Город в северной Молдове

Пятница, 26.05.2017, 02:36Hello Гость | RSS
Главная | кому что нравится или житейские истории... - Страница 17 - ВСТРЕЧАЕМСЯ ЗДЕСЬ... | Регистрация | Вход
Форма входа
Меню сайта
Поиск
Мини-чат
[ Новые сообщения · Участники · Правила форума · Поиск · RSS ]
Страница 17 из 27«1215161718192627»
ВСТРЕЧАЕМСЯ ЗДЕСЬ... » С МИРУ ПО НИТКЕ » УГОЛОК ИНТЕРЕСНОГО РАССКАЗА » кому что нравится или житейские истории...
кому что нравится или житейские истории...
ГостьДата: Четверг, 28.11.2013, 17:19 | Сообщение # 241
Группа: Гости





и мне работа Neivid - как бы "занимательная история глазами очевидца" -понравилась.
Спасибо!
 
дядяБоряДата: Суббота, 30.11.2013, 10:42 | Сообщение # 242
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 434
Статус: Offline
Я её очень люблю, вы понимаете? ...Сегодня у нас как раз ровно год со дня свадьбы, годовщина значит. Я купил ей букет цветов, она любит незабудки. Наверное, именно из-за названия я их и не забываю, не путаю ни с чем другим.
Спешу с работы в приподнятом настроении, мы живём в другом районе, в маленькой, но уютной квартирке. Отпросился вот пораньше, начальник понял меня, отпустил, годовщина ведь. Надо успеть. Надо успеть пораньше. Она, моя Танечка, наверняка приготовила что-нибудь вкусненькое. Я так много работаю, но этот вечер будет наш с тобой, солнце моё. Я обещаю.
Бегу до остановки. Справа замечаю группу крепких парней, в чёрных кожаных куртках, человек шесть, не меньше, окружили кого-то, кричат матом, что-то явно не поделили, слышу угрозы - отморозки. Мне не видно к кому они обращены, да и некогда рассматривать. Сегодня такой важный день!
Пробегаю мимо и вдруг останавливаюсь как вкопанный. Слышу какие-то совсем детские голоса на фоне пьяного мата.
- Отдай, мне мама подарила, не трогай… Ну отдай, ну пожалуйста!
- Слышь, придурок, заткнись. Что там у тебя ещё есть?
Поворачиваюсь и смотрю. Двое школьников, лет по четырнадцать или вроде того, а над ними, как коршуны, с презрением и чувством безнаказанности склонились ублюдки на голову выше лет по 17-18, у каждого в руках по бутылке пива. Рыгают.
Гопников точно шесть человек, а этих всего двое. Я вижу, что ситуация накаляется, вижу как один из малолеток пытается выхватить у главного задиры свой телефон или что-то похожее, но тот отталкивает его так, что школьник валится на землю. Остальные ржут.
Он явно угодил ему в нос или рассёк губу. Течёт кровь. Школьник закрывает лицо руками, кажется, он плачет. Второй подбегает и вцепляется в руку главаря. Отморозки валят его с ног, начинают пинать прямо по лицу. Редкие прохожие, все как один, идут мимо. Мне некогда думать, у меня в руках букет незабудок, благодаря им, я не забываю. Мне надо спешить, спешить, спешить…
- Что уставился придурок?
Это было обращено ко мне, и я чуть было не выступил вперёд, но остановился.
Отморозки ещё больше раззадорились, они били двоих детей ногами, в живот, по печени. Они бросили мне вызов, пиная их ещё сильнее, как бы показывая, что я не смогу их остановить.
Это было бы странным и нелепым, пытаться усмирять пьяных подростков, когда ты с букетом цветов в руках. К остановке как раз подошёл мой автобус...
Не было времени, совсем не было. Я должен ехать. Два маленьких и беззащитных пацана смотрели на меня, я запомнил эти взгляды. Похоже, им теперь достанется ещё больше. Я повернулся и быстрым шагом проследовал к автобусу.
Всю дорогу я думал об этом случае и, несмотря на противоречивость своего поступка, ощущал странную и даже пугающую уверенность, что всё сделал правильно.
- Нормально доехал? - спросила Таня и поцеловала меня.
Я вытащил букет из-за спины и протянул его ей.
- С годовщиной, любимая!
Она поставила цветы в вазу. Незабудки, чтобы не забывать – на самое видное место. Другой подарок – маленькое золотое колечко я припрятал на потом. Вот зажжем свечи, тогда. Она искренне обрадовалась любимым цветам. Я не спешил с основным подарком. В нашей маленькой, но уютной квартирке пахло всякими вкусностями.
- Ты приехал раньше, ещё ничего не готово!
Она улыбалась, а я смотрел в её глаза, и на секунду мне показалось, что она смотрит куда-то сквозь меня, будто не может сфокусироваться на моём взгляде. В это же мгновение я ощутил странный холод и почувствовал себя совершенно пустым, с ощущением, будто кто-то откачал из меня все внутренности, оставив лишь голографическую оболочку...
К тому моменту я уже, кажется, подзабыл про случай на остановке, и вдруг по какой-то непонятной причине вновь вспомнил. Непреодолимая сила заставляла меня вспоминать снова и снова, проживать тот момент моего ухода, как будто больше я не помнил ни о чём вовсе, лишь ту остановку, лишь глаза беззащитных пацанов. Я был для них шансом.
- О чём ты сейчас думаешь? - спросила она.
Таня увидела, как я провалился в себя, и вернула меня обратно. Я решил, что должен рассказать ей. Вернее, даже не так: я знал точно, что обязан всё ей рассказать.
Прямо здесь и сейчас.
- На самом деле, по дороге кое-что произошло, но я не знаю, как ты это воспримешь – начал я, рассказав ей всё до мельчайших подробностей, про глаза малолеток, про букет и про моё отступление с автобусной остановки.
До самого последнего момента она слушала очень внимательно, как будто ждала, что в этой истории вот-вот прилетит супермен и всех спасёт, более того, и это явно выражалось в её глазах, этим суперменом обязательно должен был быть я.
Я закончил рассказ.
Её лицо исказилось. Её глаза смотрели на меня со злобой. Я вновь почувствовал непреодолимый холод и опять, будто я лишь оболочка, меня нет. Она испепелила стену позади меня, будто стараясь не смотреть в глаза, при этом уставив свой взгляд ровно в сердцевину моих зрачков.
- Да как ты мог так поступить! - она взорвалась, я впервые видел её такой – ты же понимаешь, что это дети! Этих отморозков нужно было пинать ногами, кусать и рвать! Ты трус, как я могла всё это время не видеть, ты просто трус! Ты должен был хоть что-то сделать, наплевать на цветы, бросил бы их в мусорку, триста раз наплевать на них, ты мог заступиться?! И на время – плевать! И на хренов автобус! А если бы этот был наш с тобой ребёнок? Может их избили до полусмерти, может калеками сделали! Может даже убили?! Надо было орать на всю улицу, звать прохожих, кто-нибудь обязательно бы помог! Ты придурок, как ты мог… как я могла…
На её глазах выступили слёзы, я не знал как реагировать. Она уткнулась лицом в ладони и плакала навзрыд. Я не мог шелохнуться, ощущая лишь пустоту и странное ощущение, что несмотря на все её крики, я всё-таки поступил правильно.
Я был в этом уверен, но не мог ни понять сам, ни объяснить ей. Я просто знал, как знают то, что после зимы наступает весна, а после неё – лето.
- Убирайся вон, трус. Тряпка! Пошёл вон!
Странное спокойствие ощущалось во мне. Спокойствие и безмятежность. Даже звонок в дверь не потревожил его. Она, вытирая слёзы, вскочила и побежала к двери, наверное, подальше от меня. Я, будто зная, что меня там ожидает, не торопясь последовал за ней.
- Кто там?
За дверью что-то ответили, и Таня, будто испугавшись, поспешила скорее открыть. Я стоял рядом, чуть сзади. Сначала зашла моя мама, за ней ещё незнакомый человек. Мама зашла и вдруг заплакала, кинулась обнимать Таню.
- Сашу убили, Сашу… Сашу убили,- сквозь слёзы говорила она, даже не глядя на меня.
- Погодите, мама, ну что вы такое говорите, вот же он стоит! - Таня отвела руку и показала на меня.
Мама посмотрела, и я вдруг опять почувствовал этот взгляд сквозь. Таня обернулась и посмотрела точно таким же взглядом.
- Наверное, он на кухню пошёл, - Таня смутилась, т.к. всё это время ощущала меня позади себя, она пробежала на кухню, потом проверила комнаты, туалет, ванну. Меня она нигде не нашла.
А ведь я всё это время действительно стоял рядом со всеми в коридоре, теперь уже ощущая, что смотрю на всё происходящее, в том числе и на себя, со стороны. Я не понимал, что происходит, но не мог вымолвить ни слова. Я попытался закричать, и замахать руками, но меня никто не слышал и не видел, в том числе и я сам.
- Что ты делаешь, Танюша? Ты понимаешь, его нет, я видела сама, его больше нет, его убили, – на маму опять нахлынули слёзы.
- Так вот же, он мне цветы подарил! Незабудки, чтобы не забывала я его! Вот они, стоят в вазе на самом видном месте! – Таня повернулась к вазе. Она была пустой. Вода была налита, но цветов в ней не было. От беспомощности она заплакала
- Гражданочка, мы вынуждены сообщить, что ваш муж убит, – заговорил вдруг тот самый человек, что пришёл с мамой, – я старший следователь Ермаков, нам нужны ваши показания. Тело опознано. Он скончался ещё до приезда скорой. Двенадцать ножевых ранений. Свидетели утверждают, что он вступился за каких-то парнишек молодых, когда на тех напали другие постарше. Их было шестеро против него одного. Перед этим он успел вызвать помощь… но мы опоздали.
Мне вдруг всё стало ясно. Я знал это с самого начала, но поверил лишь после его слов.
Я взглянул в глаза Тани, а потом в глаза мамы. Мне даже на секунду показалось, что они видели меня, впрочем, это было уже не важно. Я посмотрел на незабудки, они стояли в вазе на самом видном месте. Она не забудет. Я шагнул прочь и последней моей мыслью было: «Я всё сделал правильно».

найдено в сети без авторства...


Сообщение отредактировал дядяБоря - Суббота, 30.11.2013, 10:43
 
FireflyДата: Воскресенье, 01.12.2013, 10:03 | Сообщение # 243
Группа: Гости





хороший рассказ, но тяжёлый осадок остаётся...очевидно из-за чувства несправедливости - ну почему сегодня везде ублюдки остаются безнаказанными?!
 
ПинечкаДата: Среда, 04.12.2013, 13:52 | Сообщение # 244
мон ами
Группа: Администраторы
Сообщений: 1084
Статус: Offline
да-а-а-а, история..!
 
ПинечкаДата: Понедельник, 09.12.2013, 12:48 | Сообщение # 245
мон ами
Группа: Администраторы
Сообщений: 1084
Статус: Offline
папа с гдадиолусами

- А Дениску папа в школу отведет, - сказал Сережа. — Они так договорились.
Дениска был его лучшим другом с младшей группы детсада.
- Вот и замечательно, - ответила сыну Наташа. — Будешь еще сосиску?
У них было так заведено — за ужином рассказывать друг другу новости. Главной для Сережи, похоже, была новость про Денискиного папу.
- Буду. Дениска сказал, что ему купят большой букет этих… ну… они такие высокие… Мам, как они называются?

- Гладиолусы.

- А я никогда не видел этих… ну…

- Поужинаем — покажу.

И в самом деле, подумала Наташа, обычный ребенок видит гладиолусы раз в год, домой их покупают очень редко, подарочным цветком, вроде роз, они вроде не считаются. Придется искать в интернете…

На следующий день она с утра взяла Сережу с собой и на троллейбусной остановке передала его бабушке Наде. Бабушка Надя была родной сестрой Наташиной мамы, и ребенок привык к тому, что у него две бабушки. А вот папину маму он и в глаза не видал — Наташа считала, что так даже лучше; если Сережа с самого начала не был нужен той семье, то и знакомство ни к чему.

А вечером они пошли в «Ориго» - покупать нужное первокласснику имущество.

- А Марину папа в школу поведет, - ни с того ни с сего, крутя в руках пенал, сообщил Сережа.

Марина была подругой Сережи во дворе бабушки Нади.

Вечером, уложив сына спать, Наташа традиционно пошла на чай к соседке Алене.

- Что делать? - спросила она. — Ему, наверно, все время не хватало отца, но он молчал. А теперь вот всех папы поведут в первый класс, и ему обидно. А где ж я ему папу возьму!

- Скажи честно: Валерка все это время ни разу не звонил? — спросила Алена, имея в виду пять лет со дня расставания.

- Позволила бы ему мамочка позвонить! Хорошо хоть деньги переводит.

- Я к чему клоню — может, он и рад вернуться, а ты не пускаешь?

- Мне он не нужен!

- А Сережке?

Наташа вздохнула.

- Понимаешь, он Сережке, наверно, нужен… только какой же из него отец? Ему самому еще нянька нужна!

- Будем разруливать, - сказала Алена. — Твой сын хочет 1 сентября выглядеть не хуже других детей, так? И он хочет, чтобы его привел в школу за руку мужчина, понимаешь? Ему вдруг показалось, что это очень важно. По правилам его должен вести в школу папа. А как он представляет себе папу? Это большой дядя, в очках и с бородой!

- Почему с бородой?

- Потому что у Юлиного мужа очки и борода, а твой Сережка вечно торчит там и играет с их Дениской.

- Ты права… Погоди, я, кажется, знаю, что тут можно сделать.

До 1 сентября оставалось три дня.

Магазин, где Наташа работала бухгалтером, имел склад во дворе, а там под навесом была курилка, куда собирались и продавцы из магазина, и работники кафе, что рядом с магазином, и ребята из компьютерной фирмы. «Молодежь» от 30 до 40 и старше развлекалась шуточками и невинным флиртом. И когда Алена сказала про большого дядю с бородой и в очках, Наташа первым делом представила себе не Юлиного мужа, а программиста Вадима. Она курила очень редко — разве что начальство устроит разгон из-за ерунды. Но сейчас был тот самый случай, когда надо пойти с сигаретой под навес.

Не то чтобы Вадим всерьез ухаживал за Наташей… Она знала, что нравится программисту, но умеренно: ни разу он не позвал ее хотя бы выпить кофе, хотя кафешка — вот она, в трех шагах. Но они много чего могли наговорить друг другу под тем навесом.

Окно бухгалтерии смотрело во двор. Наташа все время поглядывала, не появится ли Вадим. И дождалась. Она в пять секунд поправила прическу, подкрасила губы и выскочила под навес.

- Вадюш, у меня к тебе дело есть, - улыбнулась Наташа.

Узнав, в чем проблема, Вадим задумался.

- Значит, я соответствую его представлению о правильном папе? Ни фига себе… отродясь таких комплиментов не слыхал…

- Если тебе трудно на двадцать минут вырваться с работы, так и скажи.

- Да нет, не трудно. Это что же, он всем детям скажет, что я его папа?

- Вряд ли. Мне кажется, ему хватит того, что его в школу приведет мужчина. Главное — не испортить ему праздник, понимаешь?

- Это-то я понимаю…

- Так я могу на тебя рассчитывать?

- Ну… можешь, наверно… Только давай я с парнем предварительно познакомлюсь. Может, я ему еще не понравлюсь.

Договорились встретиться вечером возле вокзальных часов — Наташа как раз успевала забрать Сережку у бабушки Нади. Встретились, объяснили мальчику, что бородатого дядю в очках зовут Вадимом, и вместе пошли есть пиццу.

Как-то так вышло, что Наташа редко видела своего сына в обществе взрослых мужчин. Она отправляла его к Юле, чтобы поиграл с Дениской, но не знала, принимает ли участие в играх Юлин муж. Когда у Наташи появился Геша, они встречались где угодно, только не дома, где мог что-то подсмотреть и понять Сережа. Но с Гешей не сложилось...

И вот, глядя, как Сережа ведет взрослую беседу с Вадимом, как старается произвести на компьютерщика хорошее впечатление, Наташа не выдержала. Она еле успела добежать до туалета... и там разрыдалась. Все в ее жизни было не так. Она думала, что будет для сына и мамой, и папой, а — не вышло!

Когда Наташа вернулась к столику, Вадим посмотрел на нее с интересом.

- Знаешь, что мы с дядей Вадимом придумали? Он 1 сентября отведет тебя в школу. Хочешь? — спросила на следующий день Наташа.

- Так все же подумают, будто он мой папа, - нерешительно сказал Сережа.

- Ну и что? Ты же не можешь отвечать за то, что людям приходит в голову. Может, кто-то даже подумает, что он твой дедушка.

- Дедушка?

- Ну да! Он же такой бородатый!

Наташе удалось насмешить ребенка, и больше на эту тему они не говорили.

1 сентября Наташа и Сережа, нарядный и с гладиолусами, вышли к перекрестку, где их ждал Вадим.

- Ну, как это полагается делать? — спросил он. — Я должен вести тебя за руку?

- Да, - решил Сережа, - и нести гладиолусы.

Так они и пошли: слева — Вадим, справа — Наташа, посередке — Сережа, и все уступали первокласснику дорогу.

Возле школы уже собралось несколько сотен ребят, и первоклассников можно было сразу угадать: каждого сопровождали родственники. Сережа шел, гордо поглядывая на бородатого дядю, и Наташа подумала: он сравнивает Вадима с другими мужчинами. Она тоже невольно стала к ним приглядываться и вдруг увидела Валерия. Бывший муж стоял у школьной стены с букетом розовых гладиолусов. Наташа ахнула.

В глубине души она была уверена, что Валера жалеет о разводе. Разведка доносила, что он ни на ком не женился. И первая Наташина мысль была: вот же он, родной отец! Он пришел сюда, зная, что тут я не смогу закатить ему скандал. Он хочет видеть сына! И нужно же как-то объяснить ему ситуацию - сына ведет за руку чужой человек. Валерий должен понять, в чем дело, иначе он просто побоится подойти. И уже не будет случая познакомить его с Сережкой… Вмиг Наташа все простила бывшему мужу за одни эти розовые гладиолусы.

И вдруг глаза их встретились. По его лицу Наташа поняла: он и сына своего увидел, сразу узнал, теперь не понимает, как быть. Наташа уже была готова сказать: «здравствуй, Валера, как хорошо, что ты пришел…», но ее опередили. Женщина, на вид явно старше Валерия, подошла к нему с девочкой лет десяти, взяла из его рук гладиолусы. Наташа окаменела. Воздушный замок, который она за секунды выстроила в голове, с треском рухнул.
Как же она сразу не догадалась! Валерий просто был создан для того, чтобы его подобрала женщина постарше, которая сумеет совладать с его бешеной мамочкой…

- Мама, мама! — позвал Сережа. Она повернулась к сыну.

- Ты знакомых увидела? — спросил сын.

- Да, одного…

И тут, к счастью, появилась Сережина первая учительница.

Когда после линейки детей увели в школу и родители стали расходиться, Наташа заметила, что Вадим все еще стоит рядом с ней.

- Спасибо, - тихо сказала она.

- По-моему, тебе бы не помешали пятьдесят грамм хорошего коньяка, — ответил Вадим. — Пошли. Угощаю.

- Я так плохо выгляжу?

- Да.

И надо ж было так случится, что, войдя в кафе, Наташа снова увидела Валерия с его подругой. Они тоже отмечали 1 сентября. Наташа резко остановилась. От бегства ее удержала крепкая рука Вадима: компьютерщик обнял ее за плечи.

- Я все понял, - шепотом сказал он.

- Давай лучше на работу пойдем, а?

- Сперва я угощу тебя коньяком.

Ну и отлично, подумала Наташа, пусть наш беглый папочка видит, что у него сына имеется другой отец - здоровенный и настоящий!

Потом они вместе пошли на свои работы.

- Наташ, — неожиданно сказал Вадим. — Если хочешь, я могу забрать Сережку из школы. У меня же день ненормированный. Могу привести к нам, посажу за комп, включу какую-нибудь игрушку. Ему понравится!

Наташа внимательно посмотрела на компьютерщика.

- Знаешь, если он будет с тобой, я… я буду за него спокойна.

И будущее вдруг встало перед ее глазами так ярко, словно его нарисовали художники, что делают детские мультики: какой-то парк неслыханной красоты, и аллея, и детские аттракционы рядом, и Сережка, который тащит за руку Вадима, упрашивая: «Ну, только на ту карусель, где машинки! Ну, всего один раз! Ну, папа!...

Дана Витт
 
МарципанчикДата: Среда, 11.12.2013, 18:16 | Сообщение # 246
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 340
Статус: Offline
весьма неплохо и слегка мелодраматично.
 
дядяБоряДата: Вторник, 17.12.2013, 04:56 | Сообщение # 247
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 434
Статус: Offline
отличный рассказ, спасибо !
 
ПримерчикДата: Среда, 25.12.2013, 14:21 | Сообщение # 248
дружище
Группа: Друзья
Сообщений: 394
Статус: Offline
... Они познакомились в интернете. Оба полезли на тот сайт не от хорошей жизни. У нее сбежал жених, его бросила жена. И оба искали новых связей под девизом: пропади все пропадом, на нем (на ней) свет клином не сошелся!
И тут им повезло.
Они назначили встречу. Но встреча сорвалась — как-то они друг друга не поняли, ждали друг друга не там... (И тут в скобках надо сказать, что если бы она состоялась, то, возможно, стала бы первой и последней. Потому что оба, и Таня и Борис, вообще ни к каким отношениям тогда не были готовы, ни к длительным, ни к случайным. Выпили бы кофе в кафешке и расстались, взаимно недовольные друг другом.)
Но оба они были люди вежливые. Вечером, после несостоявшегося свидания, написали друг другу и извинились. Потом выяснили, как получилось недоразумение, пошутили и приняли странное решение: встреч пока не искать, а общаться "в письменном виде".
Это была, на первый взгляд, очень веселая переписка.
Таня докладывала Борису, с кем из электронных поклонников встретилась, кто какое произвел впечатление, что было смешного и нелепого. Борис тоже рассказывал, как поил чаем в «Апсаре» полдюжины невест поочередно, и тоже - с юмором.
Сложились какие-то празднично-приятельские отношения.
Таня не рассказывала о своих проблемах со здоровьем, о сложных отношениях с мамой и отчимом, о бывшем женихе. Она старалась выглядеть в переписке жизнерадостной и неуязвимой. То же самое проделывал и Борис. Они делились только забавными воспоминаниями, присылали друг другу потешные картинки и анекдоты, словом поддерживали друг друга, сами о том не подозревая.

Вторая встреча состоялась по делу: Тане понадобился для работы очень старый учебник, чуть ли не сталинской поры, а у Бориса в библиотеке он чудом сохранился. Собственно, библиотека принадлежала деду, с которым он жил, чтобы присматривать за стариком, и это был тот факт биографии, о котором Борис никому не рассказывал.

Оба чувствовали себя неловко, словно нарушили какой-то негласный уговор. Прошли вместе два квартала и расстались. В переписке даже не упомянули об этой встрече, словно ее не было, а книга сама перенеслась по воздуху из одних рук в другие.

Третья встреча случилась неожиданно — в маршрутке, причем в той части города, где оба бывали раз в пять лет. Их это насмешило, и они волей-неволей минут двадцать разговаривали о всякой ерунде. Но, прощаясь, он коснулся рукой ее плеча, она коснулась рукой его плеча. Вот, собственно, и все, что было между ними до того дня, когда Таню на «скорой» увезли в больницу.

Мало того что у нее обнаружился перитонит и пришлось срочно делать операцию, так еще и в больнице объявили карантин из-за свиного гриппа, которым тогда всех пугали.
Палата, где оказалась Таня, была на четыре койки, три занимали бабушки-старушки, у которых сложился свой клуб: они сутками с воодушевлением обсуждали свои болячки.
Слушать их, не говоря уж о том, чтобы участвовать в беседах, Тане совершенно не хотелось. Она скучала без интернета. Читать было неудобно, ходить врачи запретили. У бабушек-старушек, опытных больничных жительниц, нашлись авторучка и блокнотик.

"Здравствуй, Борис! — написала она. — Вот видишь, какая у меня неприятность. Сижу за решеткой в темнице сырой… Жизнь у меня теперь интересная — уколы, таблетки, процедуры. И печальные размышления о будущем: звездой стриптиза я уже не стану: у меня большой шрам на животе…"

Так она шутила два дня.

"Я думаю о том, что придется теперь носить закрытый купальник, — писала Таня на третий день. —- И понимаю, что с этого купальника начнутся в жизни какие-то перемены. Хорошие или нет — не знаю. Но видимо, настало время — говорят, человек раз в семь лет должен все менять. У меня еще есть немного времени и я пытаюсь понять, что мне мешает быть счастливой?"

"Помнишь, ты рассказывал о своей бабушке, которая до семидесяти лет носила джинсы? — продолжала она письмо, которое уже разрослось на шесть страниц, неделю спустя. — Ей хотелось быть молодой, чтобы дедушка ее любил. Ей было проще: для нее молодость и джинсы стали синонимами. А что делать мне, чтобы наконец быть любимой? Вот ты знаешь меня, видел меня...
Что я должна убрать на своем пути к счастью?"

"Знаешь, Боря, что такое одиночество? — написала она на седьмой день. — Оно рождается в семье. Когда ты чувствуешь, что против этих сильных и злых взрослых ты один. Потом очень трудно заводить друзей.
Моя попытка выйти замуж потому и провалилась, что встретились два одиночества и каждое не было готово к тому, чтобы перемениться. Отсюда и моя страсть к интернету — то есть не моя, это страсть моего одиночества. А ты как со своим уживаешься?"

Таня задавала Борису вопросы, которых скопилось уже очень много. Так ей было легче — не себя спрашивать, а симпатичного и неглупого человека. И это было даже лучше, чем попытка выговориться при встрече: не надо слушать ответы...

"А как вышло, что у тебя ушла жена? Ты умный, добрый, но ты, выходит, что-то делал не так? Может быть, просто выбрал не ту женщину? Я вот думаю, какая женщина должна быть рядом с тобой? Такая же остроумная, как ты? Но вы за месяц заговорите друг друга насмерть. Или молчаливая и хозяйственная? Но ты не будешь знать, понимает ли она тебя, оценила ли твои слова и поступки..."

Стопка листов росла, бесконечное письмо к Борису продолжалось.

"Давай встретимся еще раз! — это была ее последняя запись. — Давай дадим друг другу еще один шанс! Я не навязываюсь, просто мне кажется, что где-то на небесах ангел сказал: эти двое могут поладить между собой".
На следующий день ее выписали из больницы...

Дома Таня первым делом проверила свою почту. Борис беспокоился: куда она пропала на две недели?
"Я написала тебе письмо, — ответила она. — Как его тебе передать?"
"На бумаге?" — удивился он.
"Да".
"Я уезжаю в командировку на три дня. Если хочешь, занеси мне на работу", — и он указал адрес, где можно было оставить конверт у вахтера.

Таня попросила занести письмо соседку Иру — сама она после серьезной операции еще боялась выходить из дома.
Через неделю Борис «в эфире» коротко сообщил: конверт ждет на вахте. Таня опять попросила Иру об услуге, и та принесла конверт, тот же самый, только фамилия Бориса была зачеркнута, а Танина написана сверху.

Таня открыла конверт и увидела там свое собственное письмо.

— Что с тобой? - спросила, испугавшись, Ира. - Что там?

— Ничего, - ответила Таня и бросила письмо на журнальный столик. - Хочешь чаю с пирогом?

Спрашивать Бориса, почему он вернул письмо, было нелепо. Ну, вернул и вернул, может быть так и правильно.

В «почтовом ящике» от Бориса не было ни строчки. "Так ведут себя, когда все кончено, — решила Таня. - Мое послание было чуть ли не объяснением в любви. Он не смог ответить на эту любовь и сделал то единственное, что должен сделать порядочный мужчина: возвратил письмо и поставил точку".

Прошло несколько дней. Таня разбирала на журнальном столике завал из газет и нашла конверт. Удивительно, как он не попал в руки к маме? Раз так, Таня решила письмо не выкидывать, отложить в архив - на старости лет любопытно будет почитать собственные глупости.

Она вынула листки, невольно пробежала глазами первые строчки - и ахнула. Это было не ее письмо!

"Таня, я открыл конверт и не поверил глазам: у нас совершенно одинаковый почерк! - писал Борис. - Я, сама знаешь, далек о мистики, но это фантастика. Я читал и думал: половину всего этого я мог бы написать и сам. А вот теперь пишу тебе «вторую половину»: жена ушла от меня, потому что ее достал, как она выразилась, брак втроем. Я привел ее в квартиру, где живу с дедушкой.
Дед у меня классный, только от старости немного путает дни и часы, ему нужно делать уколы. Я познакомлю тебя с ним - когда он начинает вспоминать, заслушаешься…"

Они встретились через неделю, когда Таня уже стала выходить из дома. Не сговариваясь, взяли с собой письма, чтобы сличить почерк. Убедились - одинаковый.

— Как в историческом романе, — сказал Борис. - Ведь теперь уже само понятие «почерк» теряет смысл. Все барабанят по клавиатурам. А когда-то ведь по почерку характер определяли.

— И какой у тебя характер? - спросила Таня.

— А у тебя?

Они засмеялись.

— Знаешь что? Если ты не против, давай я тебя прямо сейчас познакомлю с дедом? - предложил Борис. - Мы с ним прибрались, он сидит у окна и смотрит во двор, ждет тебя.

— Ты ему все рассказал?

— Да.

— И что ты сказал?

— А как ты думаешь? Тут можно было сказать только одно…

— Правда? — не веря своему счастью, спросила Таня.

— Правда. Он очень обрадовался, когда услышал, что я приведу невесту…

Дана В.
 
дядяБоряДата: Воскресенье, 29.12.2013, 07:01 | Сообщение # 249
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 434
Статус: Offline
добрый и бесхитростный рассказ.
 
ГостьяДата: Воскресенье, 12.01.2014, 12:15 | Сообщение # 250
Группа: Гости





Однокурсники-однополчане
рассказ от Ионы Дегена

Сентябрьское солнце деликатно прикасалось к лицу, розовому после ожогов. Весёлые зайчики отплясывали от орденов, по достоинству и количеству весьма не обычному для лейтенанта. Он неторопливо переваливался на костылях. До начала второй пары оставалось несколько минут. Можно было не торопиться. За три месяца после выписки из госпиталя перебитые руки ещё недостаточно окрепли для торопливости. Именно поэтому он вчера перевёлся сюда из столичного медицинского института, в котором проучился два дня. Расстояния между кафедрами там явно не соответствовали его, как он сформулировал, тактико-технической характеристике.
Всё нравилось ему в этом относительно небольшом городе. В отличие от столицы, война не оставили здесь своих следов. Студенческая группа оказалась не хуже столичной. Почти половина – фронтовики. Но с погонами только он один. В послевоенном бюрократическом бардаке застопорилась демобилизация. Жаль было терять ещё один год. Он рискнул поступить в институт, получив полуторамесячный отпуск в полку резерва офицеров бронетанковых и механизированных войск.
Студенты его группы уже поднялись в теоретический корпус по шести широким ступеням. Одинокая женская фигура в военной форме украшала площадку у двери. На расстоянии трудно было разглядеть детали. Мешало солнце, слепившее по оси улицы. И только подойдя к самым ступеням, он вдруг узнал Галю. Ту самую Галю из штаба бригады.
– Счастливчик! Боже мой! Это вы? – Галя низверглась со ступеней, раскинув руки для объятия.
Галя... Он так опешил, что неподвижно замер на костылях. Раскинутые для объятия руки девушки увяли и опустились. Галя... Он никогда не видел её так близко. Впервые она появилась в их батальоне после летнего наступления. Он был тогда младшим лейтенантом, командиром танка. Пришла вместе с гвардии подполковником, начальником штаба бригады. И оставалась там всего несколько минут. Младший лейтенант жадно смотрел на ее высокую грудь, на икры голеней, плотно обтянутые подогнанными голенищами сапог. Он мысленно дорисовывал эти красивые икры. Кто-то из ребят сказал, что Галя – подстилка начальника штаба. Он и сейчас не знал, какая у неё была должность. Писарь? Телефонистка? Подстилка начальника штаба... Конечно, это чёрт знает что! Но тогда из-под пилотки на погоны младшего сержанта падали светло-русые пряди. И вся она... И эта грудь! А он ещё не знал, что такое близость женщины.
В седьмом классе, – ему через несколько месяцев должно было исполниться четырнадцать лет, – на уроке физкультуры он вдруг увидел, что у Зины, с которой он дружил, уже не палочки бёдер, а плавно округлённые линии, словно вычерченные лекалом, а трикотажную ткань майки волшебно оттягивают два изумительных бугра. Как сладостно замирала его плоть, как тесно становилось в брюках, когда Зина, будто случайно, прикасалась к нему этими буграми! Девочки в классе созревали быстрее мальчиков. Не раз у него появлялись основания для уверенности в их доступности. Но пуританское воспитание, но непререкаемое табу запрещало ему преступить границу. Девственность недоступна и священна.
Девственность – это дар в первую брачную ночь.
Мировоззрение семиклассника не изменилось и оставалось таким же и у младшего лейтенанта.
Девственность, чистота... И вдруг – подстилка. Нечто, вызывающее презрение. Почему же он смотрел на неё с таким вожделением?
Только потом, когда она уже ушла со своим подполковником, он вспомнил, что у неё очень красивые темно-карие глаза. Светло-русая с темными глазами. «Пшённая каша с черносливом», – услышал он комментарий своего механика-водителя.
Ещё два или три раза он видел её. И всегда на расстоянии. Он был уверен в том, что она не замечает его. Но однажды осенью, когда в последний раз Галя на «виллисе» прикатила со своим подполковником в фольварк, в котором располагалась его рота, ему показалось, что она не просто посмотрела на него. Не просто. Галя многозначительно улыбнулась, словно пытаясь что-то сказать. Оказывается, она даже знает его кличку – «Счастливчик». Всё это мгновенно прокрутилось в его сознании, пока он обалдело смотрел на её левую грудь.
Не грудь была причиной его изумления. Всё было на месте. Но на левой груди рядом с медалью «За победу над Германией», которая, возможно, была ей положена, почти плашмя лежала медаль «За отвагу». Сейчас он не мог оторвать изумленного взгляда. Хотя и грудь, и перетянутая офицерским ремнём талия, и икры, уже не погружённые в подогнанные голенища, а стройные ноги в черных туфлях на венском каблуке, и каскадом ниспадающие светлые волосы, и тёмные круглые глаза, и круглое лицо, и круглый нежный подбородок – всё было на месте. Но на левой груди рядом с медалью «За победу над Германией», которая, возможно, была ей положена, почти плашмя лежала медаль «За отвагу».
Ёлки зелёные! «За отвагу»? Какую отвагу она проявила?
Ведь она даже в тылу к ремонтникам танков на пушечный выстрел не приближалась! Ведь она даже ни одного раненого не видела в своем штабе! За что же «За отвагу»? Какая отвага нужна под подполковником? Ну, дали бы ей, подстилке, «За боевые заслуги», или, как говорили в экипажах по такому поводу, «За половые заслуги»!
Возмущение и обида перехватили дыхание. Он оторвал взор от её груди, глянул на свою медаль «За отвагу» и тут же посмотрел на часы.
– Опаздываем.
– Да, надо идти. А где же твоя... а где же ваша Золотая звезда? – Спросила она, остывая от краски, залившей лицо, когда он, как загипнотизированный, смотрел на её медаль. – Вас ведь представили к званию Героя.
Он не ответил. Только неопределённо приподнял плечо. В полку резерва до него уже дошли слухи о том, что он представлен к званию Героя. Но ведь после представления прошло восемь месяцев. Опять, наверно, похерили, как и в прошлый раз.
Они вошли в аудиторию. Галя пошла вперёд по правому проходу. Студентка из его группы махала ему рукой. Славная девочка. Уже второй раз занимает для него место. Совсем ещё ребёнок. В институт поступила сразу после десятого класса. Ему и в голову не приходило, что «совсем ещё ребёнок» всего на два года моложе его.
Сразу же в начале войны, только что, окончив девятый класс, он ушел на фронт. А потом четыре года. Ранение. Госпиталь. И снова фронт. И снова ранение и госпиталь. Училище. И снова фронт. И снова ранение. После госпиталя величайший подвиг в его жизни: экстерном сдал экзамены на аттестат зрелости...
И вот он, под началом которого бывали даже тридцатипятилетние старики, сидит сейчас рядом с этой девочкой, представителем другого, следующего поколения.
Профессор-биолог начал вступительную лекцию. Знакомые слова не оставляли следа в сознании лейтенанта. Как шелест листвы, как монотонный плеск прибоя, они усиливали доминанту. Медаль «За отвагу», лежавшая плашмя на высокой груди. Ёлки зелёные! И его медаль. Как она ему досталась!
Ладно, можно не считать той атаки, когда впервые за всю войну он стрелял картечью. В боекомплекте танка было пять шрапнельных снарядов. Он приказал Васе, башнёру, на всех снарядах повернуть кольца на картечь. Немцы, обезумев от страха, вместо того, чтобы залечь, укрыться, удирали от танков вверх по пригорку. Картечь, изрыгаемая из ствола пушки, скосила несколько десятков немецких солдат. Сейчас, на лекции по биологии, он подумал, что проще было скосить их огнем танковых пулемётов. Естественно. Тогда он об этом как-то не подумал. Впрочем, не имел бы представления о том, что оно такое – картечь.
И в завершение той атаки, уже миновав городок, они настигли колонну из пяти грузовиков с боеприпасами. Болванка, выпущенная из его орудия, попала в последний грузовик, ну, может быть, прошив его, – ещё в предпоследний. А взорвались все пять машин...
Ладно, и это можно было не считать. Но в тот же день ночной бой с «пантерами». Это же чудо, что ему удалось зайти им в тыл и поджечь две «пантеры». Ведь именно его удача в ту ночь спасла батальон от разгрома.
Ладно, и это можно не принять во внимание. Но на следующий день, когда бригаду уже вывели из боя, когда три танка его взвода мирно стояли в фольварке под старыми грушами, и до следующего наступления можно было забыть про войну, на артиллерийскую позицию стрелковой дивизии по широкому льняному полю из леса попёрли тридцать «пантер». А это уже не в их полосе. Несчастные артиллеристы бросили свои куцые полковые пушки, снаряды которых для лобовой брони «пантер», что дробинка для носорога. И генерал-майор, командир дивизии, чудак усатый, не на «виллисе», а на тачанке прискакал к ним и, размазывая слёзы по грязным щекам, взмолился: «Братцы, остановите танки! Всех к Герою представлю!».
А воевать уже ох как не хотелось. И вообще смех – три «тридцатьчетверки» против тридцати «пантер»! Но над массивным каменным забором возвышались только башни «тридцатьчетверок», не замеченные немцами. И «пантеры» уже поравнялись с ними и подставили свои бока. И взвод уничтожил восемнадцать «пантер». А когда уцелевшие танки развернулись и стали драпать, чтобы скрыться в лесу, к пушкам вернулись артиллеристы и подбили ещё шесть машин. Слабая кормовая броня была по зубам их снарядам. И ещё пять танков из шести, оставшихся без удравших экипажей, подожгли, обложив их соломой, набежавшие пехотинцы. Только одну «пантеру» лейтенанту удалось отбить от озверевших солдат. Целый день он ездил на ней вокруг фольварка, пока не забрали и не увезли в тыл.
Он не знал, к какой награде его представили за эти бои. Но когда недели через три в бригаду вручать награды приехал сам командующий фронтом, прошёл слух, что генерал армии прибыл потому, что Счастливчику будут вручать Золотую звезду Героя...
И вот построение награжденных. Командование бригады. Каких-то два чужих генерал-майора.
Красивый и симпатичный генерал армии Черняховский вручил ему орден «Отечественная война» за прошлое наступление. Продолжалось вручение. Вот уже вызываются награжденные орденом Красной звезды. Вот уже медалью «За отвагу».
И вдруг он услышал свою фамилию. Какое-то неуставное шевеление, какое-то подобие ропота прошло по построению награждённых. И это и ошарашенный вид лейтенанта, который только что так чётко печатал строевой шаг, получая орден, а сейчас шагавший как-то неуверенно, словно сомневаясь, его ли назвали, объяснило командующему, что произошло нечто неожиданное, непредусмотренное. Он вручил медаль и, пожимая руку, улыбнувшись, сказал: «Ну, гвардии лейтенант, вы сегодня решили забрать у меня все награды».
Построение расходилось без обычного в таких случаях оживления, без шуток, без взаимных поздравлений.
Даже танкисты из первого и третьего батальона, которые никогда не видели лейтенанта и, как он считал, не имели о нём представления, были подавлены полученной им пощёчиной.
Тогда, после третьего своего наступления в бригаде, он ещё не знал, что стал личностью легендарной.
О нём говорили: «Заговоренный». Кто-то сказал: «Счастливчик».
Так и прилипла к нему эта кличка. Еще бы не счастливчик!
Отдельная гвардейская танковая бригада была бригадой прорыва. В начале наступления она должна была прогрызть оборону противника. Потом в прорыв входили подвижные соединения – танковые и механизированные корпуса. Бывало, что бригаду уничтожали полностью ещё до того, как она успевала осуществить прорыв. Случалось, что несколько танков оставались до следующего наступления. Ребята, которые оставались в живых после шести-семи атак, считались невероятно везучими. А сколько раз по шесть-семь атак было у него в трёх наступлениях? В фольварке под старыми грушами он воевал уже на четвертой машине. Первую подбили. Две сгорели. Он отделывался только лёгкими ожогами и пустяковыми ранениями. Даже не обращался в санвзвод. Лечился у батальонного фельдшера. Отсюда и прозвище.
Он шёл к своему танку. Обида давила на плечи, на спину тяжелее восьмидесятикилограммового ящика со снарядами.
«Счастливчик» – окликнул его командир батальона. Под ивой, с ветвями, свисающими до самой земли, как в шалаше на траве лежал гвардии майор...
Только сейчас до лейтенанта дошло, почему комбат прикинулся больным и не пошёл на построение. Его тоже выкликнули среди награждённых медалью «За отвагу». Конечно, он не подбил ни одного танка. Даже ни одного немца не убил. И отваги, можно сказать, никакой не проявил. Но ведь комбат. Задачу батальону поставил. командовал подразделениями по ходу боя.
И вообще.
А батальон задачу не только выполнил, но даже перевыполнил благодаря тем самым восемнадцати «пантерам». Ну, пусть не орден «Александра Невского», но хоть «Красную звезду» гвардии майор мог получить.
– Покажи-ка мне медаль. Красивая вполне. И главное – совсем танкистская. – Комбат ткнул пальцем в изображение танка на лицевой стороне медали. Забавно, что танк этот – «Т-28» прекратили выпускать сразу после финской войны. Тяжёлая машина с тремя пушечными башнями. А сейчас «царицей полей» была «тридцатьчетвёрка». И медаль она бы украсила.
– Вот так, Счастливчик. Это тебе мой бывший заместитель подосрал. Ну, и мне заодно.
– Но ведь он был тогда неправ во время нашей ссоры, мародёр проклятый.
Майор горько улыбнулся:
– «Неправ? А ты права или правды ждал от этого негодяя? Далеко он пойдёт. Его уже назначили заместителем командира отдельного тяжелотанкового полка по политчасти. Далёко пойдёт эта мразь. Но ты не тужи. Медаль самая что ни есть танкистская. И солдатская. Я, например, буду гордиться ею. Такую медаль может получить только воин, только отважный.
Профессор-биолог что-то рассказывал о единстве и взаимодействии в органическом мире. Но его слова трансформировались в слова майора: «Такую медаль может получить только воин, только отважный». А там, в нескольких рядах впереди сидела Галка, и на её ещё совсем недавно такой вожделенной груди лежала вот эта самая медаль. За блядство.
Через несколько дней они снова встретились на лекции. Галя была всё в той же английской суконной гимнастерке. Но на грудь уже не давила медаль «За отвагу», ни даже «За победу над Германией»...
Они учились на разных потоках. Изредка встречались на общих лекциях. Издалека раскланивались. Раза два-три перекинулись парой ничего не значащих фраз. Всё же больше, чем за восемь месяцев его пребывания в бригаде. Тогда он и близко к ней не подходил.
В ноябре его демобилизовали. Не стало офицерского пайка, который он получал в продпункте. Взамен – в день пятьсот граммов глиноподобного хлеба. Он съедал его с солью в один присест. Иногда с луком, если удавалось достать. А если прибавлялось еще подсолнечное масло, то это уже было пиршество.
Зарплата гвардии лейтенанта уменьшилась до пенсии инвалида. У большинства студентов их группы и этого не было.
Поэтому в день получения пенсии у группы улучшался рацион. Со второго семестра он стал получать повышенную стипендию. Ничтожная разница тратилась на книги. Но это уже потом. А сейчас, с наступлением зимы жизнь сделалась невероятно трудной.
Самым страшным был гололёд. Из-за него часто приходилось пропускать лекции. В аудиториях и в общежитии сохранялась температура для скоропортящихся продуктов. Правда, в общежитии изредка удавалось согреться.
Как-то среди бела дня они своровали деревянные ворота. Он не мог помочь ребятам нести их. Компенсировал тем, что вышагивал на костылях впереди и командовал встречным милиционерам: «Посторонись!». И они сторонились.
Зато в общежитии он сапёрной лопаткой, – другого инструмента не оказалось, – разделал ворота на дрова.
Весёлый вечер у кафельной печки. Погреться пришли из других комнат. Студентка второго курса, умница, но некрасивая и нескладная, смешила анекдотами. А потом, не то всерьёз, не то в шутку сказала: «Только и слышишь – изнасиловали, изнасиловали. Я вот в два часа ночи специально мусор выношу. И никто меня не насилует».
Весна началась весело, неожиданно. Заблестели ручейки вдоль тротуаров. В молодую зелень нарядились каштаны. Он шёл уже с палочкой. Не прибегал к костылям даже при обострении болей.
В конце апреля на общей лекции он ахнул, впервые увидев Галю не в гимнастерке, не в шинели, а в платье. Простое синее платье, сшитое по фигуре. Ёлки зелёные! Как она хороша!
Галя улыбнулась, или это ему только показалось, так же многозначительно, как тогда, осенью, когда она прикатила на «виллисе» со своим подполковником. После лекции на улице студенты радостно расхохотались, став свидетелями забавной сценки: один из многочисленных мужчин, оглядывавшихся на Галю, загляделся и грохнулся головой о столб...
Девятого мая фронтовики надели ордена, у кого были, и медали. Галя явилась в гимнастерке. Медалей на ней не было.
Обычный рабочий день. Не праздничный. Он вспомнил, как в прошлом году в госпитале после радостной ночи, когда по радио сообщили о Победе, наступило тяжёлое чёрное утро похмелья, плач по бесчисленным жертвам, плач по искалеченной юности. Может быть, это действительно не праздник? Но он сменил орденские планки на тщательно вычищенные ордена. Непразднуемый праздник...
Радостно и смущённо принимал он поздравления однокурсников. Радостно поздравлял фронтовиков.
Галя дождалась своей очереди, подошла и крепко поцеловала его в губы. Он опешил, не зная, как отреагировать на этот внезапный, желанный и вместе с тем запретный поцелуй.
– Поздравляю вас, Счастливчик, – сказала Галя, – и благодарю. Никто на нашем курсе не сделал для победы столько, сколько сделали вы. Дайте я ещё раз вас поцелую.
Ёлки зелёные! Такую прелесть, такие мягкие нежные губы подполковник целовал широкой щелью рта, от которого отваливалась базальтовая челюсть! А кто до подполковника?
Как его тянуло к Гале! Доступность. Никакого табу. Но вместе с тем и отталкивало брезгливое чувство. Он не понимал, как мужчины могут удовлетворяться так называемой любовью проституток.
На третьем курсе его представили к Сталинской стипендии. Но в партийных верхах вспомнили несколько его выступлений, которые посчитали фрондой, хотя выступления были вполне просоветскими, просто принципиальными, не втекающими в общее русло. Директору института всыпали за представление недостойной личности. Слух дошел до студентов. Курс возмутился. А Галя просто бушевала. Никто не ожидал такой бурной реакции от выдержанной, спокойной Гали. Она кричала, что снова из-за каких-то недостойных политработников его лишают заслуженной награды. Всей своей группе она рассказала подробности награждения его медалью «За отвагу». Она вопрошала, кипя, где его Золотая звезда Героя, к которой его представляли дважды? Кто больше его достоин такой награды?
– Выходит, ты его знала на фронте? – спросил ее однокурсник.
– Конечно. Мы были в одной бригаде. Вся бригада знала Счастливчика. Такое у него было прозвище. А мне он понравился с первого взгляда. Тогда он ещё не был таким знаменитым.
Слух о Галином выступлении разнёсся по всему институту. Естественно, он докатился до инстанций, в которых всё рассказанное ею было давно занесено в досье. А сосед по комнате в общежитии спросил:
– Так ты, выходит, знал Галку еще в бригаде?
– Нет.
– Ну, как же нет, если она описывала мельчайшие подробности всех твоих боёв?
– Не знал. Я не знал даже всех танкистов, прошедших через наш батальон. Шутка ли – двадцать один танк! В каждом пять человек. После первой же атаки оставалась половина. Прибывало пополнение. Пойди, узнай всех.

– Чего ты темнишь? Мы что, слепые? Все на курсе догадываются, что в прошлом у вас были какие-то отношения.
– Бред. Никаких отношений не было. Галю я не знал.
И этот разговор кругами разошёлся по курсу и достиг Галиных ушей.
На курсе его любили. За готовность прийти на помощь товарищу, не ожидая просьбы. За то, что отстаивал свою позицию даже тогда, когда это вызывало неудовольствие власть предержащих.
На последнем курсе наступил сезон женитьб и замужеств. В Галиной группе появился новый студент – капитан медицинской службы. Во время войны, не успев получить диплома, он попал на фронт зауряд-врачом. Сейчас он официально кончал институт. Вскоре он женился на Гале. Трудно было понять, то ли он попал в Галину группу, уже будучи её суженным, то ли стал им, попав в Галину группу.
Началась последняя экзаменационная сессия. Как и обычно, он готовился к экзаменам не только по учебникам и конспектам, но и по монографиям. Отлично, как и все предыдущие, сдан последний экзамен.
На выпускном вечере он вспомнил фронтовую встречу последнего военного Нового года. Ёлки зеленые! Сколько они тогда выпили! Сейчас, пожалуй, он выпил не меньше.
Уже были провозглашены все официальные и полуофициальные тосты. Время от времени возникали «междусобойчики»: подходили друг к другу и выпивали за что-нибудь неофициальное, сугубо личное. Дежурный центр караулил в его охмелевшем мозгу. Огни гирлянд плясали перед его глазами. Но дежурный центр трезво сообщал, что огни неподвижны.
Два диплома с отличием. Первый – по окончанию танкового училища. И до училища он убивал. Но диплом с отличием удостоверил, что он стал профессионалом.
В течение восьми месяцев он с честью доказал свой профессионализм. «Hic locus est, ubi mors gaudet succurrere vitae posse» («Здесь место, где смерть радуется возможности прийти на помощь жизни»). Он тщетно силился вспомнить, где была высечена эта надпись. На фронтоне анатомички какого-то университета. Какого? Нет, он все-таки здорово пьян. Не важно. Важно то, что второй диплом с отличием он, стольких убивший, получил, чтобы помогать жизни. Он будет врачом!
С рюмкой в руке к нему подошёл капитан медицинской службы. Они не были знакомы. Сейчас он не мог вспомнить, здоровались ли они при очень редких встречах.
– Счастливчик, прости, Галя сказала, что так тебя звали в бригаде. И прости, что обращаюсь к тебе на ты. Понимаешь, я хоть не командовал танковой ротой, но полвойны прослужил хирургом в полковом медицинском пункте. Тебе не надо объяснять, что это такое. Так вот, Счастливчик, я хочу поблагодарить тебя и выпить за твое здоровье. – Увидев его недоуменный взгляд, капитан продолжил:
– Будет тебе. Не притворяйся. Ты отлично знаешь, о чём идёт речь. Я пью за настоящего мужчину, за джентльмена. Галка рассказала мне абсолютно всё. И о начальнике штаба. И о том, что она втюрилась, впервые увидев тебя, младшего лейтенанта, ещё не известного в бригаде.
– Но у меня даже представления об этом не было! И вообще я не знаю, о чём ты говоришь.
– Будет тебе. Может быть, ты действительно не знаешь, что она втюрилась. Но она очень красочно рассказала, как ты посмотрел на её медаль «За отвагу». После этого она хотела выбросить эту медаль. Во всяком случае, никогда больше её не цепляла. И не нацепит. Но причём здесь всякая херня? Я подошёл выпить за тебя, за мужчину, который не только не намекнул о Галкином прошлом, не только словом не обмолвился о том, что у него болело, но даже глазом не повёл. Будем!
– Не знаю, о чём это ты, но будь здоров! – Он удивился, увидев рядом с собой Галю в обтягивающем фигуру чёрном бархатном платье. Ёлки зелёные! Округлая, обтекаемая. Ну и Галка! И глаза её казались такими же бархатными и черными, как платье.
Она наклонилась и гладкими теплыми руками охватила его шею.
– Родной ты мой человек! Дай я на прощанье тебя поцелую!
 
дядяБоряДата: Понедельник, 27.01.2014, 06:04 | Сообщение # 251
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 434
Статус: Offline
жизненная история, так и просится на экран...
 
МарципанчикДата: Понедельник, 27.01.2014, 15:20 | Сообщение # 252
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 340
Статус: Offline
вижу многим рассказы, вернее жизненные истории, нравятся...тогда ещё один:

Зять секретаря обкома

Это - история с продолжением. У продолжения тоже должно быть продолжение. И даже окончание, но я его не знаю.
Девочка четырнадцати лет поступила в нашу клинику для оперативного удлинения бедра. Смазливая круглолицая девчонка с большими синими глазами, слегка вздернутым носом и пухлыми губами небольшого рта. Длинная больничная рубаха не скрывала оформляющейся или даже уже оформившейся девушки, хотя лицо все еще принадлежало ребенку. В трехлетнем возрасте Галя перенесла туберкулез тазобедренного сустава. Следствием этого процесса было укорочение ноги на четырнадцать сантиметров и неподвижность в тазобедренном суставе. Красивая девочка была хромоножкой.
Кончался 1952 год. Я заведовал карантинным отделением на тридцать пять коек, частью большой детской клиники ортопедического института. Мой босс, профессор-ортопед с мировым именем, маленькая седовласая еврейка, поступила, надо полагать, опрометчиво, назначив меня, молодого врача, заведовать карантинным отделением. Из большого коллектива, в котором есть младшие, да и старшие научные сотрудники, выбрать молодого врача заведовать карантинным отделением, такой важной частью клиники! Где логика? Как тут было не обвинить профессора в том, что евреи протаскивают своих людей. В общем, заговор жидо-массонов.
Только через месяц предстояло официально узнать о врачах-отравителях. Но уже сейчас атмосфера была перенасыщена спрессованной ненавистью. Чувствовалось, как тебя отторгают, хотя твоя полезность очевидна, и в ней не сомневаются даже отвергающие. Я задыхался наяву, как в ночном кошмаре, когда кто-то или что-то сжимает горло. И главное – за что?
Описание истории болезни поступившего в клинику ребенка было делом ответственным. Босс придиралась к каждой букве. От меня она требовала, чтобы история болезни была написана не менее медицински грамотно, чем классическое руководство по ортопедии. Более того, она придиралась даже к каллиграфии. Но ответственность становилась просто невыносимой потому, что за твоей спиной и даже за спиной босса ежесекундно ощущалось невидимое присутствие прокурора. Ты превращался в жидкость, сжимаемую многотонным поршнем в цилиндре, из которого нет выхода не только капле – молекуле.
Галя не разрешала осмотреть себя. Бывает. Девочка может стесняться молодого врача. Я обратился к коллеге, ординатору-женщине, и попросил ее заняться новой пациенткой. Но женщина-врач тоже не могла уговорить Галю обнажиться. И это бывает. В таком возрасте, когда периоды странного состояния еще нечто непривычное, девочки особенно стеснительны. Подождем.
Прошло три дня. История болезни все еще оставалась не описанной. Коллега постоянно натыкалась на грубость и негативизм новой пациентки.
Я как раз собирался поговорить с Галей и объяснить ей, что это уже чрезвычайное происшествие, когда ко мне подошла дежурная сестра и молча вручила свернутый вчетверо лист бумаги.
- Что это?
- Вот видите, как вы неправы, когда ругаете нас за то, что мы читаем переписку детей.
- Каждый ребенок - это личность, а перлюстрация писем дело, по меньшей мере, неприличное, - высокопарно изрек я, в глубине души удовлетворенный своим благородством.
- А вы все-таки прочитайте.
В словах сестры послышалось что-то, заставившее меня взять записку. Но я все еще колебался, прочитать ли ее.
- Там, внизу, Гале принес передачу молодой человек, Герой Советского Союза. Галя говорит, что это ее двоюродный брат.
- Ну и что?
- А вы прочитайте. Тогда поймете, почему она не дает описать себя.
Это меняло положение. Я развернул записку и прочитал: "Ванечка! Я не знаю, что делать. Кажется, ты был неосторожен, и я беременна. Один выход - покончить жизнь самоубийством".
Этого нам не хватало!
Профессор молча прочла записку. Лицо ее оставалось бесстрастным, как у профессионального игрока в покер. Только красные пятна на лбу и на щеках выдали ее состояние. По пути в карантинное отделение она приказала мне вызвать гинеколога.
В палате профессор подошла к Галиной кровати, извлекла из кармана халата сантиметровую ленту и угломер, села на табуретку и, посмотрев на меня, сказала:
- Записывайте.
Галя судорожно вцепилась в одеяло.
- Послушай, девочка, - начала профессор, подавляя эмоции, - сотни детей месяцами ожидают очереди на операцию, нередко упуская благоприятные для лечения сроки. По протекции ты попала сюда без очереди. Ты занимаешь койку несчастного ребенка, у которого нет влиятельного отца. Четыре дня ты лежишь не обследованная в то время, когда ребенок без протекции ожидает своей очереди.
- А мне наплевать на ребенка без протекции и вообще на всех.
Желваки напряглись под морщинистой тонкой кожей на лице профессора:
- Выписать!
Профессор встала и быстро направилась к выходу.
- Ну, хорошо. Можете осматривать. - Галя выпустила из рук одеяло.
Я посмотрел на босса. Она утвердительно кивнула и вышла из палаты.
За всю свою долгую врачебную практику я ни разу не встречал подобного бесстыдного и вызывающего поведения пациентки. Я осматривал бывалых женщин, даже профессиональных проституток, но, ни одна из них не демонстрировала такой провокативности, как эта четырнадцатилетняя девчонка. В ту пору молодой врач, я чувствовал себя не просто неловко. Максимальным усилием воли я должен был скрыть свое потрясение и записать историю болезни, не показав, как мне противно это существо.
Галю явно расстроила моя бесстрастность.
- Ну, подождите. Я еще дам вам прикурить!
Она сдержала свое обещание. Консультация гинеколога не понадобилась. У Гали началась менструация.
К концу карантинного срока профессор прооперировала ее. Из операционной Галю отвезли уже не в карантин, а в отделение. Слава Богу, я избавился от нее.
Пластическая операция удлинения бедра не ограничивалась работой хирургов в операционной. До сращения костных сегментов пациент лежал со скелетным вытяжением, что, конечно, не удовольствие. Но сотни детей старшего возраста сознательно переносили послеоперационное состояние, понимая, что это путь к избавлению от инвалидности или к уменьшению хромоты.
Галя "давала нам прикурить". Время от времени она исторгала душераздирающий вопль, не похожий ни на что существующее в природе. От этого вопля у мальчика в четвертой палате начинался эпилептический приступ, двенадцать малышей в седьмой послеоперационной палате горько рыдали, и сестра, у которой кроме этой палаты были еще две, безуспешно старалась успокоить малышей, чтобы успеть выполнить назначения, врачи в ординаторской вздрагивали и прекращали работу.
На ординатора своей палаты Галя не реагировала. Только босс и, как ни странно, я могли на время прекратить издевательства этой дряни. Поэтому в самый неожиданный момент меня могли вызвать в клинику из карантинного отделения и даже из моего жилища, находившегося в здании института.
Утром 13 января 1953 года по радио сообщили о врачах-отравителях. Профессора еще не причислили к компании убийц в белых халатах, и, тем не менее, выглядела она ужасно. Не знаю, как выглядел я, погруженный в атмосферу подозрительности и почти нескрываемой ненависти. Именно в это время произошло...
Однажды, когда очередной Галин вопль потряс клинику, я сидел в кабинете профессора, отделенном от ординаторской только портьерой. Профессор прервала экзамен и, сопровождаемая мною, направилась к выходу.
В коридоре у входа в Галину палату стоял парень с четырьмя рядами ленточек орденов и медалей и Золотой звездой Героя на отлично сшитом темно-синем пиджаке.
Карантинное отделение и клинику разделяла лестничная площадка. Это тоже препятствовало распространению детских инфекционных заболеваний. Врачи из других отделений приходили в детскую клинику крайне редко, да и то снимали свой халат и надевали халат, который вручали им у входа. А тут пришедший с улицы человек посмел войти вообще без халата.
Я ждал, что босс сейчас взорвется, как и обычно, когда натыкалась на любое нарушение, угрожавшее здоровью наших пациентов. Но она не успела произнести ни слова.
- Кто вам разрешил издеваться над больными? Вы что, тоже из банды убийц в белых халатах? Что, Галя тоже стала жертвой еврейского заговора?
Профессор молчала. Только красные пятна выступили на внезапно побелевшем лице.
- Немедленно оставьте клинику. - Не знаю, как мне удалось произнести эту фразу спокойно.
- А ты чего гавкаешь, еврейчик? К тебе кто обращается?
Он был выше меня. Правая рука, схватившая ворот его пиджака, была на уровне моего лица. Левой рукой я сграбастал брюки, плотно охватывавшие зад героя. Так я прошел до самого выхода, не ощущая ни его веса, ни сопротивления. Шесть ступенек промежуточного марша преодолел, вися на нем. На площадке я остановился и изо всей силы ударил его ногой ниже спины. Он упал с лестницы, не без усилий поднялся и, глядя вверх, пригрозил:
- Ну, ты еще у меня поплачешь, жидовская морда!
Я ринулся вниз, но он, естественно, оказался быстрее меня и как был без пальто и без шапки выскочил из вестибюля.
Босс укоризненно посмотрела на меня и покачала головой.
Я вошел в палату. Галя лежала напуганная, тихая. По-видимому, кто-то из ходячих детей рассказал ей, что произошло в коридоре. Я почему-то заговорил шепотом:
- Напиши своему, так называемому двоюродному брату, что, если он еще раз появится в клинике, я его убью. Понимаешь? Убью. Меня не страшат последствия. Убью. И еще. Если до конца пребывания здесь ты посмеешь завопить, я пойду на более страшное преступление, чем убийство подонка. Я немедленно сниму вытяжение. А ты понимаешь, чем это тебе грозит.
Она с ужасом смотрела на меня. Конечно, я не был способен повредить больному. Но мой шепот звучал так правдоподобно и угрожающе, что она поверила. В клинике наступил покой.
Не понимаю, почему этим инцидентом не воспользовался директор института, ненавидевший меня даже больше, чем моего босса. Может быть, помня, как я попал в институт, он решил, что действительно могу его убить? Не воспользовался такой возможностью!
"Двоюродного брата" в институте я больше не встречал. А после того, как Галю выписали, вообще постарался вытравить из памяти и эту историю и все, что ей предшествовало.
Прошло три года.
Старшей сестрой детской костнотуберкулезной больницы, в которой я работал ортопедом, была миловидная юная женщина. Отношение Лили к больным детям было не службой, а служением. Такими я представлял себе сестер милосердия, аристократок времен осады Севастополя или Порт-Артура.
Как-то сказал ей об этом. Лиля грустно улыбнулась:
- Странно, что жизнь не стерла с меня до основания признаков осколка империи.
Она добавила, видя, что до меня не дошел смысл метафоры:
- Мама - графиня из рода Нарышкиных. Отец был просто советским интеллигентом. Советским по определению, а интеллигентом сделала его мама. Увы, я не унаследовала даже его менее чувствительной кожи.
Глаза её стали еще более грустными, чем обычно.
Не скрою, я был польщен такой неосторожной откровенностью, весьма опасной в ту пору. Но, конечно, следовало сменить тему. Вернулись мы к ней спустя несколько месяцев, когда в беседе о поэзии выяснилось, что Лиля знает и любит запрещенного Гумилева. И об этом она не побоялась рассказать.
Я не знал, замужем ли Лиля, есть ли у нее семья. Все свое время она посвящала больным детям и больничным делам. Спросить ее о семье мне, не знаю почему, казалось не тактичным, хотя с любой другой сотрудницей больницы я мог запросто заговорить об этом.
Наступило лето. Однажды из окна ординаторской я увидел во дворе мальчика лет семи-восьми, которого раньше никогда не встречал, но который, тем не менее, показался мне очень знакомым. Я смотрел на него, пытаясь понять, откуда этот эффект уже виденного.
Из административного корпуса вышла Лиля. В руке бутерброд. Она поправила на ребенке аккуратную, но изрядно поношенную курточку, усадила его на скамейку, дала ему бутерброд. Я вышел во двор и присоединился к ним.
Мальчика звали Андрей. Он жил у бабушки в российской глубинке. Интеллигентный, воспитанный, любознательный, но не назойливый. Он сразу отозвался на мужскую ласку. Чувствовалось, что ребёнок ее лишен. На лето Лиле удалось устроить его в лагерь рядом с больницей. Это будут два счастливых месяца общения с сыном. Она живет в сестринском общежитии. Три года в очереди на комнату в коммунальной квартире. Обещают. А пока Андрюшка должен жить у бабушки в России, хотя графиня тоже ютится в развалюхе. Но все-таки не в общежитии.
Андрюша съел бутерброд и ушел на спортивную площадку, пустовавшую в эту пору дня. С увлечением он набрасывал плотные резиновые кольца на колышки, не слыша Лилиного рассказа.
- В восемнадцатилетнем возрасте я окончила медицинское училище и поступила на работу в военный госпиталь. Мне очень хотелось стать врачом. Но пенсия за погибшего на войне отца и скудный заработок мамы оказались слабой материальной базой. Три года тому назад закончилась война. А среди раненых на маневрах и учениях, среди больных все еще лежал пациент со времен войны. Шутка ли, три года! Не раненый. Военный летчик с переломом трех поясничных позвонков и параличом нижних конечностей. В последние дни войны он был вынужден посадить подбитый штурмовик на шоссе, врезался в телеграфный столб - и вот результат.
Вы как-то похвалили меня, сказали, что я отлично массирую конечности детей. Вы не единственный. Говорили, что я рождена быть массажисткой.
Невропатологи считали, что у летчика только тяжелейшая контузия, что спинной мозг анатомически не поврежден. Говорили, что сейчас состояние летчика значительно лучше, чем даже год назад. Каждую свободную минуту я посвящала этому несчастному человеку. Я массировала его ноги, занималась с ним лечебной физкультурой. Вскоре появились первые результаты - активные движения в тазобедренных суставах. В течение года почти полностью восстановилась функция ног. Он уже ходил с помощью костылей.
Понимаете, год общения с одиноким человеком, мне шел только девятнадцатый год, романтика, он окружен славой, Герой Советского Союза.
Андрюша пять раз подряд не набросил кольца на колышек. Брови его сердито сблизились, и я тут же понял, откуда мне знакомо его лицо.
- Короче, мы полюбили друг друга.
- Нет ничего удивительного в том, что Иван полюбил вас. Но вы?
Лиля, все время говорившая как бы в пространство, вдруг повернулась ко мне полная удивления.
- Откуда вы знаете?
- Продолжайте. Я потом объясню.
Лиля явно колебалась, но после непродолжительной паузы снова заговорила, уже не в пространство, а вопросительно глядя на меня.
- Не знаю, что вам известно. Только должна сказать, что это была удивительная любовь. Вообще-то я была ещё девочкой без малейшего опыта. А он... вы простите меня... он еще не был мужчиной. Казалось бы, паралич тазового пояса должен был пройти раньше паралича ног. С мышцами так и произошло, но... в общем, вы меня понимаете... Мышцы его ног явились результатом моего умения. И даже неумелая я... ну, в общем... я сделала его мужчиной.
Я забеременела. У меня не могло быть никаких сомнений. Ведь мы так любили друг друга! Будущее казалось прекрасным. Он выписался из госпиталя. Мы приехали в его город. Нам дали роскошную квартиру. Нашим соседом по площадке был секретарь обкома партии. Родился Андрюша. И вдруг Иван стал совершенно другим человеком.
У секретаря обкома дочка, еще совсем ребенок, болевшая туберкулезом тазобедренного сустава. Я не понимаю, как он мог... Я взяла Андрюшу и уехала к маме. Наше материальное положение было ужасным.
- Но ведь вы получали алименты на Андрюшу.
- Нет. Мы не были расписаны. А он не присылал. Даже не интересовался своим ребенком. Впрочем, я бы у него не взяла. Не знаю, что произошло с человеком.
Лиля замолчала. Андрюша оставил кольцеброс и сел на колени матери, охватив руками ее шею. Мы прекратили разговор. Только на следующий день Лиля услышала о моем общении с Галей и "двоюродным братом" Иваном. Вот, собственно говоря, и все.
Начиная рассказ, я предупредил, что у этой истории есть продолжение.
Моей жене понадобилось демисезонное пальто. Его можно было купить в магазине женской одежды. Но готовые пальто покупали очень редко. Продукция "лучших в мире" фабрик годами пылилась на плечиках в магазинах, или валялась на складах, потому что годилась только для огородных пугал. Можно было, правда, купить ткань и частным образом пошить пальто. Но достать желаемый или просто приличный отрез было случаем, вероятность которого не превышала вероятности крупного выигрыша облигации внутреннего займа. Не следовало, конечно, пренебречь даже такой вероятностью, и мы с женой отправились в самый большой и самый фешенебельный магазин тканей на центральной улице города.
Я впервые был в этом двухэтажном магазине. Стойки из полированного дерева. Красивый паркет. Мраморные колонны и лестницы. Огромные зеркала. Красавицы продавщицы - все как одна. Горы всевозможных тканей. Кроме хороших. А молодой красивой женщине хотелось купить нужную ткань и пошить достойное пальто. Ни с чем мы направились к выходу.
Да, забыл сказать. Поднимаясь на второй этаж, когда мы были на промежуточной мраморной площадке, огражденной массивной балюстрадой, в раскрытой двери кабинета директора магазина я увидел Ивана, сидевшего за большим письменным столом. Мне показалось, что он тоже заметил меня. Я имел неосторожность сказать об этом жене, направляясь к выходу. Она знала историю с "двоюродным братом" и была знакома с Лилей.
- Зайди к Ивану и попроси у него отрез, - сказала жена. Я посмотрел на нее с недоумением.
- Ты забыла, что я сбросил его с лестницы? Кстати, сейчас я об этом жалею. Я не имел представления о том, что у него была тяжелая травма позвоночника.
- Именно поэтому зайди к нему и попроси отрез.
Странная логика у женщин. Что-то вроде этого я сказал, пытаясь упрочить свою оборонительную позицию. В ответ услышал, что не только врач, но даже профессиональный психолог-мужчина в подметки не годится рядовой женщине, печенкой ощущающей то, что называется психологией.
Обсуждая эту теоретическую проблему, мы незаметно преодолели лестничный марш и оказались перед открытой дверью кабинета директора магазина. В проеме, сияя доброжелательной улыбкой, стоял Иван. Строгий темно-серый костюм. Золотая звезда Героя на лацкане пиджака.
- Разыскиваете что-нибудь, доктор? - Чуть ли не подобострастно спросил он.
Стараясь не заикаться, я объяснил, что мы хотели бы купить отрез на демисезонное пальто. Хозяин широким жестом руки пригласил нас в кабинет и закрыл за нами дверь.
- Садитесь, пожалуйста. - Он указал на два удобных кресла, а сам уселся в капитальное сооружение наподобие трона по другую сторону стола. У меня появилась примерно пятиминутная передышка, пока Иван обсуждал с женой проблемы пальто. Он открыл массивный сейф и извлек из него отрез светло-кофейного сукна. Мне следовало догадаться, что это нечто исключительное, даже не заметив, как у жены заблестели глаза.
- Такой вам подойдет? - Спросил Иван.
Жена утвердительно кивнула. Вероятно, у нее не было слов.
- К сожалению, этот я не могу вам дать. Он приготовлен для жены первого секретаря Ленинского райкома. Но зайдите, - он закрыл сейф с драгоценной тканью, - скажем, через неделю, и вы получите точно такой же отрез.
Жена искренне поблагодарила его. Я тоже пробормотал что-то наподобие благодарности. Он встал, чтобы проводить нас до двери. Я почувствовал, что могу испортить всю обедню. Но подлый характер вырывался из меня, как река из берегов во время наводнения.
- Простите за тот инцидент. Я не знал, что у вас была тяжелая травма позвоночника. Надо было просто ограничиться тем, чтобы навесить вам пару фонарей под глазами.
Он рассмеялся.
- Вы можете! Мне о вас рассказали. Кстати, откуда вы знаете, что у меня сломан позвоночник?
- Я работаю с Лилей.
Наступило молчание. В глазах жены зажглись светофоры, предупреждающие и приказывающие немедленно покинуть кабинет. Но меня уже занесло.
- А сын у вас замечательный.
- Это не мой сын, - угрюмо пробурчал Иван.
- Господи, какое же вы дерьмо! Да простит меня дерьмо за это сравнение. Ведь вы похожи, как две капли воды! С Лилей мы заговорили о вас только потому, что я узнал вас в Андрюше.
Мы вышли из кабинета. Всю дорогу до дома жена справедливо распекала меня.
- Если сейчас кто-нибудь подойдет к тебе, ткнет в твою палку и скажет "А ведь ты хромаешь", ты что, перестанешь хромать? У человека должно быть чувство меры даже тогда, когда он воюет со злом.
Что я мог сказать?
Через неделю жена получила желанный отрез. Иван передал мне привет. А спустя несколько дней он внезапно появился в больнице с игрушечным грузовиком, в кузов которого можно было усадить Андрюшу. Его приход для Лили был значительно большей неожиданностью, чем для меня. Я ей не рассказал о свидании с Иваном. Лиля встретила его спокойно, сдержанно, даже можно сказать - равнодушно.
Трудно описать радость Андрюши. В знак благодарности он деликатно уделил грузовику несколько минут. Все остальное время не отходил от Ивана. Надо было видеть, как он смотрел на Золотую звезду! С какой гордостью он сидел на коленях своего отца! И не просто отца - Героя!
Перед уходом Иван зашел ко мне в ординаторскую, из окон которой я наблюдал за сценой на садовой скамейке.
- Доктор, найдется у вас что-нибудь выпить?
- Подождите. - Я заскочил к Лиле в "каптерку" и попросил у нее двести граммов спирта. Лиля отливала спирт в пузырек и возмущалась тем, что я ограбил ее, забрав недельную норму. Я привык к выражениям подобного недовольства и спокойно попросил ее принести два соленых огурца.
- Ну, знаете, этому просто нет названия! - Возмутилась Лиля и отправилась в кухню.
Я разлил спирт в два стакана.
- Развести? - Спросил я, показав на его стакан.
- Не надо.
Мы чокнулись, выпили, закусили соленым огурцом. Помолчали. Иван отвернулся и сказал:
- Подлая жизнь!
Я не отреагировал. Я вспомнил, как он кричал "Жидовская морда!". Напомнить ему? Зачем? Даже командуя десятью танками, а фактически двенадцатью, я не сумел победить фашизма. Что же я могу сделать сейчас, безоружный? Он посмотрел на меня. Я молчал, откинувшись на спинку стула.
- Подлая жизнь, - повторил он. Андрюшка действительно мой сын. Понимаете?
- Есть вещи очевидные. Даже понимать не надо.
- Андрюша мой сын. А эта сука вообще не беременеет.
Ни разу, ни у него в кабинете, ни сейчас не упоминалось Галино имя.
- Терпеть ее не могу! Зато вы заметили, каких девочек я подобрал себе в магазин?
Я не ответил.
- Подлая жизнь. Надо же было мне получить квартиру в этом доме. На одной площадке с первым секретарем обкома! Сучка повадилась к нам заходить. Лиля всегда привлекала к себе убогих и увечных. - Он посмотрел в пустой стакан и продолжал:
- Но приходить она стала все чаще, когда Лиля была на работе. Мордашка у нее смазливая. Да и тело, дай Бог. Вы же видели. Даже нога ее не портила. И приставала, и приставала. Ну, я же не железный. Не выдержал. И пошло. А после операции потребовала - женись. Я ее увещевал. Я ее уговаривал. Но вы же знаете, какая это стерва. Рассказала отцу. А тот вызвал меня и спросил, что я предпочитаю, суд и восемь лет тюрьмы за растление малолетней, или жениться? Я ему сказал, что ее растлили еще тогда, когда она была в пеленках. До меня там уже побывали. А он мне говорит: "У тебя есть доказательства? И как ты считаешь, судья послушает тебя, или меня?" Я еще брыкался. Сказал, что у меня есть семья. А он мне подбросил, что, мол, мы с Лилей не расписаны. Все знал, гад. Устроил нам тут в столице квартиру не хуже той, что была в областном центре. И с работой дорогой тесть помог. Знаешь, доктор, - он вдруг перешел на ты, - я уже все свои бывшие и будущие грехи отработал. Я уже в ад не попаду. У меня ад дома.
Я его почему-то не пожалел.
- Кто же вам мешает развестись?
- Кто мешает? Сучке же еще нет восемнадцати лет. Я же все еще растлитель малолетней. Да и потом... - Он безнадежно махнул рукой.
- На войне, вероятно, вы не были трусом. Не напрасно же вам дали Героя?
- На войне! Да лучше одному напороться на девятку "мессершмидтов", чем иметь дело даже с инструктором обкома. А тут не инструктор, а сам первый секретарь. Пропащий я человек. Нет еще чего-нибудь выпить?
Я помотал головой.
- Если бы я мог вернуться к Лиле! Я бы даже не прикоснулся ни к одной из моих девочек. Эх, дурень я, дурень! Лиля! Такой человек!
- Трудно ей живется.
- Доктор, вот мое слово. Я ей помогу.
- Лиля гордая. Она не примет вашей помощи.
- Она не примет. Но Андрюшке я имею право помочь?
Иван взял в руку пустой стакан, повертел его и вдруг заплакал навзрыд. Нет, он не был пьян.
Вскоре я перешел на работу в другую больницу. Не знаю, продолжения этой истории. И было ли вообще продолжение?
Выдумывать ради беллетристики мне не хочется. Ведь до этого места я рассказал точно так, как было.
Только два женских имени отличаются от настоящих...

Деген И.Л., 1989 г.
 
ПинечкаДата: Вторник, 28.01.2014, 13:07 | Сообщение # 253
мон ами
Группа: Администраторы
Сообщений: 1084
Статус: Offline
прекрасный рассказ уже известного нам всем автора.
 
KiwaДата: Воскресенье, 09.02.2014, 16:00 | Сообщение # 254
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 314
Статус: Offline
да, здОрово написано!
 
дядяБоряДата: Среда, 12.02.2014, 14:19 | Сообщение # 255
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 434
Статус: Offline
как раз сегодня на страничке "воспоминания" дана ссылка статью с подробностями жизни этого замечательного человека
 
ВСТРЕЧАЕМСЯ ЗДЕСЬ... » С МИРУ ПО НИТКЕ » УГОЛОК ИНТЕРЕСНОГО РАССКАЗА » кому что нравится или житейские истории...
Страница 17 из 27«1215161718192627»
Поиск:

Copyright MyCorp © 2017
Сделать бесплатный сайт с uCoz