предсказывающая, что сейчас я услышу что-то шокирующее, нечто, что меня огорошит. Эта полуулыбка ещё более заострила моё внимание, заставив почувствовать напряжение во всём теле. В ту секунду я понял, что сопереживаю историю вместе с ним, ощущая её больше, чем сторонний слушатель. И неожиданно для себя самого я выпалил: «Мне кажется, я предвижу, что произошло дальше!»
Арье возразил мне, не опуская с лица свою полуулыбку: «Я скажу, что дальнейшее было намного хуже, чем вы можете себе представить, – и продолжил более тихим голосом. – На первом вступительном экзамене мой друг Тима получил «четвёрку», а я «двойку». Тиму приняли в мединститут, а меня нет. Я ни на минуту не сомневался, что мой экзамен был написан без единой ошибки. Вопросы были для меня очень лёгкими. Я ответил на них быстро, задолго до окончания отпущенного времени. Естественно, что от такой новости мой мир рухнул. Я полностью вышел из душевного равновесия, валялся целыми днями на диване и глядел в потолок, не зная, что делать дальше с собой и со своей жизнью. В течение нескольких недель я ощущал отвращение к еде, быстро терял вес. Заставить себя что-то положить в рот я не мог. Мою маму это очень пугало. И она всеми силами пыталась всунуть в меня хоть кусочек. У Тимы не хватило мужества посмотреть мне в глаза, и наши отношения прекратились.
Но с отцом произошло нечто намного худшее. Услышав новость о моём провале на экзамене, он буквально вышел из себя. На следующий день он надел свой костюм, с орденами и медалями, и пошёл в институт. Стремительно распахнув дверь приёмной комиссии, отец представился, сказал, что фронтовик, что они с женой оба закончили этот институт и работают врачами. Он попросил посмотреть мой письменный экзамен, сказав, что уверен в произошедшем досадном недоразумении, так как его сын знает химию на «отлично» и не раз побеждал на школьных олимпиадах. Отец рассказал, что сын перечислил ему экзаменационные вопросы и свои ответы на них, и там всё правильно. Абсолютно невозможно предположить, что он допустил ошибки, заслуживающие оценки «два». В ответ на отца посыпались самые несуразные отговорки. Ему, конечно, не разрешили посмотреть мою экзаменационную работу. Тогда он потерял терпение и выдал им прямо в физиономии, что единственная причина моей «двойки» – их животный антисемитизм, и, что позор, когда в советском вузе заправляют истинные наследники черносотенцев и погромщиков. После этого его в открытую предупредили, что либо он немедленно уберётся оттуда, либо они сообщат, куда надо, и тогда ему точно не поздоровится.
Отец вернулся домой совершенно раздавленным. Я его никогда не видел в таком состоянии. В мгновение ока крепкий, импозантный, гордый мужчина превратился в «шейвер кейлэ» (разбитый сосуд), спал с лица, состарился на глазах и… в эту же ночь получил обширный инфаркт. Пока приехала «скорая», было уже поздно… Вот так он покинул этот мир в возрасте сорока восьми лет…
Моя мама была очень сильной женщиной. Вместо того, чтобы я подбадривал её, она утешала меня. Я совсем потерял волю к жизни, обливался слезами и не мог прийти в себя. Через несколько дней после похорон, я всё же собрался с силами и пообещал маме, что им ничего не поможет: отслужу в армии, всё равно поступлю в медицинский и стану врачом. Я поклялся маме, что добьюсь этого любой ценой в память об отце. Так и случилось. Отслужив два года в армии, в первое же лето после демобилизации, поступил в медицинский. Когда на третьем курсе утверждали специализацию, то вопрос выбора для меня даже не стоял: буду хирургом, как отец. Я хотел, как говорят, «алэ соним афцулохес» (всем врагам назло) достичь того, о чём он мечтал, но так и не смог увидеть в своей короткой жизни. Успехи в учёбе и работе должны были стать моим ответом антисемитам, разрушившим жизнь нашей семьи. В институте я тоже учился на «отлично».
– Вы наверняка помните, что в вузах на последнем курсе был такой странный предмет – «научный коммунизм»… В ваше время это было? – спросил меня д-р Зелдин мимолётом.
– Да, конечно. Я тоже имел «счастье» изучать эту «мать всех наук», – улыбнулся я, наверное, впервые за всю беседу.
– А у меня с этим опять же было «еврейское счастье», – на лицо Зелдина снова вернулась всё та же полуулыбка с оттенком удручённости. – Доцент, который преподавал научный коммунизм, был редкостной сволочью, этакий показательный кагэбэшник и патологический антисемит. Я был для него, как красная тряпка для быка. Он не мог пройти мимо меня и не уколоть каким-то словцом на еврейскую тему. Я сдерживался всеми силами, чтобы не ответить на провокации и не допустить скандала. Но это не помогло. На экзамене он буквально издевался надо мной, получая от этого садистское удовольствие. С сатанинской усмешкой он мне поставил «четыре». Из-за этого подонка я не получил красный диплом. Мой гнев разгорелся во всю силу юношеского пыла. В голове крутились разные мысли, одна глупее другой. Я хотел написать жалобу на эту тварь, требовать пересдачи экзамена у другого преподавателя или целой комиссии. Но моя мудрая мама встряхнула меня и, буквально уберегла от глупостей, призывая вспомнить отца…
Она по десять раз в день повторяла присказку о том, что меня будут оценивать не по цвету диплома, но по знаниями и способностям. И вот тогда, по окончании института, я твёрдо решил, что в этой стране не останусь. Не хотелось потратить свою жизнь на борьбу с антисемитами за собственное существование, терпя от них, день за днём, унижения и обиды.
Я изнутри почувствовал, что моё место не там. Я хотел жить и работать в стране, которую всем сердцем смогу назвать моей. Я был готов воевать за неё, если придётся, хотел ходить с гордо поднятой головой, а не оглядываться, гадая, сжалится надо мной тот или иной бандит и антисемит, или нет. Я ни в коем случае не мог допустить, чтобы мои дети прошли то же, что мои родители и я. Поделился с мамой своими мыслями, и мы приняли решение, что с этого момента начинаем готовиться к отъезду в Израиль.
Ещё в институте у меня был роман с еврейской девушкой, её звали Бэлла. Мы очень любили друг друга и решили, что поженимся, когда оба закончим учебу. Она была моложе меня и перешла на последний курс. Но как только я рассказал ей о своих планах по поводу выезда, она испугалась и, под давлением своих родителей, прервала со мной отношения. Для меня это был ещё один удар, но в молодости, видимо, такие вещи переносятся намного легче.
Тем временем я устроился на работу в сельскую больницу в 70 километрах от Харькова. Всю неделю я был там, а на выходные возвращался домой. Через моего армейского сослуживца, живущего в Москве, с которым мы остались в дружеских отношениях, я нащупал контакт с «отказниками». От них я получил учебник иврита и каждую свободную минуту учил язык. К сожалению, работая в селе, я не мог с кем-то упражняться в разговорной речи. Тем не менее, месяцев через восемь, я уже был способен вести беглую беседу и читать неадаптированный текст на иврите. От моего московского друга, связанного с нелегальной сионисткой деятельностью в Москве, я получал самиздатовскую литературу об Израиле и еврейской культуре. И благодаря ему через год после окончания института мы получили вызов от маминого дяди в Израиле…
* * *
Вдруг доктор Зелдин сказал: «Сейчас я вас уже не спрашиваю. Я иду на кухню, пора что-то поставить на стол, давайте перекусим, одними разговорами сыт не будешь». Он энергично поднялся с кресла и пошёл орудовать на кухне. А я остался сидеть, буквально придавленный историей, разворачивающейся передо мной. Мысли путались в голове. Услышанное от Зелдина, пробудило мою израненную память, неожиданно вытаскивая из неё такие личные моменты, которые мне самому хотелось бы забыть… Я почувствовал неясное беспокойство, граничащее со страхом. В своём воображении я вдруг увидел картину: будто стою на тонком воздушном переходном мостике между двумя временными пространствами. Одно – пугающее, тёмно-серое, сковывающее холодом. Другое – густо освещенное, тёплое, окутанное в светлую дымку. Это был некий сон наяву. В те несколько минут я на самом деле ощущал страх от того, что могу зависнуть на этом мостике, и молил, чтобы он меня выдержал, и чтобы у меня хватило сил преодолеть этот переход…
Через несколько минут голос Арье вернул меня к действительности: «Будьте добры, проходите на кухню и присаживайтесь. Что вы хотите выпить? Вино, виски, ликёр, водка? Не стесняйтесь, все приготовлено на скорую руку, но тем не менее…» Я зашёл на просторную кухню, увидел красиво накрытый стол, на котором стояло блюдо с овощным салатом, красная икра, салат из тунца, несколько сортов сыра, оливки. Доктор Зелдин налил мне вина, себе виски, и дальнейшая беседа уже проходила за столом.
После первого выпитого бокала, Арье вдруг рассмеялся: «Я сейчас вспомнил, как вы на лекциях всегда подчёркиваете, что у Башевиса-Зингера есть такая манера: когда он уже приближается к концу повествования или достигает кульминации, то внезапно рассказчик говорит – подождите, история только начинается…
Также и у меня – сейчас слушайте историю. Мы получили вызов и подали просьбу на выезд в ОВИР. Несколько месяцев ожидания были мучительными. Понемногу мы начали распродавать всё, что можно. Иногда – за пару копеек, иногда – просто раздаривали. Но одним ни я, ни мама не готовы были поступиться – нашей библиотекой (около тысячи семисот томов). Отец собирал её, книга к книге, на протяжении долгих лет. Библиотека была для нас живой памятью о нём. Естественно, мы не смогли бы вывезти всё, поэтому отобрали около пятисот книг, среди которых были редкие дорогие экземпляры. Из-за них и произошла вся драма… Мы получили разрешение довольно быстро, через два с половиной месяца после подачи заявления. По их меркам, это было невероятно быстро. Позже я узнал причину такой скорости: один высокопоставленный кагэбэшник положил глаз на нашу просторную двухкомнатную квартиру в центре города.
Мы начали лихорадочно готовиться к отъезду. И я, и мама оставили работу. Это была отдельная история. Перед увольнением мы оба выдержали собрания, на которых нас осуждали, ругали, проклинали и изливали на наши головы «весь гнев советского народа». Я в своей сельской больнице смотрел на это, как на смешной спектакль, и не слишком переживал, а у мамы это отняло кусок здоровья. Поликлиника, в которой она проработала свыше двадцати лет, где все её носили на руках и считали лучшим педиатром, вдруг превратилась в аморальную трясину. Вчерашние друзья и коллеги «сбросили кожу»: в тот момент каждый проявил свое истинное лицо. Из всего коллектива, только двое, врач и медсестра, подошли к маме и прошептали на ухо, что, несмотря на её решение, не поменяют своего отношения к ней, будут помнить и ценить её всегда. Они пожелали ей всего наилучшего в будущем. Обе были русские женщины. Но, разумеется, громче всех визжала и ругалась пара докторов-евреев. Наверное, они боялись, как бы «справедливый гнев советского коллектива» не обрушился на их головы…
Короче, мы распродали и раздарили почти всё, оставили самое необходимое: личные вещи, постель и немного посуды на первое время. Мы выписались из квартиры, практически остались без средств, потому что кроме девяноста долларов, которые можно было вывезти на человека, ничего нельзя было сделать с деньгами. И вот настал день, когда я должен был в городском отделе культуры получить разрешение на вывоз книг. Я сделал всё, как того требовали их правила: составил подробный список книг с именами авторов, издательствами, годами выпуска. К этому я приложил официальное письмо о том, что мой отец собирал книги, был известным в городе врачом, участником Великой Отечественной войны и, в память о нём, я прошу разрешения вывезти эти книги. Мне пообещали, что в течении трёх-четырех дней я получу ответ. Придя туда снова через несколько дней, я буквально впал в шок. Заведующая отделом культуры Зайчук (эту фамилию я запомнил на всю жизнь!) страшно разозлилась на тон моей просьбы. Поэтому она не только не разрешила вывоз книг, но и сообщила в ОВИР, чтобы наши разрешения на выезд аннулировали… Вы хорошо слышите??!! Это чистая правда, как то, что вы видите меня сейчас живым, сидящим напротив вас».
Я вспомнил, что на протяжении нашей встречи доктор Зелдин говорил, что из-за его книг разыгралась драма, но подобного поворота и представить себе не мог. Видимо, мое бесконечное изумление было написано у меня на лице. Кроме как прицокнуть языком, я был не в состоянии выговорить ни слова. Собрал силы и почти прошептал: «Я в полном шоке, о таком я ещё никогда не слышал…»
Лицо Зелдина покраснело, либо от пары бокалов виски, либо от тяжёлых воспоминаний, захлестнувших его. Он на минуту замолчал. Его взгляд был полон страдания и направлен куда-то далеко, вне реального пространства. Во время этого молчания, мне показалось, что память утаскивала его сейчас насильно туда, откуда он пытался убежать много лет. В тот момент куда-то исчезла его твёрдая уверенность в себе, а весь его облик выражал некую фатальную растерянность.
В конце концов, он хлебнул ещё виски и прервал молчание. На его лицо снова вернулась неизменная полуулыбка. «Вы, наверное помните анекдот, когда еврея-политзаключенного спросили, за что он сидит, а он ответил – за интонацию. И объяснил, что на каком-то мероприятии надо было читать стихотворение Маяковского «Я знаю, город будет…», а он прочел его с еврейской сомневающейся интонацией…
В моём случае этот анекдот стал горькой правдой.
Эта бандитка действительно добилась отмены нашего разрешения на выезд только потому, что ей не понравился тон моей просьбы на вывоз папиных книг…
В это трудно поверить, но я это пережил. Позже я покажу вам её письмо, оно сохранилось.
В один момент мы с мамой остались без квартиры, без денег, фактически без ничего. Было начало осени, а у нас уже даже не было зимних вещей - всё продали и раздарили. Знакомые избегали нас, будто мы прокажённые. Просто счастье, что одна женщина, чьего ребёнка мама лечила и, фактически, спасла, сдала нам комнату в своём частном доме на окраине города. Если бы не это, мы остались бы на улице. Чтобы иметь в буквальном смысле кусок хлеба, я устроился работать в котельную истопником на ночные смены. Я был здоровым сильным парнем и физической работы не боялся. И начались муки Иова. Не было той инстанции, куда бы я ни обращался и не жаловался. Я послал с дюжину писем в министерство культуры, Косыгину, Подгорному, в Международный красный крест, а кому нет?..
В Израиле именно тогда вспыхнула Война Судного дня, и моё сердце разрывалось... Я искал любую удобную минуту, чтобы прижать ухо к приёмнику и услышать новости с фронтов. В сравнении с беспокойством о судьбе страны, мои беды казались малыми и ничтожными. Я не мог ни есть, ни спать, физически я находился там, а моё сердце уже давно сделало алию и ежеминутно переживало беспокойство за судьбу страны. Советские газеты, радио, телевидение постоянно изливали тонны грязи и лжи на Израиль. Само слово «Израиль» стало сильнейшим ругательством, и в такой атмосфере я блуждал по инстанциям и писал бесчисленное количество писем с просьбой выпустить меня в страну «агрессоров, империалистов и подонков». Вы себе такое можете представить?
Я уже говорил, что моя мама была очень сильной и мудрой женщиной. Она сказала мне: «Лёва, нет выбора, напиши им, в министерство культуры и в ОВИР, что мы книги оставляем здесь и готовы выехать в чём есть. Книги мне дороги, но твоя жизнь намного дороже». Но беда была в том, что ни на одно письмо я не получил ни единого ответа. Будучи в полнейшем отчаянии, я написал письма Голде Меир и генеральному секретарю ООН Курту Вальдхайму. Я знал, что из Харькова послать эти письма невозможно, поэтому через проводника я послал их своему московскому другу, а он через свои связи сумел передать их голландскому дипломату. До сегодняшнего дня я не знаю, дошли ли письма до адресатов, и что с ними произошло далее… Но факт, что в начале апреля 1974 гогда нас с мамой вызвали в ОВИР и сообщили коротко и чётко: можете уезжать.
Вот это и есть моя история.
Кстати, пару сотен книг я таки сумел привезти, и они здесь, со мной. Поэтому, когда я увидел у вас книжку Бергельсона, то сразу вспомнил, что в нашей библиотеке она была, но её я не вывез.
30 апреля 1974 года поздней ночью нас привезли в «мерказ клита» в Хайфе. Я поспал пару часов, проснулся с рассветом и стал ходить по улицам, поднимаясь всё выше и выше на Кармель. Дойдя до Сдерот а-наси в самом центре города, я подошёл к месту, с которого открывалась широкая панорама на порт и нижний город. Всё купалось в свежести, цветении и солнечных лучах, всё дышало и новизной, и чем-то до боли родным. И в тот момент, впервые в жизни, я ощутил, что я дома. Там, в центре Кармеля, из меня вырвался такой плач, какого больше не было никогда в жизни. Я смотрел на эту панораму, утопая в слезах, и не мог успокоиться. И тогда сказал себе: «Видишь, Лёва, не напрасны были твои страдания. Оно того стоило, чтобы стоять здесь и жить этой картиной, дышать вместе с этим городом. Ты – счастливчик, ты прошёл через все тернии, но сумел приехать домой. А у скольких евреев не было такого счастья? И у твоего отца тоже…» Как тогда, я не плакал больше никогда в жизни».
– С тех пор вы посещали Харьков? – в спешке спросил я, чтобы самому не заплакать от всей этой истории, которая тронула меня до глубины души.
– В 1997 году мы были там, мама была ещё жива. Честно говоря, мы полетели туда только для того, чтобы посетить могилу отца. Больше нас там ничего не интересовало. Мы побывали на кладбище, переночевали в гостинице, а на следующий день уехали в Киев. Мне было трудно там дышать. Видимо, тяжёлые воспоминания не отпускают и по прошествии тридцати-сорока лет.
* * *
Я поблагодарил за обед, вышел из кухни в салон, и мой взгляд снова прикипел к панораме, открывающейся через стеклянную стену. Время было послеобеденное, и город по-настоящему купался в густых солнечных лучах. Снова я стоял изумлённый. История доктора Зелдина крутилась в голове. Я воспринял её очень близко и буквально пережил, но, тем не менее, почувствовал облегчение. Я ещё и представления не имел о том, что буду со всем этим делать, и нужно ли с этим что-то делать вообще. Но раздвоенность, которую я ощущал ранее, слушая рассказ Зелдина, испарилась. Может, это звучит немного высокопарно, но в тот момент я на самом деле ощутил, что еврейская история после двух тысяч лет блужданий вернулась домой и, наконец, воссоединилась с еврейской географией.
* * *
Возвращаясь домой в такси по Прибрежному шоссе, я наслаждался потрясающим закатом над морем, которое каждые пару метров меняло свой цвет. Зелёные поля по левую сторону от шоссе распространяли свежие ароматы тропических фруктов. По радио у водителя болтали о новых политических скандалах. Страна жила обычным весенним днём. Водитель, мужчина в возрасте что-то около семидесяти, видимо устал от политических сплетен и комментаторов, которые смаковали их, как изысканный деликатес. Он переключил на другую волну, где звучали ностальгические песни. И вдруг из приемника полился медовый голос Офиры Глуска с песней «Цион hа-ло тишали» на древние слова рабби Иегуды А-Леви:
Цион, hа-ло тишали ле-шлом асираих,
Доршей шломех ве-hем йетер адараих?…

Сион, ужель не спросишь ты о судьбе узников твоих,
остатков паствы твоей, посылающих привет тебе?…

Эта песня мгновенно пронзила меня, как молния, и вернула к истории доктора Зелдина. Я подумал: действительно, «Сион, а не спросишь ли ты???…»Будут ли наши дети и внуки, которые живут здесь, в еврейской стране, знать о том, что пережили их деды и отцы на пути в Сион? Учат ли их достаточно в школах о современном еврейском героизме? Будут ли они знать о той цене, которую заплатили предыдущие поколения за право жить в Сионе?
Такие мысли навеяли на меня глубокую грусть, потому что ответы на эти болезненные вопросы я, к сожалению, хорошо знал, и они были далеко не утешительными…
Затем я подумал, что через пару недель народ Израиля снова будет сидеть у накрытых столов и праздновать Седер Песах, снова будет читаться Агада, которая с большим пиететом рассказывает в подробностях об исходе из Египта, произошедшем три с половиной тысячи лет назад. А как же иначе? Ведь это – важная заповедь – из года в год передавать ту удивительную историю – «Ве-агадета ле-банеха…» (И поведай сыну своему…)
А исход из Советского Союза, который был всего сорок-пятьдесят лет назад, чему мы были живыми свидетелями? Разве он был менее драматичным? Разве он был менее героическим?
Может ли «народ Книги» позволить себе так трогательно хранить древнюю историю и так легкомысленно пренебрегать более близкими к нам событиями, предавая их почти полному забвению?
Всё ли в порядке с нашей национальной коллективной исторической памятью?
Тем временем Прибрежное шоссе закончилось, и такси стремительно ворвалось в шум тель-авивской суматохи…

Перевод с ИДИШ Яэль Боес

Сонечка

Дата: Четверг, 20.05.2021, 06:59 | Сообщение # 432

дружище

Группа: Пользователи

Сообщений: 563

Статус: Offline

Пока у меня нет времени писать длинный текст (работа, работа!) — дам-ка я предельно короткий ответ на все рассуждения о предмете борьбы...

Заблуждение: «В Палестине арабы борются за отнятые у них территории — арабам негде жить, их лишают родины; они — это евреи наших дней»

Реальность: на приложенной картинке три кружка, а в них прямоугольники.
Кружки — это сравнительные плошади: зелёный — арабского мира; синий — Израиля; оранжевый — «оккупированных территорий».
Прямоугольники — это население соответствующих территорий. Разумеется всё в правильном масштабе (поверьте математику).

Насколько арабам негде жить, каждый может решить сам, я не буду помогать.
Так же можно обсудить вопрос, есть ли где жить евреям, с учётом того, что арабское население Израиля (включено в израильский прямоугольник) составляет около 25%...

Андрей Мовчан

Kiwa

Дата: Понедельник, 31.05.2021, 08:17 | Сообщение # 433

настоящий друг

Группа: Пользователи

Сообщений: 698

Статус: Offline

Во многих исторических исследованиях и в мемуарах советских дипломатов можно прочитать о том, что в 60-х годах в Израиле действовал советский разведчик, вхожий в высшие эшелоны власти.
Израильские обыватели долгое время гадали, кто же был тем самым агентом КГБ.
Версии по этому поводу выдвигались самые разные, в качестве наиболее вероятной кандидатуры на роль такого шпиона называли в частности ныне покойного депутата Кнессета Моше Снэ.
Однако лишь недавно было разрешено рассекретить имя этого человека — им оказался начальник службы иностранного вещания радиостанции «Голос Израиля» Виктор Абрамович Граевский.

Биография Виктора Граевского, в сущности, ничем не отличается от биографии десятков тысяч польских евреев, которым по воле судьбы удалось выжить в огне Катастрофы.
Он родился в Кракове в 1925 году и в детстве и отрочестве носил вполне еврейскую фамилию Шпильман. Когда в 1939 году началась Вторая мировая война, семья Шпильман вместе со многими другими семьями польских евреев успела спастись от нацистов, перейдя на территорию Советского Союза.
Так 14-летним подростком Виктор Шпильман приступил к учёбе в обычной советской школе и вскоре стал, как и следовало ожидать, страстным приверженцем коммунистической идеологии. Поэтому не стоит удивляться тому, что, когда в 1946 году его семья вернулась в Польшу, а оттуда отбыла в только что возникшее Государство Израиль, Граевский и не подумал последовать на историческую родину вслед за родителями.
Оставшись в Варшаве, он вступил в ряды польской компартии, начал работать в качестве журналиста и вскоре стал корреспондентом РАР — польского аналога ТАСС. Тогда же он и сменил фамилию Шпильман на звучащую вполне по-польски фамилию Граевский.
Уже в первые послевоенные годы он успел жениться, а затем и развестись с женой, пожелавшей вместе с дочерью эмигрировать из столь любимой Граевским Польши в США.
Крутая перемена в его… нет, не в жизни, а в мировоззрении, произошла в 1955 году, когда из Израиля пришла весть о том, что его отец тяжело болен.
Преуспевающий польский журналист Виктор Граевский взял отпуск и отправился навестить отца и, таким образом ступил на Землю Обетованную...
Молодое еврейское государство в буквальном смысле слова потрясло его — внезапно оказавшись среди евреев, он буквально в течение нескольких дней из убежденного коммуниста превратился в не менее убежденного сиониста, истово верящего в то, что евреи должны жить только на своей земле. Он уже начал подумывать о том, чтобы остаться в Израиле навсегда и подал соответствующее заявление о предоставлении ему гражданства, но когда он пришёл за тем, чтобы получить израильское удостоверение личности, к нему неожиданно подошли двое в штатском и попросили пройти в отдельный кабинет, где в ходе разговора с глазу на глаз попросили Граевского временно отказаться от своих планов и вернуться в Польшу — чтобы послужить Государству Израиль...

Следует сказать, что в различных партийных и государственных органах Польши, а также в польской разведке тогда работали немало евреев, и именно через Польшу в Израиль шла основная информация о планах СССР в отношении Израиля. Граевскому предложили стать одним из таких «информаторов», и после некоторых колебаний он согласился.
А спустя всего несколько месяцев ему привалила неслыханная удача.
Те, кто более или менее знаком с советской историей, наверняка помнят, что зимой и ранней весной 1956 года в СССР шла напряжённая подготовка к XX съезду КПСС, на котором должен был прозвучать секретный доклад нового генсека Хрущёва о преступлениях Сталина и его клики.
Сам текст доклада готовился в глубокой тайне.

Никита Хрущёв смог втереться в доверие к Иосифу Сталину. А потом разоблачил культ его личности...

Именно в это время Виктор Граевский ухаживал за девушкой, работавшей машинисткой в ЦК польской компартии (речь идет о Люции Барановской, молодой польской еврейке, служившей секретаршей у Эдварда Охаба, который был в то время первым секретарём ЦК Коммунистической партии Польши, а впоследствии — президентом Польши.
Узнав, что его пассии поручили срочно перепечатать какой-то прибывший из Москвы текст, Граевский попросил у неё разрешения прочитать его, а затем, сделав копию, переслал в Израиль. Так текст того знаменитого хрущевского доклада оказался в руках израильтян прежде чем Хрущёв поднялся на трибуну XX съезда.
Известие об этом произвело и в СССР, и в других странах эффект разорвавшейся бомбы, и именно оно заставило мир впервые заговорить о всесилии израильской разведки.
С этого времени Граевский стал активно переправлять в Израиль документы, проходившие через ЦК Компартии Польши, но в январе 1957 года над ним нависла угроза разоблачения. Почувствовав это, его иерусалимское начальство дало Граевскому указание немедленно выехать в Израиль.
Что он с удовольствием и сделал, не ведая, что в Израиле ему предстоит стать платным агентом КГБ и ГРУ.

Разумеется, в Иерусалиме не забыли тех услуг, которые оказал молодому еврейскому государству Виктор Граевский — сразу по прибытии в страну ему предоставили считающуюся по тем временам весьма просторной квартиру и устроили на работу на две хорошо оплачиваемые должности — начальника отдела радиовещания на польском языке для новых репатриантов из этой страны и советника отдела пропаганды Восточноевропейского департамента Министерства иностранных дел Израиля.
Одновременно Граевского направили в ульпан по изучению иврита, где в то время гранит древнееврейского языка грызли и несколько сотрудников советского посольства.
Прекрасно знавший русский язык, Граевский старался по мере сил помочь им продвинуться в изучении языка, и это способствовало тому, что между ним и несколькими советскими дипломатами установились приятельские отношения.
Особенно сблизился Граевский с Валерием Осадчим — тогдашним резидентом КГБ в Израиле. Разумеется, свою причастность к этой организации Осадчий не афишировал, а числился скромным помощником торгового атташе советского посольства.
Именно с Осадчим Граевский совершенно случайно столкнулся спустя несколько месяцев после окончания ульпана в коридорах израильского МИДа.
Если Граевского эта встреча совершенно не удивила, то на Осадчего она произвела немалое впечатление — он никак не ожидал, что новый репатриант, находящийся в стране менее года, может стать сотрудником МИДа.
Старые приятели разговорились, и Валерий Осадчий предложил Граевскому отметить его столь удачное трудоустройство в уютном ресторанчике в Яффо. Граевский согласился, но как только они расстались, позвонил в ШАБАК, где разумеется, были прекрасно осведомлены, кем на самом деле является Валерий Осадчий.
— Вы правильно сделали, что приняли предложение, — ответили Граевскому. — Обязательно пойдите на встречу.
В назначенный день Граевский «обмыл» с Осадчим своё назначение на пост советника МИДа. На столе стояла запотевшая бутылка водки, дымилась среди тарелок с холодными закусками зажаренная на огне рыба, но, когда пришло время писать отчёт, Граевский понял, что писать ему, в сущности, не о чём — разговор между ними носил самый невинный характер. Говорили о книгах, о женщинах, погоде и прочих пустяках, и никакого даже намёка на предложение о сотрудничестве со стороны советского дипломата не последовало.
Правда, расплатившись, Осадчий предложил Граевскому снова встретиться через две недели, но этим всё и закончилось. Вторая встреча произошла в том же ресторанчике и с тем же антуражем — ледяной водкой, рыбой и отличным мясным шашлыком.
На этот раз Осадчий как бы невзначай перевёл разговор на политику, в ходе которого выяснилось, что у него с Граевским немало общего во взглядах — оба они хотят, чтобы на Ближнем Востоке был мир и чтобы здешние политики не наделали каких-либо глупостей...
На третьей их встрече в ресторане Осадчий неожиданно сообщил Граевскому, что уезжает в Москву и попросил его встретиться с его преемником — Виктором Калуевым.
Разумеется, Граевский согласился и во время первой встречи Калуев попросил его составить «небольшую справочку» о ведущих израильских политиках и политических партиях.
— Видите ли, — сказал Калуев, — человек я тут новый, в местных реалиях пока не разбираюсь и был бы очень благодарен вам за эту помощь…
В ШАБАКе, узнав об этом, радостно потирали руки: русские явно приступали ко второму этапу вербовки агента. Понятно, что справка эта Калуеву была совершенно не нужна, так как он был прекрасно подготовлен к работе в Израиле. Но, давая это поручение Граевскому, он, во-первых, пытался проверить, насколько тот готов к сотрудничеству, а во-вторых, получить некий документ, с помощью которого Граевского потом можно было бы шантажировать.
Составив справку, Граевский показал её своему боссу в ШАБАКе и, получив добро, передал Калуеву. На следующей встрече Калуев протянул Граевскому 200 лир — немалые по тем временам деньги (примерно 400 долларов), равные зарплате среднего израильского рабочего.
— Это вам за отличную работу, которую вы проделали, — сказал он, — Признаюсь, я вам очень благодарен… У меня к вам только одна деликатная просьба: будьте добры, распишитесь вот здесь, что я вам передал эти деньги — вы же знаете, как у нас в Союзе следят за отчётностью.
Сделав вид, что он немного колеблется, Виктор Граевский поставил свою подпись под протянутой Калуевым ведомостью. Оба понимали, что эта подпись означает согласие Граевского и в будущем выполнять различные просьбы своего тёзки...
Единственное, чего не знал Калуев, — так это того, что в тот же вечер Граевский — опять-таки под расписку — сдал 200 лир бухгалтеру ШАБАКа.
С этого времени и началась двойная жизнь Виктора Граевского.
Очередную встречу Калуев назначил в Иерусалиме — на явочной квартире советской разведки, расположенной неподалеку от знаменитого «Русского подворья».
В середине беседы к ним присоединилось несколько священников т.н. «красной русской церкви» — чёрная ряса священнослужителей была прекрасным прикрытием для их разведдеятельности. Потом Граевскому часто приходилось ездить на конспиративные встречи с сотрудниками КГБ в разные русские церкви и монастыри, разбросанные в окрестностях Иерусалима, и таким образом, благодаря ему, была раскрыта практически вся советская агентурная сеть, действовавшая под сенью русской православной церкви.
Иногда такие встречи назначались в различных ресторанчиках, порой — на дороге: Граевский играл роль «случайного водителя», решившего помочь застрявшему из-за поломки автомашины советскому дипломату или православному монаху.
Но чаще всего они проходили на всё той же иерусалимской квартире и внешне выглядели как обычные дружеские вечеринки. Виктор Граевский нередко появлялся на них со своей женой Анной, которая, в конце концов, начала что-то подозревать...

Для того чтобы усилить доверие советской разведки к поставляемой Граевским информации, ему велели передать резиденту КГБ стенограмму секретной беседы президента Египта Гамаля Абделя Насера с группой советских генералов.
Когда же ему задали вопрос о том, каким образом к нему попал данный документ, Граевский — в соответствии с разработанной ШАБАКом легендой — ответил, что в качестве журналиста познакомился с сотрудником канцелярии премьер-министра Израиля, и между ними завязались дружеские отношения…
В середине 60-х Виктор Граевский стал всё чаще подумывать о том, чтобы выйти из затянувшейся игры в шпионы...
Его жизнь устоялась, он был назначен сначала начальником службы радиовещания на русском языке, транслировавшей свои передачи на СССР, а затем и главой всей службы радиовещания на зарубежные страны; у него подрастали дети, и вся эта конспирация, необходимость постоянно контролировать себя, чтобы не выйти из роли, изрядно отравляла его существование.
Однако ни КГБ, ни ШАБАК не собирались терять такого агента…

Звёздный час в карьере Граевского-разведчика настал в мае 1967 года, когда Египет закрыл Тиранский пролив, и в воздухе явно запахло новой арабо-израильской войной.
На этот раз Граевский сам инициировал встречу с высокопоставленным сотрудником советского посольства, в ходе которой сообщил, что, если эскалация обстановки в регионе продолжится, 5 июня Израиль первым нанесёт удары по Египту и Сирии...
— Виктор Абрамович, откуда у вас эти сведения? — поинтересовался советский дипломат.
— Всё просто, — ответил Граевский. — Сегодня в канцелярии премьер-министра собрали всех руководителей средств массовой информации и проинструктировали, как именно они должны освещать грядущую войну. Среди участников беседы был и ваш покорный слуга. А сразу после этого я связался с вами…
Разумеется, никакого инструктажа в канцелярии израильского премьер-министра не было — Граевский действовал в данном случае, как и всегда, по прямому указанию ШАБАКа.

Сейчас можно только гадать, что именно подвигло ШАБАК передать столь важную информацию Москве, и почему ни советское руководство, ни советские спецслужбы не поспешили сообщить о ней Насеру, сделав таким образом поражение Египта в войне неотвратимым.
Согласно одной из версий, руководство ШАБАКа отдало этот приказ Граевскому по прямому указанию тогдашнего премьер-министра Израиля Леви Эшколя, в обход других военных и политических руководителей страны.
Однако, если министр обороны Моше Даян, министр иностранных дел Голда Меир и замначальника генштаба Эзер Вейцман считали, что Израиль должен поднять брошенную Насером перчатку, то Леви Эшколь был убеждён в необходимости любой ценой предотвратить грядущую войну, которая может привести не только к огромным потерям с обеих сторон, но и разрыву отношений между Израилем и СССР, а их Эшколь считал чрезвычайно важными для будущего еврейского государства.
Не исключено, что Эшколь верил, что как только арабы и СССР убедятся в серьёзности намерений Израиля, они начнут «снижать профиль» конфликта.
Но вот объяснения, почему эта первостепенной важности информация была проигнорирована Кремлём и не передана Насеру... ... если, конечно, исключить версию, что советское руководство было заинтересовано в поражении Египта в войне с Израилем и в падении просоветского режима Насера.
Но версия эта находится за пределами всякой логики…

Как бы то ни было, 5 июня израильская авиация нанесла сокрушительный удар по военным аэродромам противника, заложив таким образом основу победы Израиля в Шестидневной войне. Вскоре после начала войны СССР разорвал дипломатические отношения с Израилем, но прежде чем покинуть его территорию, один из сотрудников советского посольства встретился с Виктором Граевским.
— Ваша информация оказалась совершенно верной, Виктор Абрамович, — сказал он Граевскому. — И не важно, что это уже не имеет значения — советское руководство высоко оценило вашу работу и решило наградить вас заслуги перед СССР орденом Ленина. По понятным причинам я не могу вам сейчас вручить этот орден, но он будет ждать вас в Москве...

Окончательно связь Граевского с советской разведкой оборвалась только в 1971 году — ещё целых четыре года он теми или иными путями «сотрудничал» с советскими спецслужбами, поставляя им разного рода информацию, или, точнее, дезинформацию.
Затем пришли бурные 80-е, а потом и 90-е годы, и Виктор Граевский стал одним из создателей русскоязычной радиостанции РЭКА.
В начале столетия Виктор Абрамович Граевский ушёл на заслуженный отдых и засел за написание мемуаров.
Когда эти мемуары должны были увидеть свет, ему понадобилось разрешение ШАБАКа рассекретить события сорокалетней давности. И такое разрешение было получено — иначе мы бы просто не могли рассказать вам обо всей этой истории…

18 октября 2007 года 82-летний Граевский скончался. И, похоже, очень многие тайны унёс с собой в могилу.

И. ВЕЛЬБАУМ
«Русский израильтянин» (ИД «Новости недели»)

smiles

Дата: Четверг, 10.06.2021, 17:01 | Сообщение # 434

добрый друг

Группа: Пользователи

Сообщений: 261

Статус: Offline

Роальд Мандельштам. Погибший гений

Красные листья перед рассветом
Дворники смыли со стен.
Спите спокойно – в смерти поэта
Нет никаких перемен.

В 50-ые годы по петербургскому андеграунду ходила легенда о одиноком поэте - обитателе ночного города, читавшем фантастически красивые стихи нескольким друзьям-художникам, таким же отверженным, как он сам.
По странной иронии судьбы он был однофамильцем одного из крупнейших русских поэтов ХХ века.

Мало кто знает, что кроме гениального Осипа Мандельштама был еще один поэт - Роальд Мандельштам.

Судьба его печальна — тяжелейшие болезни, арест отца, война, блокада, эвакуация, удушающая атмосфера сталинизма. Морфий — чтобы снять мучительные боли. Нищета, изоляция, обречённость и в то же время — немыслимая для тех лет творческая свобода.

Запах камней и металла,
Острый, как волчьи клыки,
Помнишь - в изгибе канала
Призрак забытой руки?
Видишь - Деревья на крыши
Позднее золото льют.
В Новой Голландии, слышишь,
Карлики листья куют ?
И, листопад принимая
В чаши своих площадей,
Город лежит, как Даная,
В золотоносном дожде.

Роальд жил очень бедно и время ему досталось тяжёлое, но его душевный мир был замечательно богат и в нём не было места для убогой действительности.
Просто он существовал в другом измерении.
Его поэзия была устремлена в Серебряный век.
Роальд любил Блока, боготворил Николая Гумилева и нашёл понимание среди таких же чуждых как и он.

Розами громадными увяло
Неба неостывшее литьё:
Вечер,
Догорая у канала,
Медленно впадает в забытьё.
Ни звезды,
Ни облака,
Ни звука —
В бледном, как страдание, окне.
Вытянув тоскующие руки,
Колокольни бредят о луне.

Бронхиальная астма у мальчика проявилась впервые в 1936 году - и уже не отступала до конца жизни. А в 1948 году, вскоре после окончания школы, Роальду поставили более страшный диагноз – костный и лёгочный туберкулёз.
Он пытался что-то делать. Сначала Роальд поступил на востоковедческий факультет Ленинградского университета (учил китайский язык) – но бросил через год, поскольку болезнь не позволяла много двигаться.
Потом он учился в политехническом институте, но тоже бросил.
Он почти не выходил из дома, лежал на кровати – и писал. Наброски, варианты, попытки создать крупные произведения. 400 стихотворений, по большей части маленьких – вот и всё, что он оставил после себя.

...Роальд жил в узкой и длинной комнате на Канонерке, недалеко от Калинкина моста, в квартире под самой крышей, но Ленинград – это не тёплый Париж, и с туберкулезом и астмой так жить совсем не весело...
Мебели у него почти не было, зато были книги. Читая стихи своим друзьям Роальд с трудом вставал, но он не любил и не хотел читать лёжа.

Я не знал, отчего проснулся;
Но печаль о тебе легка,
Как над миром стеклянных улиц
Розоватые облака.
Мысли кружатся, тают, тонут,
Так прозрачны и так умны,
Как узорная тень балкона
От, летящей в окне, луны.
И не надо мне лучшей жизни,
Лучшей сказки не надо мне:
В переулке моём - булыжник, -
Будто маки в полях Монэ!

Он не умел тратить деньги, вспоминал Александр Арефьев. Роальд мог пойти и потратить последние гроши на шляпу или на пирожные – когда ему было нечем даже платить за комнату.

Его друзьями были члены нонконформистской художественной организации «Арефьевский круг». Судьбы всех участников этой группы непросты.
Александр Арефьев, русский художник, был исключён в 1949 году из художественной школы, отчислен в 1953 году из медицинского университета, провёл три года в лагерях, умер в 47 лет в эмиграции, во Франции, в 1978 году...
Вадим Преловский повесился в 1954 году...
Владимир Шагин, чьи работы сейчас в Третьяковке, на протяжении 7 лет (61…68) находился на принудительном лечении в психбольнице...
Рихард Васми был отчислен из архитектурного техникума, работал колористом на картонажной фабрике, разрисовщиком косынок, клееваром, лаборантом в Ботаническом институте, кочегаром, маляром...
Шолом Шварц более или менее работал и зарабатывал (маляром, реставратором), позже его
картины выставлялись на выставках в Париже, Берлине...
Родион Гудзенко отсидел 10 лет в лагере за то, что пытался бежать во Францию в 50-х...
Собственно, они познакомились на квартире у Рихарда Васми, точнее, в его единственной комнате, в 1948 году. Шестнадцатилетний Роальд читал свои стихи таким же юным художникам.
Эти люди и сохранили для нас его поэзию.

Вечерний воздух чист и гулок,
Весь город — камень и стекло:
Сквозь синий-синий переулок
На площадь небо утекло.

Бездомный кот, сухой и быстрый,
Как самый поздний звездопад,
Свернув с панели каменистой,
На мой “кис-кис” влетает в сад.

Старинным золотом сверкая,
Здесь каждый лист — луны кусок:
Трубит октябрь, не умолкая,
В свой лунный рог…

<1954—1955>

Гораздо позже, в 1958 году, он познакомился со скульптором Михаилом
Шемякиным. Впоследствии, уже после смерти Роальда, Шемякин был одним
из инициаторов издания его стихов: именно в его руках оказалась
большая часть сохранившихся рукописей.

* * *

Вспоминает композитор Исаак Шварц:

Отличительная черта его жизни – внутреннее колоссальное богатство и жуткий контраст с внешней оболочкой его жизни. Я не видел такой убогости внешней оболочки и такого богатейшего внутреннего мира, вот такого контраста я, действительно, не встречал в жизни.
Этим для меня Роальд Мандельштам и очень дорог. В этом тщедушном человеке было столько внутренней силы духа. Очень сильный был характер, несмотря на такую кажущуюся внешнюю слабость мышечную, сила духа была мощная...
(из беседы на Радио Свобода).

* * *

В противоречии тусклой реальности и ярчайшей духовной жизни – он напоминал другого страдальца, подарившего читателям свой прекрасный мир – Александра Грина.
Только Зурбаганом и Лиссом Роальда Мандельштама был Серебряный век русской поэзии, а его волшебный город-сказка был очень похож на его родной Ленинград.

Вечерами в застывших улицах
От наскучивших мыслей вдали,
Я люблю, как навстречу щурятся
Близорукие фонари.

По деревьям садов заснеженных,
По сугробам сырых дворов
Бродят тени, такие нежные,
Так похожие на воров.

Я уйду в переулки синие,
Чтобы ветер приник к виску,
В синий вечер, на крыши синие,
Я заброшу свою тоску.

Если умерло всё бескрайнее
На обломках забытых слов,
Право, лучше звонки трамвайные
Измельчавших колоколов.

февраль 1954

* * *

В 1956 году он попал в больницу в таком тяжёлом состоянии, что врачи заранее подготовили и оформили свидетельство о смерти. Но он выжил тогда, его вытянули друзья и стихи.

Он часто откровенно и вслух высказывал своё мнение о советской власти, но в то время как его друзья-художники регулярно вызывались на допросы, Роальда никто не трогал. Формулировка, которую услышал как-то Гудзенко: «Мы даже его не вызываем, он сдохнет, это дерьмо! Мы даже его не вызываем по вашему делу, Родион Степанович, он и так сдохнет, его вызывать нечего! Он труп!» Это говорил майор КГБ.

«Он нигде в жизни не комплексовал о своём маленьком росте, настолько он был великий человек. И так возвышался над всеми своим остроумием и своими репликами и никогда и нигде не уронил своего поэтического достоинства», - писал о Мандельштаме Арефьев.

* * *

Весь квартал проветрен и простужен,
Мокрый город бредит о заре,
Уронив в лазоревые лужи
Золотые цепи фонарей.

Ни звезды, ни облака, ни звука,
Из-за крыш, похожих на стога,
Вознеслись тоскующие руки -
Колокольни молят о богах.

Я встречаю древними стихами
Солнца ослепительный восход -
Утро с боевыми петухами
Медленно проходит у ворот.

Роальд Мандельштам умер в 1961 году в возрасте 28 лет, так и не увидев опубликованной не единой своей строчки...

«Высох совершенно, два огромных глаза, тонкие руки с большими ладонями, от холода укрыт чёрным пальто, а вокруг пара книг и много листочков с зачёркнутыми стихами, потом опять переписанными» - так писал Анри Волохонский (автор небезызвестного стихотворения «Под небом голубым») о последних месяцах Роальда, свидетелем которых был.
За гробом шли всего два человека. Лошадь с санями и две фигуры в валенках. Да, был ещё Арефьев. Кто-то из родни, кому достались бумаги Роальда, на всякий случай сжёг немалую часть.
Но стихи – сохранились.

Вместе с Роальдом Мандельштамом покоятся его друзья, художники питерского андеграунда - Александр Арефьев и Рихард Васми.

Могила троих из ,,Ордена Нищенствующих Живописцев" не забыта, сюда приходят люди чтобы отдохнуть от суеты и помянуть трёх друзей - двух художников и одного поэта.

Не может быть, чтоб ничего не значив,
В земле цветы
Рождались и цвели:
— «Я здесь стою.
Я не могу иначе», —
Я — колокольчик ветреной земли.

Я был цветком у гроба Галилея
И в жутком одиночестве царя.
Я помню всё.
Я знаю всё.
Я всё умею,
Чтоб гнуть своё,
Смертельный страх боря.

Мой слабый звон приветствует и плачет.
Меня хранят степные ковыли.
— Я здесь стою!
Я не могу иначе.
Я — колокольчик ветреной земли.

Первая книга Роальда Мандельштама – «Избранное» – вышла в Иерусалиме в 1982 году, спустя 30 лет после смерти поэта.
Но всё-таки он был, и успел написать стихи...

Златалина

Дата: Воскресенье, 13.06.2021, 02:51 | Сообщение # 435

дружище

Группа: Пользователи

Сообщений: 319

Статус: Offline

Геннадий Шпаликов - поэзия 60-х

«Не верю ни в бога, ни в чёрта,
Ни в благо, ни в сатану,
А верю я безотчётно
В нелепую эту страну.
Она чем нелепей, тем ближе,
Она - то ли совесть, толь бред,
Но вижу я, вижу я, вижу
Как будто бы автопортрет.
( Г. Шпаликов)

ВГИК. Перед входом три скульптуры, символизирующие эпоху - Геннадий Шпаликов, Андрей Тарковский и Василий Шукшин. 60-е, « оттепель», время надежд и разочарований.

Левая скульптура - это Г. Шпаликов, сценарист, т.е. киношный профессионал, наименее заметный для широкой публики. Вот актёры и режиссёры - это другое дело, они всегда на виду. А ведь Шпаликов - родоначальник совершенно особого вида кино! А ещё он писал стихи!
Но обо всём по порядку...

Родился Геннадий Федорович Шпаликов в 1937 году. Отец, майор Красной Армии, пропал без вести в январе 1945 года, а эта трагедия усугублялась ещё и тем, что по законам того времени семьям «пропавших без вести» не выплачивались ни пенсии, ни пособия. Однако в этой ситуации на помощь семье пришёл дядя Шпаликова, целый генерал-полковник, и по его ходатайству десятилетний Гена был принят в Киевское Суворовское Училище.
О, эти послевоенные Суворовские училища!

21 августа 1943 года было принято Постановление "О неотложных мерах по восстановлению хозяйства в районах, освобожденных от немецкой оккупации", в котором, в частности, говорилось: "Для устройства, обучения и воспитания детей воинов Красной Армии, партизан Отечественной войны, а также детей советских и партийных работников, рабочих и колхозников, погибших от рук немецких оккупантов, организовать... девять суворовских военных училищ, типа старых кадетских корпусов, по 500 человек в каждом, всего 4500 человек со сроком обучения 7 лет, с закрытым пансионом для воспитанников..."
И вот за прошедшие несколько лет, к 1947 году, эти училища уже обустроились и набрали силу.
А сами суворовцы... О них в эти годы писали стихи, сочиняли романы и снимали кинофильмы. Ну ещё бы! Их ведь там учили, вдобавок ко всему, ещё и фехтованию, танцам и пр. и пр...
Мне в последующие годы приходилось сталкиваться с суворовцами этих лет. Могу вас заверить, что это были люди достаточно хорошо образованные, со своим каким-то чувством собственного достоинства, чувством чести и кодексом поведения. Они быстро продвигались по лестнице военной службы, а вот в семейной жизни, по моим наблюдениям, многие из них испытывали трудности. И это как раз понятно – училище, по сути, было тем же детским домом, только более высокого уровня, и опыт жизни в своей собственной семье у воспитанников почти отсутствовал.

В 1955 году, после окончания Училища, Геннадий Шпаликов был зачислен в Московское пехотное училище имени Верховного Совета РСФСР (так называемая «кремлевка»), но проучился там недолго...
К этому времени ему все яснее становилось, что армия - это не то, что нужно лично для него. Он с детства сочинял стихи, пара из них была даже опубликована, а теперь стал писать и прозу, рассказы...
Но вот что было в его письме этого времени к одному из товарищей: «Хочу показать, как в условиях общего закрытого воспитания вырастали разные люди, люди, годные к армии и непригодные, славные ребята и подлецы. Как у некоторых хватило сил, чтобы сразу порвать с армией, и как другие, мучась и думая, приходили постепенно к тому же… Думаю, что к концу 56 года кончу, но это в случае ухода отсюда».
А ещё он всю жизнь пишет нечто вроде дневников. Это были своеобразные дневники, где было перемешано и то, что происходило реально, и то, что могло бы происходить, по Станиславскому, «в предлагаемых обстоятельствах». Затем, уже во время его сценарной деятельности, некоторые эпизоды дневников целиком переходили в сценарии.
И вот в большинство его биографий вошёл страшный рассказ о том, как младший сержант Шпаликов во время зимних учений получает тяжелую травму ноги, как едва не раздавивший раненого танк вытаскивает его из-под снега, и т.д. Травма действительно была, но один из друзей того времени, Борис Захаров, вспоминал: «Он мне говорит: неохота идти на экзамен. Слушай, ударь меня по ноге! Ну, я и ударил, но, видимо, перестарался».
Н-да, если Захаров прав, это как-то не «по-суворовски»...
И как результат - заключение медицинской комиссии: «в результате разрыва мениска младший сержант Г. Шпаликов к строевой службе непригоден».
А дальше - ВГИК.

«...Не получился лейтенант,
Не вышел. Я - не получился,
Но, говорят, во мне талант
Иного качества открылся...»

Сценарный факультет. Здесь 19-летний Шпаликов со своей кадетско-гусарской выправкой сразу становится всеобщим любимцем. Он активен, доброжелателен и, как все отмечают, красив (режиссер А.Митта говорил - «неправдоподобно красив»), чего совершенно не передают сохранившиеся фотографии. Видимо, понятие «красота», это что-то особенное, связанное не только с чертами лица. В общем, всё прекрасно! Но вот учебное задание - написать сценарий корометражного фильма. И Шпаликов представил такое:
«Доска объявлений. К ней в беспорядке приколоты кусочки бумаги. Кривые, дрожащие буквы… Буквы складываются в слова. Среди объявлений: «Деканат сценарного факультета с грустью сообщает, что на днях добровольно ушёл из жизни Шпаликов Геннадий». И диалоги приятелей:
- Как это его угораздило?
-Говорят, повесился.
-Повесился?
-Ага, в уборной.
-Не кинематографично. Лучше бы с моста или под поезд. Представляешь, какие ракурсы?
-Не понимаю, что он этим хотел сказать. Но вообще - это в его духе. Цветочки, ландыши… Сен-ти-мент... »
Сценарий в духе чёрного юмора, шутка.
Но «в каждой шутке есть доля шутки!»

«Оттепель». Поколение, которое потом назовут «шестидесятниками». Время ярчайшего (и очень короткого) взлёта Геннадия Шпаликова, этого «Моцарта оттепели», по выражению А.Митты. По его сценариям поставлены фильмы: «Я шагаю по Москве» (1963), «Мне двадцать лет» (1964),
«Я родом из детства» (1966).
Это совсем особое кино, кино без интриги. Лучше всего его охарактеризовал недовольный Н.Хрущёв, мол, какие-то оболтусы шляются по Москве и ни черта не делают. Ну, у него (у Хрущёва) свой вкус. А у нас - свой. Классное кино! Но пусть это обсуждают специалисты...
Очерк написан не ради этого - Шпаликов с детства писал стихи!
Вот первоначальный вариант песни, давшей название всему кинофильму:
«Я шагаю по Москве,
Как шагают по доске.
Что такое – сквер направо
И налево тоже сквер.

Здесь когда-то Пушкин жил,
Пушкин с Вяземским дружил,
Горевал, лежал в постели,
Говорил, что он простыл...

...В доме летняя еда,
А на улице – среда
Переходит в понедельник
Безо всякого труда.

Голова моя пуста,
Как пустынные места,
Я куда-то улетаю,
Словно дерево с листа.»

Вот эта типично Шпаликовская расслабуха. Но если не нравится композитору А.Петрову и режиссёру Г.Данелия, если им нужно чего-то радостного, то почему это не сделать, прямо здесь, не уходя со съёмочной площадки?

«Бывает все на свете хорошо, –
В чём дело, сразу не поймёшь, –
А просто летний дождь прошёл,
Нормальный летний дождь.

Мелькнёт в толпе знакомое лицо,
Весёлые глаза,
А в них бежит Садовое кольцо,
А в них блестит Садовое кольцо,
И летняя гроза.

А я иду, шагаю по Москве,
И я пройти еще смогу
Солёный Тихий океан,
И тундру, и тайгу.

Над лодкой белый парус распущу,
Пока не знаю, с кем,
Но если я по дому загрущу,
Под снегом я фиалку отыщу
И вспомню о Москве.»

Да и почему бы не порадоваться, если тебе двадцать лет, ты талантлив, все возможно и все впереди?
К своим стихам Шпаликов относился не слишком серьёзно.
Он писал их, что называется, по случаю и немедленно раздаривал друзьям. Впервые книжка его стихов, собранных вместе, появится только через пять лет после смерти Шпаликова. А широкой публике больше известны те стихи, причем, без указания авторства, которые стали песнями. Несколько песен подхватил Сергей Никитин.
Вот, в частности:
«...Пароход белый–беленький,
Лёгкий дым над трубой.
Мы по палубе бегали –
Целовались с тобой....
...Ах ты, палуба, палуба,
Ты меня раскачай,
Ты печаль мою, палуба,
Расколи о причал.»

Или это:

«Городок провинциальный,
Летняя жара,
На площадке танцевальной
Музыка с утра.
Рио-рита, рио-рита,
Вертится фокстрот,
На площадке танцевальной
Сорок первый год...»

То, что позже назвали авторской песней, тогда ещё только зарождалось. И отношение к этому было совсем другое. Можно было спеть в компании чужую песню, не указывая автора (всё общее!!!), можно кое-что переделать по своему усмотрению, если тебе кажется, что так лучше. А в «центровой тусовке» все знали всех.
Среди знакомых Шпаликова в это время и Б.Ахмадулина с ЕвтуЖенькой, как звал его Шпаликов, В.Высоцкий и старшие - В.Некрасов, А.Галич, Б. Окуджава и другие.
Шпаликов среди них - самый молодой, поэтому старшие не видели ничего зазорного в том, чтобы преподать молодому пару уроков или даже дописать его стихи.
Вот угадайте, что здесь написано Шпаликовым, а что Галичем?

«У лошади была грудная жаба,
Но лошадь, как известно, не овца,
И лошадь на парады выезжала,
И маршалу про это ни словца!

А маршал, бедный, мучился от рака,
Но тоже на парады выезжал,
Он мучился от рака, но, однако,
Он лошади об этом не сказал!

Нам случай тот Великая Эпоха
Воспеть велела в песнях и стихах,
Хоть лошадь та давным-давно издохла,
А маршала умер где-то в Соловках!»

Тут и долго думать не надо - третий куплет написан А.Галичем. Вот он прошёлся «кистью мастера» и припечатал! А ещё - у Шпаликова (он, вообще-то, классическим диссидентом не был) маршал «страдал от скарлатины»...
А вот тут уже никто не разберёт, где Шпаликов, а где Галич:

«Мы поехали за город,
А за городом дожди,
А за городом заборы,
За заборами - вожди.

Там трава несмятая,
Дышится легко,
Там конфеты мятные
"Птичье молоко"...

...Там и фауна, и флора,
Там и галки, и грачи,
Там глядят из-за забора
На прохожих стукачи...

...А ночами, а ночами
Для ответственных людей,
Для высокого начальства
Крутят фильмы про блядей!...

...Мы устали с непривычки,
Мы сказали:
- Боже мой! -
Добрели до электрички
И поехали домой.

А в пути по радио
Целый час подряд
Нам про демократию
Делали доклад...»

Впрочем, лично мне, больше всего нравятся те стихи Шпаликова, где ему никто не мешает:

«В жёлтых липах спрятан вечер,
Сумерки спокойно сини,
Город тих и обесцвечен,
Город стынет.
Тротуары, тротуары
Шелестят сухой листвою,
Город старый, очень старый
Под Москвою...»

Это про Можайск. Или просто об улице. «Улица - моё спасение», писал Шпаликов.

«Я разучил её теченье,
Одолевая, обомлел,
Возможно, лучшего леченья
И не бывает на земле.
Пустые улицы раскручивал
Один или рука в руке,
Но ничего не помню лучшего
Ночного выхода к реке.
Когда в заброшенном проезде
Открылись вместо тупика
Большие зимние созвездья
И незамёрзшая река.
Всё было празднично и тихо
И в небесах и на воде.
Я днём искал подобный выход,
И не нашёл его нигде.»

А вот ещё:

«Влетел на свет осенний жук,
В стекло ударился, как птица,
Да здравствуют дома, где нас сегодня ждут,
Я счастлив собираться, торопиться.
Там на столе грибы и пироги,
Серебряные рюмки и настойки,
Ударит час, и трезвости враги
Придут сюда для дружеской попойки.
Редеет круг друзей, но — позови,
Давай поговорим как лицеисты
О Шиллере, о славе, о любви,
О женщинах — возвышенно и чисто...»

Хочу предупредить, стихи Шпаликова после его смерти собирались по строчкам, по кусочкам. Они существуют в разных вариантах. А вот песни на его стихи знали все.
И, цитируя их, я придерживаюсь тех вариантов, которые знал лично.
Вот например:

«Глухо лаяли собаки
В затухающую даль,
Я явился к вам во фраке,
Элегантный, как рояль.
Было холодно и мокро,
Жались тени по углам,
Проливали слёзы стёкла,
Как герои мелодрам.
Вы лежали на диване,
Двадцати неполных лет.
Молча я сжимал в кармане
Леденящий пистолет.
Расположен книзу дулом
Сквозь карман он мог стрелять,
Я стоял и думал, думал -
Убивать, не убивать?
Но от сырости и лени
Превозмочь себя не смог,
Вы упали на колени
У моих красивых ног.
Выстрел, дым, сверкнуло пламя,
Ничего теперь не жаль.
Он (Я) лежал к дверям ногами -
Элегантный, как рояль.»

Сколько разночтений в этом популярном тогда тексте! Собаки лаяли и «тихо», и «бешено»...
Так вот, уверяю вас, - они лаяли «глухо»! Мы тогда воспринимали страшненькое ЭТО, как некую пародию, уже не на Остапа Бендера или Беню Крика, а на эдакого Джеймса Бонда во фраке Вертинского. А вот когда, при каких обстоятельствах, в последних строчках «Он» превратилось в «Я» (это логичнее, но еще страшнее), я не знаю.

«Оттепель» - это доклад Хрущева на ХХ съезде партии, это - «Революция сдохла! (Юнна Мориц)». «Нет, революция заболела. Ей надо помочь! (Б.Ахмадулина)». «Оттепель» - это высшие судьи - «комиссары в пыльных шлемах» Булата Окуджавы. А ещё - это дружба и дружеские посиделки-застолья. С большим количеством горячительного.
Я никому не судья. Все мы, всё поколение, проходили через это. Но если у тебя наследственная предрасположенность к ЭТОМУ, то дело плохо. (Вот, видимо, так и случилось со Шпаликовым, этой слабостью страдал его отец. Да и первоначальная фамилия отца была Шкаликов. Обучаясь в Академии, он для благозвучности заменил одну букву.)
Дружба - это хорошо, дружба - это прекрасно, но уже к тридцати годам заполучить цирроз печени... Хотя, как говорили друзья, работать он мог в любом состоянии.
А «оттепель», на то она и «оттепель», оказалась скоротечной.
Уже в 1963 году начало резко подмораживать, а в 1968-ом, вместе с танками в Праге, стало ясно - это уже что-то другое.
А в этом другом Геннадию Шпаликову места не нашлось. Его сценарии отклонялись, иногда из-за содержания, а иногда от нежелания иметь дело с непредсказуемым автором.
Фильм, который ему удалось снять вместе с С.Урусевским ( «Пой песню, поэт») разрешили выпустить аж в шестнадцати (!) копиях.
Цитирую Д.Быкова: «Шпаликов был единственным советским сценаристом, в чьей гениальности не сомневался почти никто — и в чьём профессиональном существовании почти никто не нуждался.»
И вот так вдруг оказалось, что он даже своей собственной семьи прокормить не в состоянии. Чтобы не быть в тягость, ушёл из семьи, началось бродяжничество с ночёвками то у тех, то у других друзей, а то и на чердаках. Иногда выручало «Переделкино» (он ведь всё же член Союза писателей).
Друзья уходили - умер В.Шукшин, уехал выдавленный из страны В.Некрасов. Об этой потере Шпаликов писал:

В.П. Некрасову
«Чего ты снишься каждый день,
Зачем ты душу мне тревожишь?
Мой самый близкий из людей,
Обнять которого не можешь.
Зачем приходишь по ночам,
Распахнутый, с весёлой чёлкой,
Чтоб просыпался и кричал,
Как будто виноват я в чём-то.
И без тебя повалит снег,
А мне всё Киев будет сниться.
Ты приходи, хотя б во сне,
Через границы, заграницы.»

Говорят, что стихи он писал, заходя на почту, на телеграфных бланках.

«Я к вам травою прорасту,
Попробую к вам дотянуться,
Как почка тянется к листу
Вся в ожидании проснуться...
...Желанье вечное гнетёт,
Травой хотя бы сохраниться —
Она весною прорастёт
И к жизни присоединится.»

2-го ноября 1974 года, когда Шпаликов не вышел из комнаты, которую он снимал, Г.Горин забравшись с улицы на второй этаж и выдавив стекло, обнаружил, что всё закончилось - Геннадий Шпаликов повесился на своём шарфе, том самом, что изображён на скульптуре, только, говорят, тот был красный.
И на столе среди разбросанных листков: « Не могу я с вами больше жить... Не грустите... Устал я от вас.»
Дальше рассказывает А.Гладилин: «Я, естественно, ... побежал ... к той старой даче, где снимал комнату Гена Шпаликов. У крыльца толпились писатели, отдыхающие в Доме творчества, зеваки, шныряли взад-вперед представители администрации. Пока у крыльца обсуждали, что, как и почему, а в комнате Гены Шпаликова врачи заполняли необходимые формуляры, прогрессивная писательская общественность быстренько сообразила и проявила инициативу. А именно: скинулись, кто сколько мог, и послали делегацию в ближайший магазин. И из ближайшего магазина приволокли водку, сырки, огурчики, варёную колбаску — словом, всё необходимое для того, чтобы оставшийся вечер в тёплой товарищеской обстановке посвятить памяти покойного».

«Ах, утону я в Западной Двине
Или погибну как-нибудь иначе,-
Страна не пожалеет обо мне,
Но обо мне товарищи заплачут...»

Ну, вот и поплакали...
А в 1988 году М. Хуциеву удалось почти восстановить тот первый, ещё не изуродованный цензурой, вариант фильма по сценарию Г. Шпаликова - «Застава Ильича». Это его куцый остаток мы смотрели в 1964 году под названием «Мне двадцать лет».
Ждать пришлось всего-навсего четверть века.

«Поколение 1937 года рождения столкнулось со своим 1937-м в семидесятые - он их догнал. Этот ужас при взгляде в собственную жизнь и собственную душу шестидесятники в семидесятых испытывали чаще всего по ночам и заливали водкой либо глушили пространствами. Самоубийство Шпаликова было так же символично, как его жизнь, как его взлёты и удачи; в 1974 году шестидесятые закончились бесповоротно и ни в каком виде не вернутся уже никогда. (Д.Быков)»
А дальше поколение шестидесятников ожидало «выживание, приспособление и в конечном счёте вырождение», а «смыслом существования стала расслабленная снисходительность к своим и чужим порокам».
Ну, что же, в оценке поколения шестидесятников Дмитрий Львович, может быть и прав. Он родился на 40 лет позднее, во время, когда прежних идеалов в обществе уже не было, ломаться было нечему. Да и вообще - других судить легко! А вот в том, что самоубийство Шпаликова было символичным, Быков прав безоговорочно.
Что смогло на этом переломе дать наше поколение? Семёрку героев на Красной площади в 1968 году, пару десятков твёрдокаменных диссидентов.
А остальные отстранились тем или иным способом, пусть и не таким, как Шпаликов, покончивший с собой. “Ну и ладно! Пусть у вас там что угодно, меня это не касается». «А я еду, а я еду за туманом»! Можно «за туманом» под гитару на кухне, можно в реальности окунуться в альпинизм - туризм, можно и в бардовскую песню...
А «восхищённые потомки» придумают для нас словечко - «демшиза»...

«Людей теряют только раз,
И след, теряя, не находят,
А человек гостит у вас,
Прощается и в ночь уходит...»

Владимир Солунский, Милуоки, США

линия жизни... (ДИНА РУБИНА И ДРУГИЕ)

Страница 29 из 40
«
1
2
…
27
28
29
30
31
…
39
40
»