Город в северной Молдове

Четверг, 22.06.2017, 13:09Hello Гость | RSS
Главная | кому что нравится или житейские истории... - Страница 18 - ВСТРЕЧАЕМСЯ ЗДЕСЬ... | Регистрация | Вход
Форма входа
Меню сайта
Поиск
Мини-чат
[ Новые сообщения · Участники · Правила форума · Поиск · RSS ]
Страница 18 из 27«1216171819202627»
ВСТРЕЧАЕМСЯ ЗДЕСЬ... » С МИРУ ПО НИТКЕ » УГОЛОК ИНТЕРЕСНОГО РАССКАЗА » кому что нравится или житейские истории...
кому что нравится или житейские истории...
papyuraДата: Воскресенье, 23.02.2014, 11:44 | Сообщение # 256
мон ами
Группа: Администраторы
Сообщений: 1036
Статус: Offline
Хорошо забытое старое 

Трудно сейчас представить, о чем думала школьница 8-го класса, отплывая с родителями летом 1939 года в двухчасовую прогулку на речном трамвайчике по Москве-реке. И себя-то, 15-летнего, вспоминаю с трудом. В случае же с девушкой, почти подростком, можно только фантазировать. Вероятно, в голову, украшенную по тогдашнему обыкновению косичками, лезла всякая чепуха, смесь из взаимоотношений с одноклассниками и ромнтичных представлений, почерпнутых из книжек. Репрессии семью почти не затронули (муж тети, жившей в другом городе, не в счет). Конечно, страницы школьных учебников пестрели перечеркнутыми крест-накрест фотографиями врагов народа - бывших наркомов, но об этом как-то не думалось. Добрейший отец, часовой мастер, вовремя свернувший свое дело при НЭПе, властная мать, домохозяйка и театралка, любимый брат, студент МВТУ. Москва, блестевшая мостовыми после июньского дождя, запах свежей липовой и тополиной листвы, гудки эмок и звонки трамваев, предвкушение каникул без ненавистного фортепьяно - всё это настраивало Риту в унисон звучавшим повсюду жизнерадостным маршам. Далеко впереди еще только маячила загадочная взрослая жизнь. 
С верхней открытой палубы послышалась незатейливая мелодия, кто-то танцевал. Танцевавшими оказались молодые ребята, явно приезжие с Кавказа. Заводила, успевавший играть на губной гармонике, танцевать и сыпать шутками, моментально завоевал внимание пассажиров. Заметив не сводившую с него глаз девчонку (еще бы, такой взрослый, лет 19, не меньше!), пару раз ей подмигнул. Словом, поездка протекала весело. Сходя на причал, Ритина мама, подойдя к симпатичному пареньку, пригласила его в гости: "Вы нам понравились, я хотела бы познакомить вас с сыном."
На следующий день парень пришел и смущенно позвякивал резной ложечкой о старый фарфор в сумрачной квартире в центре города. Солик рассказал, что вместе с однокурсниками из Еревана едет на практику под Свердловск. В Москве остановились проездом на пару дней... 
Рита вызвалась немного показать парню Москву. Потом прогулялись в Парке Горького. 
Назавтра он уехал, и история как будто закончилась. 
Однако через неделю с Урала пришло письмо. Солик без обиняков признавался Рите в любви, писал, что не мыслит без нее дальнейшей жизни. Именно так, ни больше, ни меньше! Естественно, письмо было вскрыто строгой мамой, а потом и прочитано вслух за обеденным столом, под хохот собравшихся. Применительно к "девочке с косичками" все это и правда выглядело несерьезно. Разумеется, Рите категорически запретили отвечать на нелепое письмо. Девочка была потрясена, но спорить с мамой ей и в голову не пришло. Через пару недель второе письмо аналогичного содержания снова ненадолго развлекло семью. Парень потерял голову. О своих чувствах Солик писал по-юношески наивно, без пошлости. Конечно, и второе письмо осталось безответным. История завершилась на третьем письме, пришедшем через месяц. В нем Рита укорялась в жестокости, несчастный влюбленный желал ей испытать в жизни такие же страдания, чтобы понять, как ему тяжело... 
...Понимаешь, сказала мне мать 41 год спустя, не ответить на искренние письма мальчишки было действительно жестоко. Я не могла ослушаться твоей бабушки. И все годы у меня сидит заноза. Личная жизнь с твоим отцом не сложилась. Кто знает, не наказала ли меня судьба за давнюю душевную черствость? Ты пробудешь в Ереване месяц, попробуй его найти и извиниться от моего имени... 
Mне в то время было 26, о женитьбе еще не думалось. Чай в кругу семьи, прогулки в парке, письменные признания в любви до гроба - эта атрибутика у ребят моего поколения поменялась на другую. Посидеть с девушкой в кафе, потанцевать, пригласить домой и так далее до логического завершения... Поэтому старомодная история тронула, да и матери хотелось помочь. 
- Ну хорошо, но ты понимаешь, шансы малы, парень из военного поколения. Что ты вообще о нем помнишь? 
- Не много. Студент 2 курса факультета геоморфологии Ереванского университета. Фамилия такая-то. Все. 
- Ладно, попробую.
Подведомственная контора встретила в полном соответствии с нормами кавказского гостеприимства. Только на третий день и лишь после категоричного отказа продолжать отмечать мой приезд (видимо вплоть до начала отмечания отъезда), удалось, наконец, заняться делами. К вечеру в еще не вполне прояснившейся памяти всплыло обещание, данное матери. На заинтересованный вопрос начальника конторы, а в чем, собственно, дело, пришлось промямлить нечто маловразумительное о личной причине. Поняв, что я не расположен откровенничать, Шурик торжественно объявил: раз надо кого-то найти, пускаем по следу карманного чекиста! Перспектива общения с чекистом мне совсем не улыбалась, но Шурик успокоил. Не волнуйся, Арут - свой парень, компанейский. Совсем недавно занимал приличную должность в МВД республики. И немудрено - два высших образования, географическое и юридическое. Из-за сестры погорел. Выскочила, понимаешь, замуж за "импортного армянина", репатрианта из Марселя. "Импортному" на исторической родине разонравилось и он с женой "под мышкой" вернулся во Францию. А брат "предательницы" загремел с милицейских высот и затормозил перед самой землей на должности товароведа с окладом 106 рублей в месяц. В подчинении у Шурика. "По знакомству", конечно, а то и сейчас загорал бы...
Арут произвел приятное впечатление. Улыбчивый, спокойный парень. Давай подробности, а то как искать, без обиняков сказал он. Да я, собственно, мало что знаю, мать помнит вот что. Услышав фамилию, про геоморфологию и губную гармошку, Арут просиял. Через 10 минут будешь говорить с ним по телефону! Звучало неправдоподобно просто. 
- Послушай, а что, это редкая фамилия? 
- Нет, дорогой, с такой фамилией - пол Еревана, но именно его я отлично знаю, это - мой учитель! 
- Не может быть! А как ты узнал? 
- Не веришь?! Именно с ним в экспедициях на студенческой практике бывал. Он и там плясал, и на губной гармошке играл, уверен на 100 процентов! Вообще-то - человек он известный. Доктор наук, зав. кафедрой геоморфологии. С войны полковником вернулся, орден какой-то редкий имеет, таких всего четыре на республику... Побегу звонить, надо же, случай какой! 
- Постой, подробностей пока ему не говори, чтобы конфуза не вышло. 
- Ладно, сам огорошишь...
Через минуту он переключил звонок на меня. Из трубки прозвучало "Я вас слушаю". Все произошло так стремительно, что я растерялся. Язык с трудом ворочался в пересохшем рту. Первым, что пришло на ум, было: Здравствуйте, я здесь проездом из Москвы, хотел бы с вами встретиться. Хорошо, ответил солидный бас, завтра в субботу в 2 часа жду вас на кафедре. Арут, предвкушавший продолжение праздника, и слышать не хотел о служебной машине. Даже не думай, к другу едем, сам доставлю в лучшем виде! Было похоже, что в Ереване все друг друга знают... 
Волновался я перед встречей капитально. Что, в принципе, мне ему говорить? Вдруг не вспомнит, или вообще не он это, стыдоба тогда... Ничего толком и не придумав, в сопровождении Арута стучусь в кабинет зав. кафедрой. Крупный, поджарый, седой человек, мельком кивнув Аруту, поднимает глаза на меня. Приветливости во взгляде не заметно, видно отвлекаю от дел. К тому же и вид у меня совершенно несолидный: загнутые наверх по тогдашней моде штанины джинс, подтяжки... Читаю в глазах: "столичный шалопай, что с него взять?" Рядом суетится секретарь кафедры, мелковатый дядька, уловивший настроение шефа и потому тоже поглядывающий искоса... Лишь посмеивающийся в усы Арут, предвкушающий события, слегка разряжает обстановку. 
Отступать некуда, ныряю: 
- "Видите ли, Солик Павлович, мне 26, но речь пойдет о событиях более чем 40-летней давности"... 
Взгляд Солика из ироничного становится удивленным. 
- "Помните ли приезд в Москву летом 39го года?" 
- "Да, припоминаю", смотрит не мигая. 
- "На речном трамвайчике, если помните, познакомились с семьей москвичей, там девочка-школьница была... Я, собственно, ее сын..."
Лицо его застывает.
" - Ты сын Риты?!"
- "Да..." 
Пауза. 
Стискивает меня. Кажется, чувствую стук его сердца. 
Отстраняется, выброс энергии: 
" -Арут, одна нога здесь, другая там, сообразишь, что брать по такому случаю! Сурен (кивок секретарю), давай на рынок, пока не закрылся, лови ключи от машины!"... 
Остаёмся одни. 
Коротко глянув, отворачивается, смахивает слезу... 
"- Э, что вы молодые понимаете! Это была первая в жизни настоящая любовь! Платоническая... Если бы знал ты, что чувствовал тогда! Кто твой отец? А, не надо, не говори. Знаешь, предложи мне бог отдать всё-всё, ордена, диссертацию... Чтобы вернуться в то время, к ней... Отдал бы не задумываясь..."
Вернулись ребята, накрыли, разлили. Арут вел стол. Солик больше молчал, сидел, погруженный в себя... 
Потом сказал, вспоминая: 
- "Лет 15 назад случай был. Геологическое моё начальство все больше в Ленинграде, а тут к московскому академику понадобилось съездить. Он в Трубниковском жил. В поездку с собой жену взял. Прилетели. Таксисту говорю, давай в Трехпрудный! Едем. Жена волноваться начала, дорогу не узнаёт. Шепчет мне на ухо, мол, шофер-бандит, завезет и выпотрошит! Сижу, посмеиваюсь. Водитель понял причину испуга, бурчит под нос: "30 лет по Москве шоферю, неужто Трехпрудного не знаю?" Привез, ну, где здесь, спрашивает. Жена в панике: что я говорила, смотри, уж и смеркается, не туда завез, мерзавец! Да туда, туда, говорю. Подъедь, дружище, к 3-х этажному дому чуть впереди. Подъехали. Спрашиваю жену: видишь липу на углу? 
- "Вижу и что?" 
- "25 лет назад под ним поцеловал красивую девушку. Шоферу: Теперь разворачивай, едем в Трубниковский"...
И выпил, ничего не добавив...
--------------------
...Зимой он прилетел по делам в Москву. Мать встречала, узнали друг друга сразу... За стеклом аэропорта светило холодное небо...
Школьница с косичками и студент с губной гармошкой, прожившие другую жизнь...

mike0214
 
ФисташкаДата: Понедельник, 24.02.2014, 16:10 | Сообщение # 257
Группа: Гости





ох какой рассказ "сочный"!
за душу взяло, спасибо автору!
 
ГостьДата: Вторник, 25.02.2014, 07:14 | Сообщение # 258
Группа: Гости





wonderful!
 
REALISTДата: Воскресенье, 09.03.2014, 08:09 | Сообщение # 259
верный друг
Группа: Пользователи
Сообщений: 133
Статус: Offline
ФАМИЛЬНОЕ СЕРЕБРО

На Балтийском побережье не только рядовой дачник не может предугадать погоду, но даже и синоптики. Предвещали весь август жарким и сухим, а до самого конца летнего сезона моросили нудные дожди, море было свинцово-серым с каймой грязной пены у набухшего влагой и потерявшего золотой цвет песчаного пляжа.
Дачи по всему Рижскому взморью быстро пустели. Раздраженные, с кислыми физиономиями, люди раньше срока покидали курорт, теряя вперед уплаченные деньги и единственную в году возможность отдохнуть.
Я снимал комнатку в деревянном доме, два этажа которого латышская семья, сама на лето перебравшаяся в мансарду, сдавала курортникам. Моими соседями были евреи из Ленинграда и Москвы, приехавшие на это полюбившееся им взморье с детьми и бабушками, электрическими плитками, термосами и транзисторами.
Сейчас они складывали свои пожитки, так и не успев загореть.
За дощатой перегородкой я слышал недовольные голоса, затем раздраженный крик. Стены в доме такие тонкие, что я различал не только голоса, но и скрип стула и ночной храп. Ссорились две старухи: хозяйка-латышка и еврейская бабушка из Москвы. И еврейка и латышка, обе владели русским языком весьма приблизительно, и речь их была окрашена непробиваемым акцентом, у каждой своим, так что со стороны эта ссора могла вызвать только улыбку.
Я был знаком с обеими. Каждое утро здоровался с ними, иногда перекидывался парой-другой слов. Не больше.
Но и этого было достаточно, чтоб иметь кое-какое представление об их прошлом. Обе пострадали в годы второй мировой войны. У еврейки, подвижной старушонки с неразгибаемой спиной, погибли в гетто почти все родственники, а с фронта не вернулись муж и сын. В живых осталась лишь дочь, и когда та, подросши, вышла замуж за приличного человека, мать осталась при них экономкой, кухаркой и нянькой внучатам.
Мне она под строгим секретом проговорилась, что они всей семьей собираются в Израиль и ей ни капельки не жаль расставаться с этой антисемитской страной, будь она трижды неладна.
Латышка была примерно ее лет. Немногословная, замкнутая и не скрывающая своей неприязни к нам, дачникам, понаехавшим на лето из России в ее родную и, как она считала, оккупированную Латвию.
А то, что мы лишь русские евреи, а не русские, не смягчало в ее глазах нашей вины. Все евреи у нее ассоциировались с комиссарами, приведшими сюда русских солдат и лишивших бедную Латвию, как невинности, ее такой недолгой независимости. Поэтому во вторую мировую войну ее сын пошел служить в немецкую армию, чтоб мстить русским, и не вернулся домой. Тогда же она потеряла и дочь. Осталась доживать с мужем, и этот дом на взморье был ее основным кормильцем. Она сдавала комнаты всем, кто согласен был уплатить довольно высокую цену. И даже евреям. Ибо евреи составляли большинство дачников и платили, не слишком торгуясь и вперед..
Я вслушивался в нелепую, с жутким акцентом, перебранку за стеной, и то, что я слышал, вовсе не настраивало на улыбку. Старухи не очень церемонились и били друг дружку по самым болезненным местам. По национальным.
Еврейка в гневе обличала не только хозяйку, но и всех латышей в том, что во время войны они вместе с немцами убивали евреев и грабили еврейские дома. И что этот дом на взморье, она уверена, тоже принадлежал евреям, а они с мужем убили их обитателей и завладели чужим добром.
Латышка не оставалась в долгу и проклинала евреев, которые всегда, по ее глубокому убеждению, были врагами Латвии и открыли двери русским большевикам и вместе с ними выгоняли латышей из их домов и отправляли их в холодную Сибирь. И как последнюю и главную причину своей неприязни к евреям латышка швырнула дачнице гибель дочери. Не от руки евреев. Но из-за них.
Озлобленные крики за стеной били по моим ушам:
- Жиды! Иуды! Оккупанты!
- Латышская свинья! Убийцы! Предатели! Дольше оставаться в доме не было моих сил. Набросив на плечи плащ (зонт я не прихватил из Москвы, потому что до осени было далеко), вышел под мелкий моросящий дождь на пустынную улицу.
Низко бежали лохматые серые тучи. Порывы ветра с моря раскачивали верхушки сосен, и оттуда, как град, на мою голову пригоршнями сыпались крупные капли.
Улица, как просека в лесу, полого спускалась к пляжу, и в створе крайних сосен виднелось море - уголочек темно-пепельной мути, нечеткой линией отделенной от неба, тоже пепельного цвета, но чуть посветлее.
От соседей и от других дачников, приезжающих сюда ежегодно и поэтому бывших в курсе всех дел обитателей взморья, я кое-что знал о том, что случилось с дочерью нашей хозяйки. Я составил эту историю из обрывков, услышанных от несловоохотливых, но знающих правду латышек и многословных и подозрительно далеких от истины дачных кумушек. И история эта зазвучала печально и светло, как фольклорные старинные легенды о верной и трагической любви, что переходят из поколения по всему Балтийскому побережью, как сестры, схожие одна с другой, и у латышей, и у литовцев, и у эстонцев.
У евреев подобных легенд я не слыхал. И может быть, эта, если время ее не сотрет, восполнит пробел в еврейской мифологии и прибавит также кое-что к латышским сагам.
Потому что героями этой легенды, подлинными, не вымышленными, были латышская девушка Милда и юный еврей Ян, имя которого по-латышски звучало Янис.
Как у героинь старых саг, у Милды были густые золотые волосы до пояса и серые, как небо над Балтикой, глаза. Янис был смугл, и волосы его вились кольцами, а глаза-темно-карие, как спелые вишни на синеве белков.
Между ними была любовь. Тихая, даже потаенная. Потому что и латышские родители Милды, и еврейские - Яниса не одобрили бы ее. И завязалась эта любовь задолго до того, как немецкие войска оккупировали Ригу и загнали всех евреев в гетто, за колючую проволоку, поставив латышскую полицию сторожить. В гетто попал и Янис. Оттуда он выйти не мог. Милду же туда не пускали. Влюбленных разлучили.
Потом евреев стали вывозить партиями в Румбулу, под Ригу, и там в сосновом лесу, в оставшихся от войны противотанковых рвах, расстреливали. Сотнями каждый день. Когда ров заполнялся телами доверху, новая партия засыпала могилу песком, а сама отправлялась в сопровождении палачей к другому рву, еще пустому. Противотанковых рвов вокруг Румбулы было много.
Улицы гетто пустели. Каждый день новые и новые дома оставались без обитателей, и из никем не закрываемых на ночь окон доносился лишь вой голодных кошек, которые хоть и прежде принадлежали евреям, но евреями не были и поэтому не подлежали уничтожению.
Семья Милды была состоятельной. Дом на взморье, большая квартира в центре Риги. Картины в дубовых рамах. Ковры. И предмет семейной гордости - столовое серебро старинной работы. Несколько столетий переходившее от прабабушки к бабушке, от нее к матери и предназначенное Милде, когда она выйдет замуж.
Серебра хватало на большую свадьбу. Столько в наборе было ложек, вилок и ножей. А какие подносы! Кофейники! Сахарницы! Молочницы! Все из чистого серебра, тепло отливавшего за стеклянными створками дубового резного буфета. Мать обожала фамильное серберо и никому не доверяла, сама начищала его песочком и разными смесями, доводя до нестерпимого блеска.
Однажды серебро исчезло из дома. В ту ночь не вернулась под отчий кров Милда. И в следующую ночь тоже. Лишь много позже мать и отец узнали, куда девалось все фамильное серебро, а вместе с ним и их единственная дочь.
Не представляла себе Милда жизни без Яниса. Чтоб спасти его из гетто, нужны были деньги. Подкупить полицейскую охрану. Милда отнесла им фамильное серебро. Латыши полицейские ночью вывели Яниса за ворота гетто, где дожидалась Милда. А она уже повела его глухими улицами, рискуя наскочить на немецкий патруль, из города. Привела на взморье, в тот самый дом, где я нынче снимал комнату. Дом тогда пустовал. Родители жили в Риге.
А следующей ночью оба ушли в море. На веслах. В лодке, которую отец Милды держал на пляже для прогулок.
Я полагаю, что ночь была темной, безлунной. А море - бурным, штормовым. Ибо в полный штиль да при луне не отважились бы они пуститься в море, где рыщут немецкие сторожевые катера, а с неба прощупывают водную гладь самолеты-разведчики.
Высокие волны и темнота могли их укрыть от чужого глаза. Но эти же волны швыряли лодку, как щепку, грозя потопить, и не давали двигаться вперед, норовя вырвать весла.
Как они удержались на плаву, не опрокинулись? Где взяли сил грести против волны, час за часом, всю ночь и день? Как миновали сторожевые катера, прожекторными лучами рассекавшие пенные гребни волн? Как не столкнулись с рогатой плавающей миной, которыми Балтийское море было нафаршировано погуще, чем клецками мамин суп?
Все прошли, все миновали. И сил хватило. Потому что несли их крылья любви.
Они пересекли Балтийское море и достигли шведских берегов. В нейтральной Швеции, где войной и не пахло, они поженились и прожили счастливо четыре года до самой победы над Германией. И когда мир наступил на земле и по Балтийскому морю пошли вместо эсминцев пассажирские пароходы, с первым рейсом из Стокгольма в Ригу прибыли Милда и Янис.
Соскучившись по Латвии и своим родным.
Латвия уже была не Латвией. А республикой в составе СССР. В Рижском порту пароход встретили советские солдаты и вопросы сошедшим на берег пассажирам задавали по-русски.
Яниса арестовали там же в порту. За то, что спасся из гетто, откуда другим уйти не удалось. Значит, что-то нечисто. Попахивает предательством. Объяснения Милды, что она выкупила его, отдав полицейским все фамильное серебро, никто слушать не стал. Янису дали десять лет лагерей за измену Родине и отправили в Сибирь.
А Милда сошла с ума.
Она бродила по Риге простоволосая, в грязной рваной одежде и заглядывала каждому встречному мужчине в лицо. А когда на улице никого не было, громко звала:
Янис! Янис!
Милиция ловила ее, отвозила к родителям. Ее запирали в доме на взморье. Каждый раз она убегала. И снова ее видели на улицах с глупой ухмылкой на некогда красивом лице, и снова люди слышали зов: - Янис! Янис!
Потом она пропала. По одним слухам, умерла в больнице, по другим - в бурную темную ночь бросилась в море и, перекрывая шум волн, звала: Янис! Янис!
Много лет спустя в Риге объявился Янис. Из Сибири. С седой бородой. Лишь глаза были те же. Темно-карие, как спелые вишни. С синевой белков. Он искал Милду. Не верил в ее смерть. Бродил, кружил по Риге, как потерявший хозяина пес. Просил указать ее могилу. Где похоронена Милда, никто не знал.
Однажды утром в самом центре Риги в парке у обелиска Свободы ранние прохожие обнаружили человека, висящего на поясном ремне, затянутом на толстом суку дерева. Одет он был в рваный сибирский ватник и лагерную шапку-ушанку.
Вот так вошли в современную легенду Милда и Янис.
В моих ушах еще стояла крикливая свара матери Милды и еврейки-дачницы, когда я вышел в дюны и упругий встречный ветер с моря вздул парусом плащ на мне.
Пляж был безлюден. Волны с шумом накатывали на песок и ползли, шипя лопающейся пеной, почти до самых дюн, а выдохнувшись, стекали назад, оставляя темную, быстро светлевшую полосу. На тех местах, куда доползал пенный язык, оставалась грязная седина и почти черные жгуты водорослей, и это было границей, дальше которой заходить не стоило, чтоб не замочить ног. Я пошел вдоль кучек пены и водорослей, оставляя на влажном песке глубокие следы. Шел, уставившись под ноги, как искатель янтаря. Но я не искал в песке янтарных крупиц. Я брел, задумавшись, под рокот прибоя.
По морю гуляла высокая волна. Быстро темнело, и луч прожектора с пограничного катера скользнул по белым гребням, как по спинам белых овец, словно считая их, и, дойдя до берега, на миг ослепил меня. Потом исчез, словно прожектор проглотил собственный язык.
Я думал о том, что Милда и Янис бросились в море, когда шторм был посильней этого. И так же тогда прощупывал бараньи спины волн прожектор. Да еще мины, круглые и черные, утыканные рогами, как черти из подводного царства, выпрыгивали из пучины то справа, то слева от лодки, и Милда и Янис поднимали вверх весла, словно сдаваясь судьбе, и замирали, бессильные что-либо сделать.
Какая силища у любви! Только любовь могла дать им волю и выдержку, сверхчеловечью силу. Они прошли, где утонули бы в неравной борьбе с волнами самые опытные гребцы. Они проскочили мимо мин, сторожевых катеров и самолетов, куда посчитал бы безумным сунуться военный разведчик.
Латышская девочка и еврейский мальчик.
И сейчас в доме, чьи стены на одну ночь укрыли эту любовь, старые латышка и еврейка готовы были вцепиться в горло друг другу.
Меня снова ослепило. На сей раз не прожектор с моря. Задумавшись, я не заметил, как чуть не столкнулся с пограничным патрулем. Два молодых солдата, с русскими крестьянскими лицами, в зеленых фуражках и кирзовых сапогах, с автоматами на груди, проверили мои документы, хмыкнули, переглянувшись, при виде моей еврейской фамилии и велели найти для прогулок место подальше от моря, ибо с наступлением сумерек это уже не берег, а государственная граница СССР.

ЭФРАИМ СЕВЕЛА


Сообщение отредактировал REALIST - Воскресенье, 09.03.2014, 08:11
 
АфродитаДата: Среда, 12.03.2014, 04:29 | Сообщение # 260
Группа: Гости





ещё одна печальная история любви тех жутких лет.
 
МарципанчикДата: Среда, 26.03.2014, 14:16 | Сообщение # 261
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 346
Статус: Offline
Счастливая Далия

Сегодня утром муж проснулся пораньше, вышел за газетой и цветами в подарок к моему дню рождения. Вернулся с букетом красных роз (других идей у него не бывает) и подарочным бумажным пакетом.
— Это висело на дверной ручке. Я открывать не стану, но если тебе есть в чём признаться, сейчас подходящий момент! — сказал он, ухмыляясь, и поцеловал меня в щёчку.
И говорит как всегда, и ухмыляется как всегда. Я тоже исполняю свою роль:
— Кто из многочисленных ухажёров может это быть?!
Это наш домашний театр. На самом деле он уверен, что я не способна изменить ему. Он никогда во мне не сомневался. И не ревновал — ни разу. Похоже, думает, что я не привлекаю других мужчин.
Неужели в самом деле я превратилась в непривлекательную тётку? Сегодня мне исполняется сорок пять, и я осматриваю себя внимательно. По талии даже не скажешь, что сорокапятилетняя мать двоих детей. Не зря делаю зарядку каждый день. Да и не наедалась досыта почти сорок лет. Если бы не получать удовольствие, хотя бы глядя в зеркало, это было бы чистое издевательство над собой. Волосы ещё пышные, и если вернуться к своему каштановому цвету, буду выглядеть ещё чуть-чуть моложе. Чёрный цвет, сколько ни экспериментируй с нюансами, мне не идёт. Это масть Далии. Всё-таки природа знает лучше. С каким цветом человек родился, тот цвет ему больше всего подходит. Приближаю зеркало близко к лицу, разглядываю кожу вокруг глаз. Морщин почти нет, но и блеска в глазах — увы, нет.
— Зеркальце, зеркальце на стене, кто всех красивей в нашей стране?
Зеркало молчит и отражает женщину среднего возраста, неловко улыбающуюся своему нелепому вопросу и недостатку уверенности в себе. Мой муж прав: я ему не изменю. Мужчин, в конце концов, привлекает взгляд.
Встаю, одеваюсь, получаю подарки от детей. В благодарность жарю им блины. Затем смотрю бумажный пакет. 
«Таинственный ухажёр» — всё-таки Далия. Она сегодня открывает выставку в Германии и улетела первым утренним рейсом. По пути в аэропорт она подъехала к нашему дому и повесила подарок на дверную ручку. 
Не надо было читать письмеца из пакета: я же знаю, что подобная мысль может прийти в голову только Далии и только Далии не лень осуществить задуманное. Нет больше никого, способного на такой поступок. Ни одной женщины, а о мужчинах уж нечего говорить! Если бы моя лучшая подруга Далия была мужиком... у нас была бы любовь, о которой я всегда мечтала. Хотя... будь Далия мужиком, вряд ли бы она обратила внимание на женщину вроде меня. Мне же не везёт — ни наяву, ни в мечтах.
В пакетике лежали подарок и письмецо. Подарком оказалась та маленькая картина Далии, которой я так восхитилась несколько месяцев назад. И хотя, если я не ошибаюсь, она должна была стать частью этой выставки-инсталляции в Мюнхене, Далия не пожалела подарить картину мне, помня, как я подпрыгнула тогда у неё в мастерской и сказала: «Ой! Я её хочу!»
Позвольте представить: этот необычный человек с именем прекрасного цветка — Далия, моя подруга со школьной скамьи. 
Я тоже цветок — жасмин, но только в нашем классе, кроме меня, были ещё две Ясмины, тогда как Далия — одна-единственная на всю школу и, скорее всего, на весь Белград. 
Далия в девятом классе переехала из другой школы и заняла вторую половину моей парты.
— Здесь свободно? — спросила она, но мне это показалось скорее утверждением, чем вопросом, и я, как обычно, сделала отталкивающую мину.
По-моему, сначала спрашивают: «Можно ли?» — и садятся, только получив разрешение, а Далия, не дожидаясь моего «н-да», уже сидела. 
Мне, не привыкшей к общению с людьми, Далия, которая собеседнику смотрела прямо в глаза и постоянно улыбалась, казалась редким зверьком и даже инопланетянкой. «Чё это она всё время улыбается?» — недоумевала я изо дня в день... 
Короче — странный субъект попался, и я всем своим видом показывала, что ей не стоит переходить ту черту, которую я обозначила между нами.
Но оказалось, что Далия на эту пресловутую черту и не думает покушаться. Она, на самом деле, очень много времени проводила в своём мире и часто была чем-то занята. Она что-то писала. Я со временем стала оттаивать и неприкрыто поглядывать через её плечо, интересуясь тем, что она делает. Она только улыбалась и просто говорила:
— Пишу стихи.
Помимо этого, она ещё и рисовала, и делала оригами. У неё были золотые руки: из любого мусора она могла сделать что-нибудь оригинальное.
— Далия, ты так многое умеешь,— сказала я ей однажды.
— Да нет, я только многим интересуюсь.
— Везёт же некоторым: сколько талантов! А я разбираюсь только в естественных науках.
— Нет, нет, это тебе везёт! Ты знаешь, куда двигаешься. Пора готовиться к вступительным экзаменам, а я всё ещё в раздумье...
Учёба мне удавалась, и тут я могла решить все проблемы, тогда как в жизни уйма дел, которые превосходят наши силы. Но я не умею проигрывать, так что иду до конца, пусть даже головой об стену. Заканчивается это, конечно, шишкой на лбу и неимоверной нервотрёпкой. 
Всё, что люди вокруг меня делают или говорят,— буквально всё мне действовало на нервы. Все до одного были дураками, и мне и в голову не приходило с кем-нибудь дружить. И другие тоже не пытались приблизиться к такому ежу, каким я была.
Почему Далия возилась со мной? 
Я несколько раз собиралась было спросить, почему она, не обделённая друзьями, обращает на меня внимание, но, боясь услышать какой-нибудь иронично-двусмысленный ответ, так и не задала этого вопроса.
Шли дни, мы с Далией всё больше общались, а потом как-то естественно стали вместе возвращаться домой. Доходили до перекрёстка с цветочным магазином, говорили друг дружке «пока», и каждая уходила в свою сторону. В двенадцатом классе мы стали задерживаться у этого магазина и болтали какое-то время перед тем, как она поворачивала направо, а я налево. 
С приближением вступительных экзаменов мы всё дольше задерживались на перекрёстке. 
Однажды, пока мы щебетали на перекрёстке, появилась мама Далии. Она увидела дочь и подошла к нам.
— Девушки, привет! О, это, наверно, Ясмина. А я — мама Далии. Кстати, у меня тоже была такая нелюбовь к французскому, как у тебя, Ясмина. Учитель был такой... с вывихом, как и ваш, впрочем. Но вы скоро заканчиваете школу — просто потерпите его ещё немного.
Я стояла с разинутым ртом: Далия школьными историями делится с мамой?!
Потом её мама добавила:
— А почему вы стоите на улице? Могли бы у нас, попивая кофеёк, наболтаться досыта. Далия, ты Ясмину приглашала?
Я запаниковала. Господи, что мне делать?! Если пойду в гости, потом я должна буду её пригласить...
Я скороговоркой сказала, что слишком задержалась, что срочно надо заняться учёбой, и раньше, чем они могли опомниться, меня и след простыл.
О том, чтобы приглашать Далию (либо кого-нибудь другого) домой, и речи быть не могло. Днём мать дома, так что не удалось бы провести гостя контрабандой — пришлось бы знакомить их. А это последнее, что я могла допустить. Она либо выпившая, либо рассказывает байки о своих любовных похождениях — в любом случае, мне было стыдно показывать её.
Далия решила поступить на кафедру философии, в моём случае всё было давно решено: строительство. Однажды, когда мы с Далией стояли на «нашем» перекрёстке, она сказала:
— Мой папа — инженер-строитель и говорит, что если у тебя есть какие-нибудь вопросы, приходи и спрашивай, он тебе поможет во всём. Придёшь?..
С тех пор я стала частенько бывать у Далии.
Уже пора переодеться, гости вот-вот станут подтягиваться. Выпивка — в баре наготове, канапе и пироги — на столе. Остаётся ещё взбить сливки и украсить торт. Всё в идеальном порядке! Я ведь до трёх часов ночи возилась на кухне.
Далия мне говорит каждый год:
— И почему ты это делаешь?! Кто ещё устраивает показ собственной кулинарии? Тебе не жаль того времени, которое ты могла потратить на что-нибудь другое?
— Да нет, почему?.. Раз в год мне не лень,— отвечаю я в таких случаях, но дело не в том, что «мне не лень» (ещё как лень!), а в том, что не хочу портить образ, который я годами с трудом создавала.
Образ «я всё могу, я идеальная женщина». Не только на работе преуспеваю наравне с коллегами-мужчинами, но и дом у меня всегда блестит, всегда сварено-нажарено, муж и дети постираны-отутюжены. «Ну и как?!» — бросаю я вызов миру. И когда слышу: «С ума сойти! Ты — чудо!» — я испытываю полное удовлетворение и знаю, что старалась не зря. 
Далия, однако, находит повод подтрунивать надо мной:
— Ну и ну! Наша миссис перфекция свечки купила! Неужели ты их не сама изготовила?!
Но я же стала перфекционисткой именно из-за неё. До встречи с Далией мне было всё равно, как другие меня видят. 
Поначалу, когда Далия пристроилась возле меня, все наши разговоры быстро сдувались из-за моего «да не знаю, всё равно». Далия говорила о вещах, о которых мне нечего было сказать. Какой тут может быть осмысленный комментарий, если я не могу сказать ни «а, да, я тоже так думаю!», ни «по-моему, это не так». Оставалось это безжизненное «да не знаю, всё равно».
— У тебя, видимо, нет никаких пристрастий.
— А что бы я делала с какими-нибудь пристрастиями? 
Всё настолько бессмысленно. Если бы даже у меня какое-нибудь пристрастие и было, что бы от этого поменялось? Комментируй не комментируй — выходит одинаково. И вообще, что жить, что умереть — нет большой разницы.
— Ну и ну... А почему не совершаешь самоубийство?
У меня челюсть отвисла!
— В Бога веришь?
— Не-а.
— Тогда тем более! На том свете тебя не ждёт кара за грех самоубийства. Почему бы тогда не покончить с этим бессмысленным существованием?
— Подожди... ты это мне советуешь совершить самоубийство?!
— Боже упаси и сохрани! Если ты решишь самоубиваться, не вздумай оставлять записку: мол, Далия мне посоветовала! 
Я просто занимаюсь теорией, которая к активным действиям не имеет никакого отношения. Вот что я хочу сказать: когда живёт некто, кто в жизни не находит смысла, тогда многое теряет не только он, а и всё его окружение несёт урон. Да целая планета несёт урон! Чтобы его накормить и напоить, тратятся огромные природные ресурсы. Если он ходит в школу, для него печатают учебники и делают тетради. Сколько деревьев должны для этого быть загублены?! По мере того как исчезают леса, меняются качество почвы и климат. Затем — он одевается; когда его одежда становиться грязной, он её стирает, а стиральные порошки, отбеливатели и ополаскиватели — смерть для флоры и фауны рек и морей.
Что она несёт?! Эта девушка с луны свалилась... Я сидела с квадратными глазами и не могла ничего вставить. Всё, что пришло в голову, было:
— А те, что живут с ощущением смысла, планете не причиняют ущерба?
— Нет, мы все одинаково гадим. И человечество, и Земля обречены.
— Теперь ты звучишь, словно тебе всё равно!
— Некоторые вещи неизбежны. Всему приходит конец. Можешь плакать, но изменить не можешь.
— Я ведь об этом и говорю! Какой смысл в жизни, если все мы обязательно умрём?!
В тот момент вошёл учитель, и мы замолчали. Пока он заполнял классный журнал, Далия мне шепнула:
— Ты права: жизнь — бессмысленное явление. Вселенная бы ничего не потеряла, не случись здесь амёбы и всего, что из них произошло. Но если мы уж случились, то придётся пахать. И ты смысл либо найдёшь, либо сама создашь. Ведь есть так много...
Учитель приподнял бровь:
— Далия?!
На этом наш разговор завершился. А я с этого дня Далию немного боюсь, она меня отталкивает, но одновременно и притягивает, и вызывает уважение.
Как вспоминаю эти дни, мне стыдно за то, что я была такой недалёкой. Математику и физику я знала лучше любого парня и думала, будто это достаточное доказательство того, что я суперумна. Если бы мне теперь мои дети, которых я рожала в муках, сказали: «Жизнь не имеет смысла!» — я бы им без объяснений отвесила по оплеухе!
Я не могла понять, откуда у Далии такой всесторонний взгляд на вещи, откуда берётся такая глубина, тогда как я — её сверстница — такая поверхностная. Она, наверное, такой родилась, но решающее значение, скорее всего, было в воспитании. Родители с ней разговаривали обо всём. С приближением вступительных экзаменов я к Далии стала приходить чаще. В отличие от нашего дома, где из своих комнат никто не выходил, семья Далии всегда собиралась в зале. Её отец после работы возвращался прямо домой, а мама всё время так и была дома (она шутила, что, в отличие от поэта, муза поэтессы пребывает — а где иначе, если не?! — на кухне).
В доме Далии я испытала своего рода культурный шок: я впервые видела семью, которая спокойно разговаривает на самые разные темы — литература, цены, политика, мода, межличностные отношения... Поначалу я не принимала участия и чувствовала себя не очень уютно. У меня не было навыка обмена мнениями, и, по правде говоря, мои знания на все эти темы были крайне скудными. Но с каждым разом мне становилось всё интересней: первый раз в жизни ко мне относились как к взрослой и обращали внимание на мои высказывания, какими бы нескладными они ни были.
Родители Далии, оба на шестом десятке, были гораздо старше моих родителей. Они, наверное, долго наслаждались жизнью вдвоём и родили Далию только после того, как серьёзно захотели ребёнка. Она была не иначе как тщательно планированный ребёнок — это было видно из их нежного отношения к ней. В отличие от меня, рождённой по ошибке. Однажды я так и сказала Далии:
— Ты о чём говоришь-то?! У нас с тобой совершенно разные стартовые позиции! Я, с матерью-алкоголичкой, которая не упускает шанса заявить, что я не нужный ей ребёнок от не нужного ей человека,— и ты, с родителями, которые всевозможными способами показывают, что ты — осуществление их жизненной мечты. Прошу прощения, но — небо и земля!
— Много пьёт, да? М-да... тебе нелегко. Но... тебе не кажется, что ты слишком вошла в роль человека, обиженного судьбой? Неужели ты думаешь, что проблемы есть у тебя одной? Каждый человек время от времени получает по башке, заслуженно и незаслуженно. Мои родители действительно хорошо ладят между собой и заботятся обо мне, но долго желанным ребёнком была не я, а моя сестра. Я что-то типа утешительного приза.
— У тебя сестра?!
— Была... давно, ещё до меня. Её сбила машина в семь лет. Именно она была тем долгожданным ребёнком. Она родилась после многолетнего лечения от бесплодия. А после того, как её не стало, мама, которая и так не могла забеременеть естественным путём, больше и не пыталась завести ребёнка. К тому же ей было под сорок, так что она была твёрдо убеждена, что с материнством покончено. Мне мама прямо так не говорила, но я думаю, что она даже и не хотела больше детей. Я читала её стихотворения того периода: тяжёлое отчаяние, абсолютная потеря надежды. Для меня, например, это единственная ситуация, когда жизнь теряет смысл. Но в тридцать девять лет мама неожиданно забеременела, и то, что выглядело наступлением менопаузы, оказалось волосатым, на редкость уродливым ребёнком.
Я чувствовала себя так неловко, что начала заикаться:
— Извини, п-пожалуйста! Я н-не знала... Надо было мне сказать. Тогда бы я не была такой н-нетактичной...
— Во-первых, ты не спрашивала, а я не имею обычая устраивать выставку несчастья, просто так, без повода. К тому же... тебе может показаться, что я сильно умничаю, но... когда подумаешь, что тебе не везёт, ты подумай, что ты сама сделала или что ты сама не сделала, вместо того чтобы винить в этом судьбу, родителей или не знаю уж кого...
— Ну, ты умная-преумная! Что ты этим хочешь сказать? То, что я родилась у таких родителей,— результат чего-то, что я сделала или, наоборот, не сделала? Это моя карма? Я, по-твоему, теперь плачу за свои плохие поступки в предыдущих жизнях?
— Да нет! Я только хочу сказать, что нет никакого толку от амплуа жертвы. Родителей не выбираешь, но как будешь жить дальше — решаешь ты сама. Теперь всё зависит от твоих усилий.
— Да что ты говоришь?! От моих усилий?
— Верно. Правда, немного везения тоже не помешает. А, да — ещё и улыбка!
— При чём тут ещё улыбка?!
— Вот, это, это! Я именно об этом! Такое выражение лица — ни-ни! Люди будут только бежать от тебя.
— Как я вижу, ты ещё не сбежала!
— А куда, скажи на милость, бежать мне, когда единственное свободное место — вот это, рядом с тобой?! 
Будь свободной какая-нибудь другая парта, разве ты думаешь, что я села бы возле такой мымры?
И она стала имитировать мою кислую мину, и хихикала, и ещё больше кривилась, и заходилась в хохоте, так что, в конце концов, я тоже не выдержала и рассмеялась.
Прошло немного времени, и я восприняла Далию, несмотря на то, что она умела посмеяться надо мной и смотреть на меня свысока. У неё была волшебная способность заставить понять, что она вас превосходит, и те, кто в ней это признавали, всегда могли рассчитывать на неё. Её превосходство каким-то странным способом никогда не переходило в надменность. Не я одна была её фанаткой — таких было много. Бывало, правда, что в компании попадались и те, которые к ней не относились с «ох!» и «ах!», но и с ними Далия вела себя совершенно нормально. У неё не было ничего, ни во взгляде, ни в жестах, что указывало бы на старание привлечь внимание. 
С годами, с мудростью, которую приносит возраст, я поняла, почему Далия никогда никого не «окучивала»: она знала себе цену. И не нуждалась в том, чтобы другие ей эту цену устанавливали. Она сама лучше знает, кто она и что она. Не рынок определяет её ценность — её ценность безусловна. Всегда та же индивидуальность, несмотря на окружение. 
Я одной Далии позволила такое большое приближение, тогда как она сама всегда была окружена большим количеством близких друзей. Что не странно — она людей воспринимала такими, какие они есть. Никогда не сплетничала. Не радовалась чужим неуспехам. Она настолько отличалась от всех мне знакомых людей, что я поначалу была уверена, что она скрывает своё настоящее лицо. 
«Да она притворяется!» — говорили девки из класса. По правде скажу, я несколько лет ждала, когда она проколется. Но каким бы хорошим актёром кто-то ни был, играть роль без ошибки почти тридцать лет — не получится! Спустя некоторое время я поняла, что у Далии просто-напросто нет мелких человеческих изъянов, которые есть у обыкновенных смертных. Однажды я не выдержала и спросила:
— Есть ли кто-нибудь, кому ты завидуешь?
— Нет...— сказала она и ещё немного подумала.— Нет, никому не завидую.
— Ничего себе! Ты — святая!
— Святая! — смеялась Далия.— Я не святая, я просто зациклена на себе.
— То есть?
— То есть, по большому счёту, меня другие люди не интересуют... настолько, чтобы сравнивать себя с ними. Всё своё внимание я направляю на себя. Редкий случай эгоизма!
На секунду я испугалась, что она скажет: «А ты?» — но она сменила тему. То ли оттого, что в самом деле слабо интересуется другими людьми, то ли оттого, что мой возможный ответ был очевиден,— не знаю.
Мы с Далией познакомились, и следующие несколько лет я её «штудировала». Я никогда ни с кем не дружила, так что о людях знала я мало. Учитывая это, Далия тем более представляла загадку для меня. Когда я познакомилась с её семьёй и людьми, которые обычно её окружали, немного прояснилось, отчего она такая зрелая для своего возраста. Родители всегда обращались с ней как со взрослой. Затем, их дом был чем-то вроде салона: у них всегда собирались поэты и разные другие творческие люди. Талант, с которым она родилась, развивался в подходящей среде. 
Далия обладала спокойствием и философским взглядом, а это всё-таки нехарактерно для шестнадцатилетней девушки. Я тогда себе говорила: Далия либо инопланетянка, либо фальсифицировала год рождения. Ей как минимум тридцать пять! А хорошо выглядит для своего возраста!
Нет, это, конечно, шутка, всерьёз я так не думала. Но я её — серьёзно — не понимала. А потом, под влиянием Далии и её мамы, я начала читать поэзию и была просто помешана на Цветаевой. Я читала и её стихотворения и письма, и всё, что другие о ней написали. Когда я узнала про её дочь Ариадну, мне, помню, что-то сжало грудь, потом отпустило и наполнило восторгом. Я подумала: «Ещё одна Далия!» Ариадна в три года читала и писала, а в шесть сочиняла так, что трудно было поверить, что автор — ребёнок. Значит, существуют! Каждые несколько десятилетий, каждые несколько тысяч километров рождается по одному такому исключительному таланту. Когда я это поняла, Далия не перестала быть такой уникальной, какой я её видела раньше. Наоборот: то, что казалось невероятным, теперь выглядело вполне убедительным и, как что-то реальное, осязаемое, стало ещё более привлекательно. Я начала Далию больше понимать, но какая-то часть её по-прежнему оставалась загадкой.
И остаётся по сей день.
Как всегда, первой приходит моя мама. Она легко касается моей щеки и говорит:
— С днём рождения! Но я думаю, что поздравлять надо меня: ведь в тот день старалась всё-таки я!
Это текст, который она повторяет последние сорок лет... 
А около девяти часов приходит отец и выполняет две обязанности: поздравить дочь с днём рождения и забрать домой жену, сонную, с заплетающимся языком. Мой папа — незаметный, тихий человек, который из-за мамы никого не вызывал на дуэль.
Тем временем Далия открыла выставку в Германии. Галерея сейчас уже закрыта, а Далия, скорее всего, ужинает с организаторами. Brava, brava!
Но всё-таки хорошо, что она не смогла прийти на мой день рождения.
Когда я нахожусь в одном пространстве с Далией, я выгляжу словно половая тряпка. Ничего собой не представляю. Когда мы с Далией вдвоём, это не настолько замечается. Я сосредотачиваюсь на теме разговора и иногда даже забываю, с кем разговариваю. В центре внимания — тема. Но когда нас окружают другие люди, центром внимания обязательно становится Далия! Все хотят услышать её мнение. А если говорит кто-то другой, то обращается к ней одной. Она, как и обычно, не делает ничего, чтобы завоевать этого — либо какого-нибудь другого — человека. 
Не стараясь привлечь внимание, она привлекает внимание всех собравшихся. Всегда и везде. 
Я, наоборот, если не приложу усилий, остаюсь совершенно незамеченной. Несколько раз мне говорили:
— А вот на днях мы собрались у друзей, и я говорю Далии...
— Знаю, я там была.
— Да? Действительно?
Я что — пустое место?! Дело ведь не в том, нравлюсь я мужчинам или нет. Всё значительно глубже, то, о чём я говорю затрагивает саму суть человека!
Конечно, нравится ли человек противоположному полу, в жизни также играет немаловажную роль. Кто говорит: «Мне наплевать!» — врёт, как сивый мерин! В молодости это чуть ли не важнее всего остального. Важнее, чем оценки, важнее, чем отношения с родителями. 
Под конец школы и в университете я была очень закомплексована, поэтому училась больше всех и закончила с красным дипломом — одна я в нашей группе. Потом я начала работать — и работала опять прилежнее всех! Если меня обгоняли в знаниях, мне было обидно, я завидовала и корпела над книгой круглые сутки, потому что терпеть не могу, когда кто-то лучше меня. И подолгу в чьей-то тени я не оставалась!
Но то, что я чувствую по отношению к Далии,— это другого сорта. То, что она получила с рождением, нельзя превзойти круглосуточной учёбой. Люди это либо имеют, либо не имеют. Далия имеет. Я не имею. Конец истории. 
Большинство людей этого не имеют, и для них на этом история заканчивается. На нет и суда нет! 
Но я, к несчастью, из тех, которые не мирятся с поражением. 
А, к ещё большему несчастью, единственный человек, который у меня вызывает не проходящий комплекс неполноценности,— это именно моя ближайшая подруга. Встаёт вопрос: как можно дружить с человеком почти тридцать лет и таить такое уродливое чувство? 
А ответ непростой.
Далия всегда очень много делала для меня. Пока я была гадким утёнком, она изо всех сил старалась убедить меня в том, что я выгляжу хорошо.
— Дэвушка, у вас зэркало есть? Нет, ты посмотри на себя! Я ещё не видала таких волос! Посмотри, какие они пышные! Вот моя коса — едва половина твоей! Можешь рекламировать шампунь. А заодно и пасту для зубов. 
И уж точно колготки! Посмотри на манекенщиц: даже в телике не выгуливают такие ножки, какие у тебя! Я дохну от зависти! Если бы у меня были такие ноги, я бы не носила ничего, кроме мини-юбок. Ни за что в жизни не ходила бы в брюках.
В пубертате меня замучили прыщики. Мне никто из мальчиков не нравился, так что проблема была не в том, что некрасиво смотрится (никто на меня и не смотрел), но они иногда так страшно вспыхивали, что лицо у меня прямо болело. Мать всегда только, проходя мимо меня, брезгливо подбросит:
— Господи, какой кошмар! Ты опять объелась шоколада!
Не стоит подчёркивать, что мать в тот период я избегала ещё больше. А благодаря маме Далии проблему с кожей я решила относительно быстро: она меня отвела к своей подруге-дерматологу, и после нескольких процедур и обучения, как правильно ухаживать за кожей, лицо у меня изменилось до неузнаваемости. С тех пор следую простым правилам и покупаю косметику в аптеке, где её готовят специально для меня. Дёшево, эффективно, и никакой погони за «ланкомами» и «лореалями».
Мне все женщины завидуют. И та же Далия сколько раз вздыхала:
— Боже, какая кожа! Мне бы такую...
И всё же я завидую ей. Помимо прочего — тому спокойствию, с которым она признаётся другой женщине, что у той что-то лучше, чем у неё. Я этого просто не могу произнести! Но, несмотря на то, что мои ноги длиннее и что мои волосы пышнее, мужчины всегда теряли голову не от меня, а от неё.

(окончание следует)
 
МарципанчикДата: Среда, 26.03.2014, 14:19 | Сообщение # 262
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 346
Статус: Offline
(окончание)

То лето не забуду никогда. После вступительных экзаменов мы с Далией провели две недели на море, в Черногории. Однажды Далия осталась в гостинице, а я на пляже познакомилась с двумя симпатичными студентами. Было очевидно, что им нравятся моя фигура и моё малюсенькое бикини, но они вели себя по-джентльменски, и в том, что у них сверкают глаза, когда они смотрят на меня, я не находила ничего оскорбительного. Узнав, что я приехала с подругой, они сказали, что вечером собираются в джазовый бар, и пригласили нас присоединиться. Несколько часов плавания и загорания в их компании прошли в очень приятной атмосфере (к тому же один из них был как раз моего типа!), так что вечером мы с Далией отправились в тот бар.
Мы ещё и не подошли к их столику, когда я уже начала жалеть о том, что мы пришли. Как только они увидели Далию, они больше не сводили с неё глаз. А мы же ещё и не уселись! Нельзя было тут же сказать: «Ну, давайте, пока!» — развернуться и уйти, так что я еле отсидела час, стараясь скрыть злость и отчаяние. Хотя и не было надобности что-либо скрывать: эти два не замечали битву, которая происходила во мне. Словно меня нет, они изо всех сил пытались привлечь внимание Далии. Будто она — Солнце, а они — подсолнухи, парни напряжённо следили за каждым её движением, за каждой переменой на её лице. То, что я чувствую себя крайне неловко, заметила одна Далия. Она ещё вначале упомянула своего молодого человека, который остался в Белграде, посылая таким образом сигнал, что им нечего ожидать. Но они продолжали глазеть на неё, как заколдованные. Они походили на цирковых пуделей, которые по команде женщины в сверкающем платье подпрыгивают на задних лапках. С той разницей, что на Далии не было платья в блёстках — у неё сверкали эти её угольно-чёрные глаза. И не каким-то особым соблазнительным блеском. Я знаю её почти тридцать лет и могу сказать, что ещё не встречала женщины, которая флиртует меньше её! И этих двух студентов на черногорском берегу она и не гипнотизировала, и не прельщала, как сделало бы большинство женщин. Она была просто Далией — одинаковой со всеми, всегда. И всё же, сколько бы я ни покачивала своими длинными ногами и ни взмахивала пышными волосами, созданными для рекламы шампуня, эти два парня до конца вечера так и не обратили внимания на меня.
До гостиничного номера мы с Далией возвращались в гнетущем молчании. Так, наверное, чувствовал себя Наполеон после поражения в битве при Ватерлоо. Загибаю? Нет, не загибаю — у него должно было быть такое же отчаяние, от которого я задыхалась. Мне в этот день был выставлен вердикт, что я непривлекательна. И Далия это понимала. Она было начала разговор о музыке в том клубе, но, увидев, с какой неохотой я откликаюсь, не настаивала на беседе, и до конца вечера мы не проронили больше ни слова.
Не то чтобы я в тот день испытала поражение первый раз в жизни. Горького опыта у меня — на экспорт в страны третьего мира! Выглядит нелепо, что я так реагировала, но за девятнадцать лет жизни, до того дня, мои поражения были, в основном, от недостаточной учёбы. Стоило мне серьёзно позаниматься, и со мной никто не выдерживал сравнения! Если я приносила плохую оценку, я знала, как её исправить: сяду и занимаюсь. 
Были проблемы с родителями, и иногда становилось очень тяжело, но я всегда осознавала, что это, по сути, не имеет ко мне никакого отношения. Мама выпьет, начнёт задевать папу, вспыхнет ссора, но я знаю, что это не моя проблема. Да, мне грустно, мне обидно, но ссора родителей не перечёркивает моё существо. А потом я встретила этих двух молодых людей на морском берегу и была уверена в своём женском очаровании, но стоило появиться Далии, и они забыли, что я вообще существую. Мне было бы легче, если бы я могла сказать: «Она их увела у меня»,— но она не сделала ровным счётом ничего. Просто в этот день я получила сертификат, который показывает: на рынке самок эта данная самка — я — не имеет никакой ценности...
Такое у меня случилось впервые в жизни, вот почему меня это так задело. Было потом ещё несколько раз, но я уже была готова. Я ведь знала: если рядом Далия, я буду в её тени. Из всех мужчин, которые мне нравились, у одного моего мужа не текли слюнки при виде Далии — наверное, поэтому я за него и вышла замуж. 
Помню, мы познакомились, и он мне как-то сказал:
— Ты знаешь, Далия на редкость красивая, но в ней есть что-то такое, что не позволяет приблизиться. А ты мне нравишься, потому что нормальная, с тобой всё понятно.
Я не знала, как реагировать. Это, скорее всего, был комплимент, и я только прошептала:
— Спасибо.
Но мне же хотелось быть «фам фаталь»! Хотелось услышать: «Из-за тебя я потерял сон, из-за тебя у меня кусок в горло не лезет!» 
Да, смешно! Когда я вспоминаю эти годы, мне смешно, но тогда это были такие муки!
А потом я начала работать, у меня появилась семья, и то, что не все из-за меня теряют голову, не мешало жить счастливо. «Счастливо» — в том значении, в каком счастье понимает большинство людей: бывает, с мужем иногда ссоримся, бывает, дети иногда доводят до белого каления, волнуюсь за родителей, но... как бы это объяснить? Если бы меня спросили: «Ты счастлива?» — уж точно не сказала бы: «Нет, я несчастна». Всё, что касается важных вещей, более-менее у меня в порядке, и даже более — мне часто люди говорят: «Как я тебе завидую!» — но...
...Но они не знают настоящей зависти! Тот, кого мучает чёрная зависть, не умеет о ней говорить с лёгкостью. Если бы даже и захотел озвучить её, большой каменный ком застревает у него в горле. Мы с Далией часто друг дружке говорим: «Хорошо тебе!» — но это всегда имеет отношение не к таким важным вещам. «Как я тебе завидую! Если бы я надела блузку такого цвета, лицо бы у меня выглядело как несозревший лимон!» Или: «Молодец! Я не знаю, что сказала бы в подобной ситуации»,— говорит она мне, а я никакой особой гордости не испытываю. Это всё мелочь, это всё ерунда. Зависть по отношению к целому чувствую я одна. Дело ведь не в «ох, как бы мне хотелось иметь глаза Далии», или «мне бы художественный талант Далии», или «если бы я могла быть такой спокойной, как Далия». Нет! Я не хочу украшений, я хочу суть, то, что Далию делает Далией. Иными словами, я бы хотела быть Далией.
Боже мой, это напоминает героя того романа! «Парфюмера»! Человека, у которого не было своего запаха, и он делал парфюмы из своих жертв.
Господи! Откуда берутся такие сумасшедшие мысли? Нет у меня желания убивать Далию из-за того неуловимого чего-то, которого у меня нет. Это правда, что пока она жива, будет кому напоминать мне о моём несовершенстве. Хотя... если бы её не стало, ничего бы не изменилось. Как раз наоборот: если бы она умерла, это была бы её абсолютная победа! Вряд ли появится кто-нибудь, кто затмит её, вот и осталась бы она такой непревзойдённой в вечности. Как памятник. Как легенда. Почему некоторым даётся всё, а другим ничего?
Боже, какая я мразь! Откуда у меня такие уродливые идеи? Лучше бы взяться за уборку. Благодаря посудомоечной машине, остаётся только помыть унитаз и принять душ: в постели буду уже около двух.
День рождения удался — в общем, как я и ожидала.
— Тебе сорок пять не дашь!
— Твои канапе были бы хитом даже на приёме у президента!
— Ты сама шила это платье?! Ну ты даёшь!
Но без разговоров о Далии не могли обойтись.
— Что, Далия не придёт? У неё выставка в Германии? Ух ты!
— Что есть, то есть! Я была на её предыдущей выставке здесь, в Белграде. Был и тот критик — помните его? Тот, что восемь лет назад о её первой персоналке написал ту гадкую критику. А теперь он ест из её рук!
— Я его видел по телевизору. Это тот, что передал Далии букет, целовал ей руку и всё время умилялся? Да? Я так и думал. А кстати, милые дамы — как вам хорошо: если вы красивые, вам открываются все двери. Мы, мужики, на эту карту ставить не можем.
— Что ты этим хочешь сказать? Картины Далии продаются не потому, что автор — красавица! Мир искусства жесток: если у тебя нет таланта, никакая красота не поможет.
— Нет, нет, я не говорю, что Далия не одарена! Но, знаешь, думаю, то, что она и красива, и талантлива, наверняка вызывает зависть. Особенно у женщин!
И всё в таком стиле. Мой день рождения превратился в моноспектакль, исполнительница которого даже не присутствует! Хотя я уже привыкла. Так же, как моя дочь моложе меня и нет ничего, что могло бы это изменить, так и Далия интереснее меня и нет ничего, что я могла бы сделать и из-за чего ей хотелось бы быть Ясминой. На что ни посмотри, нет ничего такого, из-за чего Далия пожелала бы поменяться со мной жизнями, будь такая возможность.
Возьмём для начала работу. Я — инженер, а она — художница. Спросите у десяти человек: может, не все, но большинство выбрало бы искусство. Или философию. Быть учителем философии, кем Далия работала до того, как выбрала искусство, привлекательней, чем строительство. Да, действительно, я уже и забыла, что она работала в школе и сдавала экзамен за экзаменом в институте искусств! Правда, семья ей всячески способствовала, родители помогали с ребёнком, но когда она бросила стабильную работу и выбрала путь свободного художника, который человеку даже кусок хлеба не гарантирует, я так завидовала её решительности и мужеству! На такое способен человек, который либо безответственен, либо неимоверно в себе уверен. Когда я писала стихи, я об этом не могла даже сказать кому-либо, кроме Далии, а о том, чтобы бросить строительство и посвятить себя литературе, нечего и говорить!
Да... стихи... Бросает в жар от стыда каждый раз, когда вспоминаю то время.
Под влиянием Далии и её мамы я стала сочинять стишки. Я читала их стихотворения и думала: «Я тоже так могу!» Какое заблуждение! Если бы это было так легко, на свете были бы как минимум три миллиарда поэтов. Когда Далия на перемене или во время урока сочиняла стихотворения, у меня вспыхивало сильное желание писать самой. Поступив в университет, мы стали реже видеться, но при каждой встрече я себе говорила: «Как долго я ничего не писала!» — и решала срочно сесть и написать новое стихотворение. Боже, какой дурой я была! Я не знала, что стихи пишутся не решением, а рождением. Далия родилась с этим талантом. Но у неё была одарённость так же и к живописи, а ещё она изучала философию, и всё это вместе взятое мне, со склонностью лишь к точным наукам, казалось несправедливым. То, что и я пишу стихи, мне — по моему мнению — давало право критиковать её поэзию. «Неплохо»,— или: «Я читала новые стихи того мэтра и могу сказать тебе: ничего особенного — твои любительские стихи гораздо лучше»,— высказывала я своё строгое мнение, напялив мину признанного авторитета.
Она, с другой стороны, в моих стихах всегда находила что похвалить. А я не умею хвалить. Даже когда я восторгалась её стихотворением, я говорила, что оно хорошее, но обязательно добавляла: «Для любителя». Когда она интересовалась, написала ли я что-нибудь новое, я отвечала: «Да написала чушь какую-то, нельзя людям показывать, ещё править и править надо». Лоб у меня морщился, взгляд направлялся вдаль, словно пытаюсь с одной мне видимой матрицы вычитать божественные стихи, доступные лишь великим мастерам. Но великий мастер оставался недовольным, потому что его ничего не устраивало. И он признавал, что у Далии стихотворения неплохие — хотя и любительские. И это длилось до дня, когда я попросила её показать мне свои новые стихи. Это были пять очень красивых стихотворений, о которых я сказала, что они «ОК», рекомендовала ей «это убрать, а здесь добавить одно-два слова, ради размера». Тогда впервые она мне сказала:
— Да? Редактор не считал, что надо что-либо поменять. Они напечатаны в предыдущем номере. Но если ты так думаешь...
Глаза у неё шкодливо искрились, а губы еле сдерживали улыбку. Она смеялась надо мной!
В одно мгновение у нас поменялись позиции, и я грохнулась с высоты, на которую так нагло забралась. Журнал, отнюдь небезызвестный в наших литературных кругах, печатал стихи Далии уже несколько лет!
— Почему это я никогда не видела твоего имени?
— Пишу под псевдонимом, конечно. И имя, и фамилия у меня на слуху, и все бы сразу поняли, чья я дочь, а мне не хотелось печататься по блату. Должны быть оценены мои стихи, а не родственные связи.
Ситуация требовала удивлённого восхищения, и я ради приличия сказала:
— Ух ты!
Но — чего греха таить? — я не могла обрадоваться её успеху от всего сердца. С тех пор не пишу стихов.
Далия так и не закончила институт искусств. Она себя называет «недоученный художник». Потому что у неё нет диплома. Но лёгкость, с которой она это говорит, и искорки в глазах говорят другое. Она так выглядит, когда говорит: «Мне эта длина юбки не идёт». Подумаешь! Сказать, что ей идёт — не идёт, сказать, что закончила — не закончила, но это всё — украшения, стразы. К сути не имеют никакого отношения. Далию заметили уже на третьем курсе, и она начала показывать — и продавать — свои работы на коллективных выставках, рядом с именитыми художниками. Диплом — кусок бумаги, который о таланте ничего не говорит. Я это понимаю головой, но в своей жизни я всегда настаивала на форме, так что не могу не завидовать людям, у которых хватает мужества обращать внимание в первую очередь на содержание.
А что касается выбора мужа — вот тут Далии везло как никому! Этот мой вроде бы тоже неплохой... но по сравнению с Профессором!.. И с Николой тоже. Встреча с Николой была просто джек-пот!
Закончив университет, Далия несколько лет проработала учителем философии в одной школе. Однажды она в городе случайно встретила профессора из её универа. Того — известного красавца, в которого все студентки были влюблены. А Профессор был не из тех, кто ухлёстывает за своими подопечными. Впрочем, бывшая студентка — это что-то другое, и Профессор пригласил Далию в кафе, а несколько месяцев спустя они сыграли свадьбу.
Профессор был самым подходящим для Далии человеком. Их брак был очень счастливым — она прямо светилась. А когда у них родилась дочка — казалось, вот оно, то неземное счастье, для которого Далия создана. Но Профессор внезапно умирает.
Это был шок для всех, кто их знал! Он был на двадцать лет старше Далии, но разве это возраст для смерти?! Он казался таким здоровым и полным энергии! И вот — не стало человека, в один миг...
Впервые мне было жаль Далию. Я ей завидовала, но не было у меня ненависти к ней, я не желала ей несчастья. Мне было бы достаточно видеть её иногда неуверенной в себе или испытывающей какие-то неудачи, которые бывают у всех,— мне хотелось, чтобы она хотя бы иногда сходила с той высоты, на которую я не могу подняться. Я всё-таки не последняя дрянь, чтобы желать ей смерти близкого человека.
Родители Далии были уже достаточно пожилыми и больными людьми, так что похороны организовали мы с друзьями. Я старалась побольше быть с Далией и с малышкой. Казалось, что Далия тронулась умом: пока я ругала не то Бога, не то судьбу за такую несправедливость, она только молчала. Она даже не плакала. Было похоже, что весь этот переполох она понимает не больше трёхлетней Милияны. Я серьёзно испугалась за её психическое здоровье.
Она не плакала, но было очевидно, что потеря мужа выбила почву у неё из-под ног. И это понятно: они ведь были действительно дивной парой. А она не плакала, и боль росла и росла, и Далия день изо дня становилась всё бледнее и бледнее. Но она не была бы Далией, если бы не вызывала ревность, даже попав в такую беду! 
В чёрном, высохшая, как веточка, на бледном исхудавшем лице эти её чёрные глаза стали ещё крупнее и чернее,— прости меня, Господи, она была умопомрачительно красива. Олицетворение героини античной трагедии. Не было мужчины, которому не хотелось защитить её! Завидовать вдове — какой нонсенс! Если бы меня спросили: «Хочешь поменяться?» — я сказала бы: «Нет, спасибо!» — мне такой опыт не нужен. Но мне бы хотелось быть Далией — с достоинством принимать жизнь такой, какая она есть, не жаловаться, не беситься.
Далии действительно было тяжело после смерти Профессора, но её не ждала обычная судьба вдовы с маленьким ребёнком. Всё-таки она родилась под счастливой звездой!
По обычаю, Далия ходила в трауре весь год. Она вела тихую жизнь: ребёнок да работа. Правда, даже после того, как она сняла чёрную одежду, она продолжила жить уединённо. Посвятив себя дочке и работе в школе, она редко виделась с кем-нибудь, кроме родителей. Именно в тот период она начала интенсивно писать картины. Но у Далии нет хобби — она всё доводит до профессионализма. Она поступила в институт искусств, и ещё до окончания о ней заговорили. Кажется, Милияна пошла в первый класс, когда Далия бросила работу в школе и посвятила себя живописи. Мила была развитым не по годам ребёнком и полностью поддерживала мать. Доходы Далии были нестабильны, и иногда им приходилось жить довольно скромно, но я никогда не видела, чтобы Милияна требовала купить ей что-нибудь. Когда я в их компании, я понимаю, насколько мои дети избалованы.
Два года Далия занималась только картинами, а потом начала работать ассистентом художника-постановщика в Национальном театре. Она занималась искусством, получала небольшую, но стабильную зарплату и выглядела совершенно довольной. Стала выходить в свет — не так часто, но заметно. Она всегда была очевидно рада встретиться со мной, но не пыталась видеться чаще. Мне, как всегда, чего-то не хватало, а у неё глаза блестели, и выглядела она всё красивее и красивее.
Наверное, потому что была влюблена. На этот раз в красавца значительно моложе её — в популярного актёра Николу Панича. Вот уже десять лет как они женаты — и всё так же красивы и влюблены. Они прекрасно ладят между собой, Никола с Милияной тоже в замечательных отношениях; да что тут и говорить — все им завидуют. Ну вот действительно: одна женщина еле находит одного мужчину, чтобы с ним нормально жить и создать семью. Ищет, ищет, выбирает, и всё равно: как начнут жить под одной крышей — понимает, что не согласна на это, не воспринимает то, и потом либо расстаются, либо она закрывает глаза на некоторые вещи, лишь бы как-то вместе функционировать. Обычно так. 
А Далии повстречались двое мужчин! Она в одной жизни встретила двоих мужчин, которые её любят — да нет, они её боготворят!
А я говорю: «Далия никогда не жалуется!» 
На что, о Господи, жаловаться человеку, которому так везёт в жизни?! У неё есть любимая работа; её окружают люди, которые ею восхищаются; замужем за человеком, который её обожает. Милияна — красивая умная девушка, уже взрослая и не требует внимания матери (да и в детстве-то не требовала). Куда бы ни ходила с Милияной, Далия гордо знакомит со всеми свою дочь (смогу ли я когда-нибудь так?!).
Она, правда, в последнее время опять похудела и побледнела. Родители уже совсем старые и немощные, Далия каждый день ходит к ним. И слышит ли кто-нибудь, что она жалуется?! Упаси Господь! А Милияна волнуется за маму и даже предложила ей поехать на недельку-другую в санаторий или на море: мол, пусть мама отдохнёт, начитается, а она будет заботиться о бабушке с дедушкой. Такой внимательный ребёнок! А меня хоть бы спросили: «Мама, ты устала?»
Да что и говорить — Далия родилась под счастливой звездой...
...думает Ясмина, пока её укачивают первые волны сна. Спокойной ночи, труженица!
А в подножье Альп Далия в гостиничном номере лежит и часами смотрит в потолок. Через два дня она возвращается в Белград.
Не хочет возвращаться.
Не хочет вообще никуда ехать.
Не хочет быть.
Ясмина, конечно, не знает.
Далия тоже не знает. Но чувствует. Безошибочно. И потому каждый день домой возвращается, влача ноги, словно они в кандалах.
Знаю только я — да эти двое.
Я видела на днях.
Никола подошёл к окну и нервно крикнул:
— Милияна, мама у подъезда! Срочно накинь что-нибудь!
— Да-а-а? А ты поищи хотя бы фиговый лист... тебе-то срочно надо прикрыться! — сказала, мурлыча, Милияна через голое плечо и пошла в ванную, вызывающе покачивая бёдрами.

Бранка Такахаши
 
REALISTДата: Пятница, 28.03.2014, 14:00 | Сообщение # 263
верный друг
Группа: Пользователи
Сообщений: 133
Статус: Offline
понравился рассказ, а концовка ... - просто жизнь.
 
shutnikДата: Четверг, 10.04.2014, 16:52 | Сообщение # 264
дружище
Группа: Друзья
Сообщений: 394
Статус: Offline
жизненный рассказ - в жизни тоже всяко бывает.
 
KiwaДата: Воскресенье, 13.04.2014, 12:03 | Сообщение # 265
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 327
Статус: Offline
папа с гдадиолусами
жизненные истории

- А Дениску папа в школу отведет, - сказал Сережа. — Они так договорились.
Дениска был его лучшим другом с младшей группы детсада.
- Вот и замечательно, - ответила сыну Наташа. — Будешь еще сосиску?
У них было так заведено — за ужином рассказывать друг другу новости. Главной для Сережи, похоже, была новость про Денискиного папу.
- Буду. Дениска сказал, что ему купят большой букет этих… ну… они такие высокие… Мам, как они называются? 

- Гладиолусы. 

- А я никогда не видел этих… ну… 

- Поужинаем — покажу. 

И в самом деле, подумала Наташа, обычный ребенок видит гладиолусы раз в год, домой их покупают очень редко, подарочным цветком, вроде роз, они вроде не считаются. Придется искать в интернете… 

На следующий день она с утра взяла Сережу с собой и на троллейбусной остановке передала его бабушке Наде. Бабушка Надя была родной сестрой Наташиной мамы, и ребенок привык к тому, что у него две бабушки. А вот папину маму он и в глаза не видал — Наташа считала, что так даже лучше; если Сережа с самого начала не был нужен той семье, то и знакомство ни к чему. 

А вечером они пошли в «Ориго» - покупать нужное первокласснику имущество. 

- А Марину папа в школу поведет, - ни с того ни с сего, крутя в руках пенал, сообщил Сережа. 

Марина была подругой Сережи во дворе бабушки Нади. 

Вечером, уложив сына спать, Наташа традиционно пошла на чай к соседке Алене. 

- Что делать? - спросила она. — Ему, наверно, все время не хватало отца, но он молчал. А теперь вот всех папы поведут в первый класс, и ему обидно. А где ж я ему папу возьму! 

- Скажи честно: Валерка все это время ни разу не звонил? — спросила Алена, имея в виду пять лет со дня расставания. 

- Позволила бы ему мамочка позвонить! Хорошо хоть деньги переводит. 

- Я к чему клоню — может, он и рад вернуться, а ты не пускаешь? 

- Мне он не нужен! 

- А Сережке? 

Наташа вздохнула. 

- Понимаешь, он Сережке, наверно, нужен… только какой же из него отец? Ему самому еще нянька нужна! 

- Будем разруливать, - сказала Алена. — Твой сын хочет 1 сентября выглядеть не хуже других детей, так? И он хочет, чтобы его привел в школу за руку мужчина, понимаешь? Ему вдруг показалось, что это очень важно. По правилам его должен вести в школу папа. А как он представляет себе папу? Это большой дядя, в очках и с бородой! 

- Почему с бородой? 

- Потому что у Юлиного мужа очки и борода, а твой Сережка вечно торчит там и играет с их Дениской. 

- Ты права… Погоди, я, кажется, знаю, что тут можно сделать. 

До 1 сентября оставалось три дня. 

Магазин, где Наташа работала бухгалтером, имел склад во дворе, а там под навесом была курилка, куда собирались и продавцы из магазина, и работники кафе, что рядом с магазином, и ребята из компьютерной фирмы. «Молодежь» от 30 до 40 и старше развлекалась шуточками и невинным флиртом. И когда Алена сказала про большого дядю с бородой и в очках, Наташа первым делом представила себе не Юлиного мужа, а программиста Вадима. Она курила очень редко — разве что начальство устроит разгон из-за ерунды. Но сейчас был тот самый случай, когда надо пойти с сигаретой под навес. 

Не то чтобы Вадим всерьез ухаживал за Наташей… Она знала, что нравится программисту, но умеренно: ни разу он не позвал ее хотя бы выпить кофе, хотя кафешка — вот она, в трех шагах. Но они много чего могли наговорить друг другу под тем навесом. 

Окно бухгалтерии смотрело во двор. Наташа все время поглядывала, не появится ли Вадим. И дождалась. Она в пять секунд поправила прическу, подкрасила губы и выскочила под навес. 

- Вадюш, у меня к тебе дело есть, - улыбнулась Наташа. 

Узнав, в чем проблема, Вадим задумался. 

- Значит, я соответствую его представлению о правильном папе? Ни фига себе… отродясь таких комплиментов не слыхал… 

- Если тебе трудно на двадцать минут вырваться с работы, так и скажи. 

- Да нет, не трудно. Это что же, он всем детям скажет, что я его папа? 

- Вряд ли. Мне кажется, ему хватит того, что его в школу приведет мужчина. Главное — не испортить ему праздник, понимаешь? 

- Это-то я понимаю… 

- Так я могу на тебя рассчитывать? 

- Ну… можешь, наверно… Только давай я с парнем предварительно познакомлюсь. Может, я ему еще не понравлюсь. 

Договорились встретиться вечером возле вокзальных часов — Наташа как раз успевала забрать Сережку у бабушки Нади. Встретились, объяснили мальчику, что бородатого дядю в очках зовут Вадимом, и вместе пошли есть пиццу. 

Как-то так вышло, что Наташа редко видела своего сына в обществе взрослых мужчин. Она отправляла его к Юле, чтобы поиграл с Дениской, но не знала, принимает ли участие в играх Юлин муж. Когда у Наташи появился Геша, они встречались где угодно, только не дома, где мог что-то подсмотреть и понять Сережа. Но с Гешей не сложилось... 

И вот, глядя, как Сережа ведет взрослую беседу с Вадимом, как старается произвести на компьютерщика хорошее впечатление, Наташа не выдержала. Она еле успела добежать до туалета... и там разрыдалась. Все в ее жизни было не так. Она думала, что будет для сына и мамой, и папой, а — не вышло! 

Когда Наташа вернулась к столику, Вадим посмотрел на нее с интересом. 

- Знаешь, что мы с дядей Вадимом придумали? Он 1 сентября отведет тебя в школу. Хочешь? — спросила на следующий день Наташа. 

- Так все же подумают, будто он мой папа, - нерешительно сказал Сережа. 

- Ну и что? Ты же не можешь отвечать за то, что людям приходит в голову. Может, кто-то даже подумает, что он твой дедушка. 

- Дедушка? 

- Ну да! Он же такой бородатый! 

Наташе удалось насмешить ребенка, и больше на эту тему они не говорили. 

1 сентября Наташа и Сережа, нарядный и с гладиолусами, вышли к перекрестку, где их ждал Вадим. 

- Ну, как это полагается делать? — спросил он. — Я должен вести тебя за руку? 

- Да, - решил Сережа, - и нести гладиолусы. 

Так они и пошли: слева — Вадим, справа — Наташа, посередке — Сережа, и все уступали первокласснику дорогу. 

Возле школы уже собралось несколько сотен ребят, и первоклассников можно было сразу угадать: каждого сопровождали родственники. Сережа шел, гордо поглядывая на бородатого дядю, и Наташа подумала: он сравнивает Вадима с другими мужчинами. Она тоже невольно стала к ним приглядываться и вдруг увидела Валерия. Бывший муж стоял у школьной стены с букетом розовых гладиолусов. Наташа ахнула. 

В глубине души она была уверена, что Валера жалеет о разводе. Разведка доносила, что он ни на ком не женился. И первая Наташина мысль была: вот же он, родной отец! Он пришел сюда, зная, что тут я не смогу закатить ему скандал. Он хочет видеть сына! И нужно же как-то объяснить ему ситуацию - сына ведет за руку чужой человек. Валерий должен понять, в чем дело, иначе он просто побоится подойти. И уже не будет случая познакомить его с Сережкой… Вмиг Наташа все простила бывшему мужу за одни эти розовые гладиолусы. 

И вдруг глаза их встретились. По его лицу Наташа поняла: он и сына своего увидел, сразу узнал, теперь не понимает, как быть. Наташа уже была готова сказать: «здравствуй, Валера, как хорошо, что ты пришел…», но ее опередили. Женщина, на вид явно старше Валерия, подошла к нему с девочкой лет десяти, взяла из его рук гладиолусы. Наташа окаменела. Воздушный замок, который она за секунды выстроила в голове, с треском рухнул. Как же она сразу не догадалась! Валерий просто был создан для того, чтобы его подобрала женщина постарше, которая сумеет совладать с его бешеной мамочкой… 

- Мама, мама! — позвал Сережа. Она повернулась к сыну. 

- Ты знакомых увидела? — спросил сын. 

- Да, одного… 

И тут, к счастью, появилась Сережина первая учительница. 

Когда после линейки детей увели в школу и родители стали расходиться, Наташа заметила, что Вадим все еще стоит рядом с ней. 

- Спасибо, - тихо сказала она. 

- По-моему, тебе бы не помешали пятьдесят грамм хорошего коньяка, — ответил Вадим. — Пошли. Угощаю. 

- Я так плохо выгляжу? 

- Да. 

И надо ж было так случится, что, войдя в кафе, Наташа снова увидела Валерия с его подругой. Они тоже отмечали 1 сентября. Наташа резко остановилась. От бегства ее удержала крепкая рука Вадима: компьютерщик обнял ее за плечи. 

- Я все понял, - шепотом сказал он. 

- Давай лучше на работу пойдем, а? 

- Сперва я угощу тебя коньяком. 

Ну и отлично, подумала Наташа, пусть наш беглый папочка видит, что у него сына имеется другой отец - здоровенный и настоящий! 

Потом они вместе пошли на свои работы. 

- Наташ, — неожиданно сказал Вадим. — Если хочешь, я могу забрать Сережку из школы. У меня же день ненормированный. Могу привести к нам, посажу за комп, включу какую-нибудь игрушку. Ему понравится! 

Наташа внимательно посмотрела на компьютерщика. 

- Знаешь, если он будет с тобой, я… я буду за него спокойна. 

И будущее вдруг встало перед ее глазами так ярко, словно его нарисовали художники, что делают детские мультики: какой-то парк неслыханной красоты, и аллея, и детские аттракционы рядом, и Сережка, который тащит за руку Вадима, упрашивая: «Ну, только на ту карусель, где машинки! Ну, всего один раз! Ну, папа!... 

Дана Витт
 
БелочкаДата: Понедельник, 14.04.2014, 16:03 | Сообщение # 266
Группа: Гости





хорошо написан рассказик.
 
Старый занудаДата: Воскресенье, 27.04.2014, 14:13 | Сообщение # 267
Группа: Гости





Правда

Ты слышишь? Гул твоего компьютера потихоньку сводит тебя с ума.
За окнами шум большого города, хочется спрятаться от него.
Набрал ванну, лег, из крана капли кап-кап-кап. О все эти звуки!!!
Закрыл окна, запер двери. Будильник на столе предательски тик-так, тик-так. Ты не замечаешь всего этого, когда идешь на работу, возвращаешься усталый домой, идешь на свидание, но как только остаешься один, весь этот шум начинает сводить с ума.
Стараясь не обращать внимания, садишься в кресло, включаешь телевизор, раз за разом переключаешь кучу каналов, по которым идет всегда один и тот же бред.
Схватив пульт, жмешь на красную кнопку и остаешься один в пустой квартире, сидя в кресле наедине со своими мыслями. Тиканье часов будто замедляется, становится громче. Протекший кран на кухне выбивает дробь по раковине. За окном гудят машины, где-то в углу жужжит муха, попавшая в сети к пауку.
Ты все слышишь, весь этот шум смешивается у тебя в голове.
Из-за облака выходит Солнце и начинает светить в окно и без того ужасно душной комнаты. Куда сбежать от всего этого?
Выкурив последнюю сигарету, выходишь из квартиры, нажимаешь кнопку лифта и ждешь, пока тот со звоном металлических тросов поднимется на твой этаж. Двери открываются с ужасным скрипом, ты заходишь в лифт, изнутри выкрашенный матерными фразами, жмешь кнопку первого этажа.
Лифт останавливается на втором, в него пытается залезть старушка с собачкой, палочкой и двумя огромными сумками. Конечно, как порядочный сосед ты помогаешь ей затащить сумки в кабинку, но мысли у самого – «Да чтоб ты навернулась где-нибудь на лестнице и шею себе сломала, старая карга!».
На первом этаже ты помогаешь вынести сумки на улицу и идешь в магазин. Там у жирной продавщицы покупаешь пачку сигарет, и получаешь сдачу двухрублёвыми монетами, отвечая на извинения – «Да ничего страшного, в копилку положу», естественно мысли совершенно другие и далеко не лестные в адрес продавщицы.
Выйдя из магазина, закуриваешь и роняешь зажженную сигарету. Плюнув, тушишь и закуриваешь еще одну.
Стоишь на тротуаре, рядом проносятся машины, чиркая днищем о лежачий полицейский, гудя на прохожих, которым вздумалось перейти дорогу в четырех метрах от пешеходного перехода, со свистом тормозя, когда те не отходили в сторону. «Да чтоб тебя сбили, придурок» - ругаешься ты на мужчину, которому надо было срочно перебежать дорогу.
Этот гребаный шум! Он везде! Здесь еще хуже, чем дома. Ты вроде находишься среди людей, но на самом деле ты один. Сворачиваешь в парк, там садишься на лавочку между деревьями, на которой несколько часов назад вероятно ночевал какой-то бомж, закуриваешь еще сигарету и забываешь о ней. Смотря в одну точку, в мозгу пытаешься найти причину своей невезучести. Ничего не придумав, вспоминаешь о сигарете, которая дотлела до пальца и обожгла его. Помянув и черта и дьявола, выбрасываешь окурок в урну, и после взгляда на кроссовки убеждаешься, что ты полный неудачник, так как они все прожжены пеплом, падающим с сигареты. Вскакиваешь и бьешь ногой по лавке, а потом бьешь кулаком, потому что тебе было больно. Пытаясь успокоиться, делаешь глубокий вдох задымленного городского воздуха, после чего идешь домой. Идешь по тому же тротуару, теми же улицами, доходишь до дома, поднимаешься на свой этаж, заходишь в квартиру, где царит полумрак, ведь на улице уже довольно темно, нащупав выключатель, нажимаешь на кнопку. Загорается тусклая люстра, которая едва освещает половину комнаты.
Вдруг слышишь сирену скорой помощи, которая подъехала к твоему дому, и, не обращая внимания, выпив стакан воды, идешь на диван. Еще раз перелистав все каналы телевизора, засыпаешь...
На следующий день, спустившись на первый этаж, видишь плачущую маленькую девочку у стены, на вид которой лет пять. Подходишь и спрашиваешь, что у неё случилось. Девочка, захлебываясь в слезах, отвечает – «Бабушка, бабушка умерла», и ты видишь на её руках маленькую собачонку, с которой вчера входила в лифт бабулька.
«Она ушла, ушла к маме с папой и к дедушке» - продолжала она – «Им там хорошо, на небесах».
Потом ты узнаешь, что бабулька возвращаясь домой, пошла по лестнице, поскользнулась и сломала себе шею, а скорая которую ты вчера слышал, приезжала к ней...
Выйдя из дома, ты видишь медленно едущие машины, и одну стоящую, из под колеса которой, тонким ручейком течет кровь. К двери, держась обеими руками за голову, прислонился бледный водитель. Обойдя машину, ты видишь лежащего под колесами мужчину, который вчера перебегал дорогу...
Садишься на бордюр, снова смотришь в одну точку. Резко оборачиваешься, услышав крик из переулка, бросаешься туда посмотреть, в чем дело, и видишь стоящую в слезах продавщицу и убегающего жулика, отобравшего у неё сумку с выручкой магазина...
Остановившись, смотришь по сторонам, и понимаешь, во всем, что сегодня случилось, виноват только ты, потому что ты этого пожелал.
Желания имеют привычку исполняться, особенно если желаешь кому-то зла. Осторожней с ними.
Потом ты будешь обвинять себя сам, будешь просить прощения у людей, которым ты сделал зло. И ты будешь мучиться всю жизнь, ведь люди тебя простят, но ты не простишь себя…

***
Ангел смерти

- Ты кто?
- Ангел.
- Как ты сюда вошел?
- Не как, а зачем. Я Ангел смерти. Я пришел за тобой.
- Что, уже? Так рано? Почему???
- Глупый вопрос. Просто пришло твое время и все.
- Но я не хочу!!! Я еще так много не сделал!
- Что именно? - спросил Ангел, присаживаясь на стул.
- Меня должны были повысить после Нового года! Я хотел купить квартиру, новую машину, Я хотел съездить в Индию! У меня было столько планов!!!

- Ерунда. Все твои материальные мечты имеют силу только в твоем материальном мире. Когда твоя душа покинет тело, ты забудешь о них навсегда.
- Но я не хочу умирать так рано!!! Может, ты зайдешь позже, а? Может, можно как-то договориться с тем, кто там, на небе? Я... я курить перестану! Клянусь!
- Не пытайся со мной торговаться, Человек! - сурово посмотрел на него Ангел.
- Ну, пожалуйста!!!!!! Я боюсь! Я не хочу!
- Вы никогда не хотите и всегда боитесь. Но неужели ты не понимаешь,что рано или поздно это все равно придется сделать? Даже если я приду к тебе через сто лет, ты все равно никогда не будешь готов!
- Но что со мной будет? Я же грешил!
- А ты думаешь, что меня это касается? Это же твое право. Свобода воли. Раньше надо было думать!
- Я собирался... Но я же не знал, что умру так рано!
- Ха-ха! Какие же вы, люди, забавные! - Ангел снял плащ и расправил крылья. - Пошли!
- Нет! Я никуда не пойду! Я, Я даже не успел завести семью! У меня еще нет детей!!!
- Правильно! Потому что ты даже свою вторую половину не нашел!
- Я не успел!
- Ты не пытался! - презрительно сказал Ангел.
- Мне Бог не послал.
- Ты не просил его об этом! - сверкнул глазами Ангел.
- А разве нужно было просить? Я не знал!
- Хватит паясничать! Позавчера ты просил у Бога остановить время, чтобы успеть на совещание! Неужели совещание важнее твоей судьбы?
- Ты прав, я дурак! Но ведь я еще могу исправиться! Я не могу умереть вот так, не успев даже жениться, родить детей!
- Как резко поменялись твои приоритеты! Сначала была машина, Индия, а теперь семья, дети, - усмехнулся Ангел.
- Но ты ведь согласен, что это главное?
- Да, согласен. Но вдруг ты так и не найдешь свою половину? Что тогда?
- Найду! Я уверен! Я буду искать!
- А я сомневаюсь! Ты не видишь дальше собственного носа! Вся твоя жизнь пройдет в бесплодных поисках. Ты будешь шляться по девкам, пытаясь найти свою половину там, где ее быть не может! В конце концов, ты разочаруешься в жизни, сопьешься, от тебя отвернуться друзья, ты заработаешь себе болезнь, и будешь проклинать день, когда родился.
- Боже мой!!!
- Прекрати упоминать его имя вслух! - топнул ногой Ангел.
- Прости, Но что же мне делать?
- Когда человек заблудился, он возвращается назад, к тому месту, откуда пошел не в том направлении, чтобы найти верный путь - сказал Ангел, наблюдая за хороводом снежинок за окном.
- Верно! Я так и сделаю! Я понял!!!
- Неужели?
- Да, Я вернусь туда, где был счастлив! Знаешь, а ведь я любил когда-то. Мы познакомились в институте! У нее были такие красивые темные волосы и глаза полные нежности, силы и мудрости. За ней столько парней бегало! Но она меня выбрала. Говорила, что влюбилась с первого взгляда. Мы часто уходили с лекций в парк, кафе, библиотеку и целовались часами и нам больше никто не был нужен! А когда я как-то сломал руку,она ухаживала за мной. Это было незабываемо! Когда у меня были проблемы, я всегда знал что могу рассчитывать только на нее, пусть даже просто ей обо всем рассказав - мне становилось уже легче! Потом между нами все изменилось, или просто в тот самый момент нам не хватило смелости взяться за руки и противостоять всем и всему, а вместо этого мы расстались навсегда! Так глупо расстались, по-детски. А ведь я до сих пор помню, как пообещал любить ее всегда, и ведь самое что грустное - я по-прежнему ее люблю! Мы часто перезванивались поначалу, а потом как-то все закрутилось.
У меня тут своя жизнь, у нее своя! Интересно, как у нее дела?
Наверное, вышла замуж давно или встретила человека, который ее обожает, оценил ее и все то что она готова делать для любимого человека. Она же красавица такая! Знаешь, я хотел бы позвонить ей. Просто поздороваться, узнать как дела, поздравить с наступающим! Я позвоню ей, сейчас, ладно? Но в комнате уже никого не было...

Атналат Зеб
 
KiwaДата: Воскресенье, 27.04.2014, 17:13 | Сообщение # 268
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 327
Статус: Offline
особливо первый понравился! всё так, всё правда...
 
ПримерчикДата: Пятница, 02.05.2014, 12:01 | Сообщение # 269
дружище
Группа: Друзья
Сообщений: 401
Статус: Offline
Мой особый талант мужа

С утра жена уехала к маме.
К какой? Кажется, к той, которую я называю тещей. А может к той, которая приходится ей свекровью. Точно не знаю.
Она сказала, но я был занят. Читал газету. Поэтому не могу точно сказать, куда её понесло, к какой матери. К своей или моей. Да это и не важно, к какой. Потому что они у меня дружат. Все трое. И дружат против меня.
Я остался один. Погонял по каналам телевизор. Поспал с газетой в руках. Мне было хорошо. Пока не заурчал живот. Пора обедать. А жены все нет. Она все еще у матери. Все еще перемывает мои косточки.
И вовсе не с целью гигиены.
А обедать-то пора. Я открыл холодильник. Там сиротливо лежало одно куриное яйцо. А морозильник набит сырым мясом и мороженой рыбой.
Неужели придется идти в магазин? Самому? В выходной день? Ни за что! Стоит сходить только один раз, и тогда жена будет посылать за продуктами каждое воскресенье.
Но голод – не тетка. Я уныло посмотрел на содержимое морозильника. Может мне заняться сыроедением? Это о его пользе вчера за обедом рассказывала жена. А я согласно кивал головой, уплетая жаренные отбивные. А еще она, кажется, что-то говорила о раздельном питании.
Я понюхал твердое как камень холодное мясо. Мой желудок громко заурчал. Очевидно, в знак протеста. Тогда я попробовал на зуб мороженую рыбу. Желудок дернулся, да так, что рыба выпала из моих рук.
«Странный народ – японцы, - подумал я. – Они запросто едят сырую рыбу».
И еще подумал: «Может сыроедение и продлевает жизнь. Но разве это жизнь при постоянных болевых спазмах от каждого кусочка сырого мяса или рыбы? Врагу такой долгой жизни не пожелаешь».
Я решил приготовить яичницу. Жаль, что у нас не продают страусиных яиц.
Вот из них у меня получилась бы отменная яичница-глазунья.
Хотя какая же это глазунья из одного яйца? Скорее – глаз Циклопа.
Признаюсь, я никогда яичницу не готовил.
Но слышал, что в кулинарном искусстве это тот минимум, который должна уметь каждая невеста. А я что – хуже? Слава Богу, не первый год замужем.
Я включил электроплиту. Уж это я знал как.
Поставил сковородку и бросил на неё кусочек сала. Это у меня также неплохо получилось. И вот сало весело зашипело. Пора разбивать яйцо.
Я взял его в левую руку. Нет, как-то неудобно. Я же правша. Взял в правую и задумался. Как его разбить, чтобы белок и желток оказались на сковородке, а скорлупа, в руке, а не наоборот? Вот тебе и минимум для невесты...
Но я же не невеста. Я - мужик и меня нет проблем с яйцами.
Я лихо ударил яйцом о край сковородки и оно сразу же радостно зашкворчало. Но не на сковородке, а под ней. И как оно там оказалось?
Прямо, желтая неожиданность. Хорошо, что у нас не продают страусиных яиц.
Новая проблема: как отчистить плиту? В рекламе красивые девушки делают это очень просто, весело и с музыкой. А в жизни?
Пока я раздумывал, яйцо задымилось, распространяя вокруг далеко не аппетитный, удушливый запах. Я схватил что попало, а это оказался совок для мусора, и поспешно стал соскребать им пригоревшее яйцо.
Пластмассовый совок также задымился и запах стал еще колоритнее. Я не токсикоман, но от этого запаха меня осенило: надо выключить плиту!
Яичница явно не удалась.
Токсичный запах, несмотря на открытую форточку, стоял столбом.
Под его воздействием меня опять осенило: неспроста вчера жена говорила о раздельном питании. А это означает, что отныне мы с ней будем питаться раздельно.
Ну и пусть. Думает, что я загнусь, погибну. Вот назло ей сейчас же приготовлю
что-нибудь вкусненькое.
И стал шарить по кухонным полкам. Там стояло бесконечное множество пакетов и пакетиков с мукой, рисом, гречкой и еще с чем-то непонятным. Зачем столько?
Неужели опять грядет перестройка? Или это жена подготовилась к переходу
Беларуси на российскую валюту?
Столько продуктов, но хоть что-нибудь мало-мальски съестное. С голоду умрешь. Мои глаза остановились на большой пачке макарон.
- Во! Приготовлю спагетти – пальчики оближешь.
Нашел самую большую кастрюлю. Высыпал в неё макароны. Всю пачку. Залил водой и поставил кастрюлю на конфорку. Включил плиту и начал ждать. Но с макаронами ничего не происходило. Тогда я прилег на кушетку,
которая стоит у нас на кухне, и стал думать о проблемах раздельного питания.
И заснул.
Проснулся от неприятного запаха раскаленного железа. Макароны стояли холодными, а конфорка рядом накалилась докрасна. Оказывается, я не ту включил. Переставив кастрюлю, решил больше от плиты не отходить:
кто знает, какие еще сюрпризы ожидают меня на кулинарной стезе.
Надо посолить. Сам догадался. Взял банку с надписью «Соль». Там оказался лавровый лист. Взял банку с надписью «Лавровый лист». Там оказался перец. Удивительно, но в следующей банке с надписью «Сахар» действительно оказался сахар...
Я перебрал все банки. Соль была в солонке без всякой надписи. И как жена во всем этом разбирается? Даже компьютеру это было бы не под силу.
И вот вода закипела. Я обрадовался. Скоро буду объедаться спагетти. Макароны
начали подниматься, норовя выплеснуться через край. Значит, уже сварились.
Я попробовал на вкус. Они были совсем сырыми и твердыми. Но зачем тогда им не сидится в кастрюле?
Черпаком я начал втаптывать их обратно. Куда там. Макароны упрямо норовили прочь. Пришлось отобрать немного в тарелку. Они на время успокоились, а потом опять устремились ввысь.
Тогда я отобрал еще в одну тарелку, затем во вторую, третью. Как кстати оказался столовый сервиз на двенадцать персон, который нам подарили на свадьбу, и который простоял на полке без дела столько лет.
Макароны успокоились. Правда, изменили форму. Содержимое кастрюли стало почти однородным. Я попробовал на вкус. Не так, чтобы очень, и не очень, чтобы так.
Может приправ не хватает. Но как их найти среди этого множества банок, склянок и коробочек? Ладно, с кетчупом пойдут за милую душу.
Затем пришлось отобрать из кастрюли еще пару тарелок.
А тем временем моя стряпня начала проявлять себя по-новому. Со дна кастрюли стали подниматься огромные пузыри и, всхлипнув, взрывались кипящими брызгами. Не подойти к плите. Разве что, надев шлем или противогаз.
А как же управлялась жена? Она хлопотала у плиты вовсе без каких-либо средств защиты.
Я изловчился и выключил плиту. Правда, не с первого раза, а после того, как
догадался взять в руки раскрытый зонтик. Но кастрюля еще долго продолжала
плеваться кипящим тестом. А на месте лопнувших пузырей по поверхности варева растекались густые коричневые пятна.
Когда я окинул взглядом кухню, мне стало грустно.
Все вокруг было заставлено тарелками на двенадцать персон с непонятным варевом и сомнительным ароматом. Я решился попробовать свою стряпню, но желудок отреагировал более активно, чем на сырую мороженую рыбу.
Вы когда-нибудь ели сырое горячее тесто?
Так вот то, что у меня получилось, совсем на него не похоже. Мое «нечто» гораздо хуже с отвратительным горелым привкусом. И что я делал не так, не знаю? Видимо, приправу следовало добавить вместе с макаронами, прежде чем залить их холодной водой.
Но голод не утих. В отчаянии я взял луковицу и неочищенную стал грызть её, как яблоко. Укусил один раз, второй и из глаз покатились крупные слезы. Я зарыдал и ушел в спальню. Там плюхнулся в кресло и еще долго не мог сдержать слез. И не слышал, как вернулась жена.
- Ты что это спишь сидя? – спросила она.
- Мог бы стоя, как загнанная лошадь, – сказал я ослабевшим от голода голосом. А жена продолжала:
- Ну, наконец-то, наконец-то ты внял моим просьбам и решил переклеить обои.
- С чего ты взяла? – удивился я.
- Как с чего? А тогда зачем ты наварил столько клея? Я уже была на кухне и все
видела.
- Это не клей. Это мои спагетти.
И я рассказал ей все о своих кулинарных приключениях.
- Тогда чем тебе не понравился мой борщ с мясом? – спросила она.
Я чуть не захлебнулся слюной:
- Ты что, издеваешься? Я обшарил всю кухню, когда искал соль, но никакого борща, да еще с мясом, не видел. Хорошо же ты его спрятала.
- Никуда я не прятала. Горячую кастрюлю не хотела ставить в холодильник. И
вынесла её на балкон, что бы борщ не прокис. Помнишь, ты с газетой в руках
открывал мне балконную дверь. А я в это время тебе объясняла, что ты должен
сделать, когда проголодаешься.
И я вспомнил. Да, открывал ей зачем-то балконную дверь. Да, она что-то там
говорила. А я, как обычно, её слова пропускал мимо ушей.
- Да, ты, как всегда, слушал меня, но не слышал. Может это у тебя болезнь такая? – спросила супруга.
- Нет, это не болезнь, - зло буркнул я. – Какой-то мудрец сказал, что это талант
– слушать жену и не слышать, о чем она тараторит.
- Вот и расплачивайся за свой талант. Ладно, я сейчас тебя накормлю. – И она,
прихватив кастрюлю с балкона, ушла на кухню. Оттуда еще долго доносились её слова. Но я уже не вникал в их смысл. Мой талант опять был востребован. Мои уши рефлекторно воспримут только следующее:
- Обед готов! Иди, садись за стол.

автор - Ниво
 
shutnikДата: Понедельник, 05.05.2014, 07:17 | Сообщение # 270
дружище
Группа: Друзья
Сообщений: 394
Статус: Offline
Про отца

Отец взял манеру приходить в заячьей ушанке, в черном драповом пальто, под верхней пуговицей угадывается драный и колючий шарф в красную клетку. А может быть, и нет никакого шарфа. Тогда, значит, шелковая, еще довоенная рубаха, голубая в белую полоску. Они тогда так забавно шили: сзади, там где лопатки, большая складка, для простора в размахе рук. Рубашка на спине надувалась парусом, и на стройность наплевать.
Я эту рубашку недавно нашла; разбирала старые чемоданы, еще из тех, что тяжелые сами по себе, без вещей, и по углам у них кожаные накладки. Там были прекрасные вещи, просто прекрасные: там были брюки из чудесного твида, явно заграничного происхождения, с широкими обшлагами. Цвет в целом словно бы сероватый, но твид такая вещь: если всматриваться близко, если поднести к глазам, то видишь и серый, и зеленую нитку, и красную крапку, и еще песочное что-то мелькнет, и скрип уключины, и маслянистый блеск тяжелой воды в Темзе, и жидкий, пляшущий отблеск фонаря на волне, и звук плеска, и сырой воздух, и шелковая плесень на бревнах.
Брюки кусачей шерсти, легкий томительный запах нафталинового шарика. Сейчас бы моль не посмотрела на эти глупости, съела бы брюки и шариком закусила; наглая пошла моль, напористая, и глаза у нее жесткие и внимательные. А в те годы, когда брюки закладывались в чемодан, а чемодан запихивался на антресоль, проживала другая моль, белая, основательная, со старинными манерами, с самоуважением, я полагаю, с тревогой о здоровье потомства: туда не ходите, там нафталин!.. Пойдемте в другой чемодан!
Брюки, стало быть; потом кальсоны — уморительная вещь! На завязочках, на тесемочках! Спереди — еще и три пуговки — честное слово — костяные, потрескавшиеся, обломанные. Детский пиджачок, плохо сшитый, с хлястиком на спине, тоже из твида, попроще. Чья-то красная шерстяная юбка-восьмиклинка. И рубашки, одна голубая в полоску, другая кофейная в полоску же.
Я полюбила голубую, хотя кофейная была ничуть не хуже. Но я полюбила голубую, небесную, вот поэтому, наверно, он в ней приходит. Но точно я все равно не знаю, я ни разу ее не видела: он не снимает пальто. А пальто он приноровился надевать драповое, с грубым ворсом, такое, какое он носил перед смертью, и заячья ушанка тоже из его последних лет.
Ему, наверно, лет тридцать пять, в сумерках сна не разглядеть возраста, но эта послевоенная худоба и общая ободранность, эта небрежность и беспечность, или, как он сам сказал бы, ноншалантность, эти очки в круглой оправе, очки — первое, наверно, что я увидела на его любопытствующем лице, когда меня принесли из роддома, увидела и полюбила навсегда — вроде бы это признак того, что ему тридцать пять. Он младше моих детей.
Они-то знали его уже старым, с вечно больной поясницей, с обвисшей кожей лица и остатками седых волос — как он это в себе ненавидел! Вглядывался в зеркало, побрившись и пригладив мокрой щеткой волосы, с досадой махал рукой: а!.. смотреть противно!.. и шел себе, царь царей, большой такой и тяжелый, пить кофе, а потом — на улицу, может, в университет читать лекцию, может, просто пройтись, в ужасной заячьей шапке, но с тростью.
Они знали его старым, они думали: дедушка; а я помню его молодым, быстрым, шумным; помню смеющимся над праздничным столом с бокалом красного вина, среди молодых смеющихся друзей. Помню, как он приходил посидеть у моей кровати перед сном и рассказывал про то, как устроен мир. Про орбиты электрона. Про волны и частицы. Про скорость света. Про то, что быстрее света лететь нельзя: у тела есть масса, и масса эта растет вместе со скоростью, до бесконечности. Телу нельзя, а свету можно.
Мне было лет десять, и я спрашивала: но из чего сделан мир? Из чего он сделан? Как будто можно было ответить на этот вопрос. Отец говорил мне про гравитацию, про энергию, про теорию относительности, про искривление пространства, про силы и поля, но это все было не то. Из чего он сделан, этот мир?
Он терпеливо вздыхал.
— Ну хорошо, если я скажу, что он сделан из меди — это как, годится? Из капустного сока? Тоже нет? Вот смотри: существует электромагнитное поле… Ты что, спишь?..
Я помню его веселым, конечно, смеющимся, но помню и гневным, несправедливым, мрачным; он боялся смерти, и мысль о ее неизбежности приводила его в дурное, раздраженное состояние духа, как если бы это была казнь и назначена была уже на завтра, и, конечно, никаких апелляций. Я уже была взрослой, я умела говорить, и я говорила ему, что смерти нет, что есть завеса, и за этой завесой — другой свет, сложный и прекрасный, а потом еще один, а потом еще; там дороги, там реки, там крылья, там шумящие на ветру деревья; там весна и белые цветы; я была там, я знаю, я обещаю. Он и спорил, и не верил, и хотел слушать еще и еще. Он говорил: к сожалению, я знаю, как устроен мир. Там нет места тому, про что ты говоришь. И я отвечала ему тем, что запомнила с детства: телу нельзя, а свету можно.
За месяц до смерти он решил поверить. Немного смущаясь — ведь глупости все это — он сказал мне, что поскольку он, видимо, умрет раньше меня, то пришлет мне оттуда весть. Особый знак. Специальное слово. Расскажет, как там.
Никогда он меня не обманывал, никогда. Не обманул и на этот раз.
Во сне он приходит молодым, он приходит в драном драповом пальто, в заячьей ушанке, в одежде из будущих, еще не наступивших, предсмертных лет. По-видимому, ему все равно. Под пальто — шарф в красную клетку, но может быть, и нет. Или голубая, моя любимая рубашка. У него худое треугольное лицо доходяги из военных лет, круглые очки. Кажется, подошвы его не касаются пола, он словно бы висит в воздухе, словно бы покачивается, но я не уверена — там темно и плохо видно. Он смотрит внимательно и дружелюбно, я знаю этот взгляд, я узнаю его в живущих людях, узнаю и в снящихся, на этот взгляд я отзовусь всегда, встану и пойду ему навстречу.
Он что-то хочет сказать, но не говорит, что-то объяснить, но не объясняет. Мне кажется, ему смешно. Может быть, оказалось, что мир и правда сделан из меди и капустного сока, сложен в чемодан с накладными уголками и пересыпан нафталиновыми шариками, и это ничему не мешает — ни алмазному свету миллиардов звезд, ни кривому пространству, ни неподвижному времени, ни плеску волн, ни дорогам, ни любви.

Татьяна ТОЛСТАЯ, лауреат премии И.П. Белкина-2013
 
ВСТРЕЧАЕМСЯ ЗДЕСЬ... » С МИРУ ПО НИТКЕ » УГОЛОК ИНТЕРЕСНОГО РАССКАЗА » кому что нравится или житейские истории...
Страница 18 из 27«1216171819202627»
Поиск:

Copyright MyCorp © 2017
Сделать бесплатный сайт с uCoz