Город в северной Молдове

Четверг, 27.07.2017, 17:52Hello Гость | RSS
Главная | кому что нравится или житейские истории... - Страница 28 - ВСТРЕЧАЕМСЯ ЗДЕСЬ... | Регистрация | Вход
Форма входа
Меню сайта
Поиск
Мини-чат
[ Новые сообщения · Участники · Правила форума · Поиск · RSS ]
Страница 28 из 28«12262728
ВСТРЕЧАЕМСЯ ЗДЕСЬ... » С МИРУ ПО НИТКЕ » УГОЛОК ИНТЕРЕСНОГО РАССКАЗА » кому что нравится или житейские истории...
кому что нравится или житейские истории...
СонечкаДата: Воскресенье, 02.07.2017, 08:13 | Сообщение # 406
добрый друг
Группа: Пользователи
Сообщений: 208
Статус: Offline
короткий рассказ Ильфа и Петрова о человеке с честными поступками
Честность


Когда гражданин Удобников шёл по своему личному делу в пивную, на него сверху свалилось пальто с пёсьим воротником.
Удобников посмотрел на пальто, потом на небо, и наконец взор его остановился на большом доме, усеянном множеством окон и балконов.
– Не иначе как пальто с этажа свалилось, – совершенно правильно сообразил гражданин Удобников.
Но с какого этажа, с какого балкона свалилось пальто – понять было невозможно...
И он начал обход квартир...
– Пардон, – сказал он в квартире № 3. – Не ваше ли пальтишко?.. Не ваше? Жаль, жаль!..
– Ведь вот, граждане, – разглагольствовал он в квартире № 12. – Я–то ведь мог пальто унести. А не унёс!... Почему? Честность!Справедливость!
Своё не отдам и чужое не возьму...

И чем выше он поднимался, тем теплее становилось у него на душе. Его умиляло собственное бескорыстие.
И вот наконец наступила торжественная минута.
В квартире № 29 пальто опознали. Хозяин пальто, поражённый, как видно, добропорядочностью Удобникова, с минуту молчал, а потом зарыдал от счастья.

– Господи, – произнёс он сквозь слезы. – Есть ещё честные люди!
– Не без того, имеются, – скромно сказал Удобников. – Мог я, конечно, шубёнку вашу унести. Но не унёс! А почему?
Честность заела. Что шуба! Да если б вы бриллиант или деньги обронили, разве я б не принёс? Принёс бы!

Дети окружили Удобникова, восклицая:– Честный дядя пришёл!
И пели хором:
На тебя, наш честный дядя,
Мы должны учиться, глядя.

Потом вышла хозяйка и застенчиво пригласила Удобникова к столу.
Выпьем по стопке, – сказал хозяин.
– Простите, не употребляю, – ответил Удобников. – Чаю разве стакашек!
И он пил чай, и говорил о своей честности, и наслаждался собственной добродетелью...

Так было бы, если бы гражданин Удобников действительно отдал упавшее на него пальто.
Но пальто он унёс, продал и, сидя пьяный в пивной, придумывал всю эту трогательную историю.
И слёзы катились по его лицу, которое могло бы быть честным.

1930
 
REALISTДата: Пятница, 07.07.2017, 11:24 | Сообщение # 407
добрый друг
Группа: Пользователи
Сообщений: 144
Статус: Offline
Самозванец  

( из книги «Рассказы в дорогу», 2000, изд. Гешарим, Израиль)

К офицеру полиции, Амиру Шварцу, обратилась пожилая женщина — Дора Клопшток.
Эта дама утверждала, что некий Иосиф Клопшток — самозванец и не является её родным братом.
Дора подробно рассказала офицеру историю своей жизни, из которой следовало, что она и брат родились в России и осиротели к 1930 году.
Иосифа забрали одни родственники, а Дору — другие.
Сестре повезло больше. Её новой семье удалось выбраться из СССР, некоторое время прожить в Польше, но, как раз накануне войны с Гитлером, перебраться в Эрец Исраэль.
Дора считала Иосифа безвозвратно потерянным, но с крушением советской империи снова обратилась в Сохнут и вдруг получила неопровержимые доказательства, что её родной брат жив, и не только жив, но и перебрался на постоянное место жительства в государство Израиль.
Они встретилась, но Дора Клопшток не признала в новоприбывшем своего брата, хотя факты его автобиографии, рассказанные Доре, казалось, полностью опровергают её подозрения.
Дора считает, что самозванец хорошо знал её брата - Иосифа Клопштока и воспользовался легендой его жизни и документами, чтобы получить право жить в Израиле.
Офицер подивился рассудительности старухи, ясности её ума. Доре исполнилось 82 года.
Брат был моложе её на 9 лет, а не виделись они, без малого, семь десятилетий.
Амир Шварц спросил у старухи, на чём основываются её сомнения.
Дора Клопшток ответила не сразу, а потом сказала, что брат-самозванец совсем не обрадовался встрече с ней.
— И это всё? — спросил офицер.
— А что ты ещё хотел? — возмутилась Дора. — Люди не виделись семьдесят лет, а он даже не поцеловал меня...
А потом, может он агент ЧК и к нам заслан..

«Вот вздорная, занудная старуха», — подумал Шварц, но заявление было написано честь по чести, и пришлось этим делом заниматься.
Сам Амир не знал русского языка, так что расследование поручили другому офицеру полиции — Алексу Бейлину. Алекса родители привезли в Израиль грудным младенцем, но они сохранили язык оставленной родины и передали его в наследство единственному сыну.
Алекс говорил на русском языке плохо, бедно, с сильным акцентом, но понимал всё, и ему, как правило, доверяли дела, связанные с пожилыми русскоязычными репатриантами..

Иосиф Клопшток арендовал комнату в полуразрушенной вилле недалеко от моря.
Могучий, широкоплечий старик копался в земле, что-то сажал, когда Алекс открыл скрипучую калитку на его участок.
— Ты Клопшток Иосиф? — спросил офицер. Старик кивнул, продолжая работать.
— Я из полиции, — сказал Алекс, предъявив своё удостоверение.— Нужно поговорить.
— О чём? — опершись на черенок лопаты, спросил Иосиф.
— Имеется быть заявление от госпожи Доры Клопшток, — сказал Алекс.— Где написано, что ты ей не брат. Я бы хотел видеть твой документ.
Иосиф пожал плечами, но оставил свою работу, и они прошли в дом.
Алекс подивился бедности обстановки, старому холодильнику и допотопной газовой плите.
Он раздражённо подумал, что старики из России экономят на всём, живут в полной мерзости, а потом начинают жаловаться на всякие неудобства быта.
Клопшток тем временем принёс картонную папочку с документами и бросил её на шатучий стол.
Он не стал развязывать шнурки папки. Этим пришлось заниматься Алексу.
В папке было всё, что нужно, вплоть до старых, выцветших чёрно-белых фотографий.
Но главное, сохранилась старая метрика, где значилось, что 18 декабря 1926 года в семье Берты Израильевны Клопшток и Ефима Боруховича Клоптштока родился сын — Иосиф.
Национальность родителей была указана. На фотографии в российском паспорте запечатлён человек, в доме которого и сидел Алекс. Сомнений не было.
Офицер сказал с улыбкой:
— Твоя сестра есть заявлений, что ты чужой. Ты не был рад, когда случилось встреча.
— А чего радоваться, — пожал плечами старик — я её и не помню совсем.
— Сестра всё-таки есть, — поднялся Алекс. — Родная кровь.
— Пусть опять приходит, — грубо отвечал старик. — Я ей обрадуюсь.

Этот новоприбывший совсем не понравился Алексу, но все формальности были соблюдены, и не было причин сомневаться в идентификации личности Иосифа Клопштока с братом Берты Клопшток.
Полицейский ушёл, но старик не стал возвращаться к прерванной работе, а, переобувшись, отправился на берег моря.
Там, на старой набережной, он обычно прогуливался, слушая далёкий шум волн, там же и отдыхал на каменной скамье, усевшись лицом к морю.
Там и нашла его Дора Клопшток.
— Я уезжаю, - сказала она, стоя над стариком.
— Я была в полиции и сказала, что ты не мой брат. Тебя нужно направить в тюрьму или обратно в Россию, как самозванца.
Я только хотела узнать, где мой настоящий брат, где мой Иосиф?
— Он умер, — тихо ответил старик.— Он умер пять лет тому. Мы были друзьями.
Хочешь, я покажу тебе карточку. Вот смотри: это Иосиф, а это — я.
Видишь, мы похожи, как родные братья. Он, считай, и был моим братом, а тебе, ведьма старая, он — никто..
Берта Клопшток была так ошеломлена этим признанием самозванца, что забыла обидеться на грубость.
Она смотрела на человека из России, как на привидение, с немым ужасом. Сердце её билось, а в ногах совсем не стало силы.
Она неуклюже опустилась на скамью рядом с самозванцем.
— Тебе он — никто, — повторил старик.
— А мне он другом был, единственным. Мы воевали вместе, цельный год шли грудью на немца.
В нём две дыры было от осколка и пули, во мне — одна.
Он меня выволок в Будапеште — раненого. Он мне кровь свою дал...
— Как тебя зовут? — смогла пробормотать старуха.
— Павел... Федорчук Павел, по отцу Егорыч... Теперь куда хошь иди, жалуйся.
Берта Клопшток хотела подняться, но не смогла.
— Дайте мне руку, — попросила она.
Федорчук встал и подал ей мощную и широкую ладонь. Старухе показалось, что на ладони этой нет ничего, кроме сплошной, твёрдой мозоли. Стояла она недолго, почти сразу же села на прежнее место.
— Извини, — сказала она, — не могу... Это пройдет, я знаю... Ты расскажи о брате.
— Что рассказывать — обыкновенная жизнь...
Он про тебя вспоминал, я знал, что ты где-то есть, если живая.
Его тётка взяла, когда ваши родители померли...
Потом тётку с мужем органы арестовали, а его в детдом для детей «врагов народа». Там до войны промучился, потом работал в литейке на Металлургическом, а в сорок четвёртом — фронт.
Там мы и встретились. Война быстро кончилась, а то бы жить перестали, а так подались вместе в мой город, ко мне на родину.
Оська на моей двоюродной сестре женился — Варе, а я на старой зазнобе из нашего шахтёрского поселка — Мирочкой её звали. Считай, десять лет, как схоронил.
— Ты на еврейке женился?
Все люди — люди, — сказал старик. — Кроме нелюдей.
— Ты дальше рассказывай, — попросила Берта.
— Дальше что? На уголёк мы с ним не пошли. Стали вальщиками работать в одной смене.
Ты знаешь, что такое — вальщик?
— Нет,
— даже как-то испуганно отозвалась Берта Клопшток.
— Ну, штрек выработан подчистую — нужно его завалить, убрать крепь.
Говорят, у буржуев она из металла, забирают цепью всю систему — и рушат, а у нас стойки, как были при царе Горохе, так и есть — из деревяшки. Каждую вышибать приходилось.
Гниль оставляли под завалом, добрый материал надо было вывозить.
— Так Иосиф работал под землей? — с ужасом спросила Берта. — Опасно очень?
— Ну, ясное дело — так и платили хорошо. Мы с ним жили — дай Бог каждому.
Любое лето возьмём семьи — и на юг.
Город Алушту знаешь?
— Нет... Вы сказали «семьи». Это кто?
— Я с супругой Мирой, с сыночком, Иосиф с женой и дочками.
— У меня есть это... племянницы? — спросила Берта.
— Есть, — наклонил тяжёлую голову Федорчук. — Жизнь у них не очень сложилась. У старшей мужик в тюрьме, младшая — в разводе.
— А дети, мои внучатые племянники?
— Есть, трое у моей сеструхи внучат... Так, большие уже. У самих скоро дети будут.
— Клопштоки? — спросила Берта.
— Ты что говоришь? — усмехнулся Павел Федорчук. — Девки ведь. У одной фамилия — Василенко, у другой — Петрова, по мужу..

- О, Господи! — только и смогла произнести Берта. — Рассказывайте, рассказывайте дальше.
— Что дальше? Мы даже в одном дому поселились. Потом отстроили, по веранде сделали и второй этаж. Не было мне человека родней, чем Иосиф.
Рыбалка, грибы, баня — всё вместе. Работа какая по дому — всегда друг другу помогали.
И жёны наши тоже завсегда вместе. Ты вот про национальный вопрос, так я тебе вот что скажу: как ваша Пасха, так моя сеструха за мацой ездила в область, а как наша — вместе куличи пекли и яйца красили. Вот тебе и весь национальный вопрос...
Потом что? У Мирочки моей всегда здоровье было плохое. Вот и ребёнок у нас только один народился. Она болеть стала тяжело и померла в больнице, меня одного оставила. Я уж тогда на пенсию вышел. Мы и вовсе и всегда друг дружкой жили, а она померла..

— А Иосиф? — тяжко вздохнула Берта.
— Иосиф, тот ещё раньше скончался, в одночасье, от инфаркта миокарда. Дружок мой единственный. Светлая ему память, вечный покой.
За разговором стемнело. Солнце упало в море, утопило в солёной водице свой безумный огонь, и море, как-то вдруг утихло, будто приготовилось к ночному сну.
Старики сидели на тёплой каменной скамейке в тишине и молчали. Молчали долго.
Наконец старуха Берта Клопшток подала голос:
— Скажи, как ты стал моим братом?
— Ты погоди. Сначала я тебе о сыне моём скажу.
Он неудачный у нас родился. Нет, поначалу — одна гордость. Учился на отлично, общественник был большой, активист. Мы его выучили в столице. Только глядим с матерью — всё дальше он от нас. Домой не ездит. Живёт своей жизнью. Правда, когда решил жениться, показал невесту.
Ну, выпили. Он мне и говорит: «Я, папа, тебе прямо скажу, что вы мне не радостную жизнь уготовили, а муку с моей еврейской мамой и внешним видом. Да и ты сам, как человек малообразованный, всегда наводил на меня тоску отсутствием всякой культуры и невежеством...»
Я его тогда сильно ударил. А утром они уехали, не попрощавшись.
После того случая Мирочка и вовсе слегла...
Ну, живу я один, хорошо хоть сеструха рядом, её заботы...
Потом стало совсем худо. У нас в посёлке и раньше не рай был, жили приусадебным участком, а тут и пенсию перестали платить. Было что-то на чёрный день, но пропало.
Стал прирабатывать, но силы-то уже не те...
Я тебе должен сказать, что незадолго перед кончиной дружок мой, Иосиф, потерял паспорт, новый заказал, получил, а потом и старый нашелся.
Как он скончался, так новый паспорт аннулировали, а старый-то остался со всеми другими документами... Вот сидим мы один вечер с сеструхой, света нет, телевизор не работает, картохи осталось с полмешка, да капусты на дне бочки..
Варька моя и говорит: «Слухай, Павле, хучь ты поживи на старость по-человечески. Дам я тоби документы Йоськины, та езжай в ихнее государство — Израиль...»
Я тогда поначалу подумал — шутит старуха, а потом такая меня злость взяла.
Вспомнил, как мы с Оськой жилы рвали на государство, как жизнью рисковали, как на немца шли грудью. За что, думаю, за что мне такая житуха на старость?
Вот и решил ехать, и уехал.
Вот я здесь...
— Как же так? — растерянно спросила Дора Клопшток. — Как это можно?
— В России нынче всё можно, — тихо отозвался Федорчук. — Ты сама видела — мы с твоим братом очень даже похожи. Сдаётся, что бабка моя с цыганом побаловалась, а может, и с евреем.
Нужно было, правда, старый Оськин паспорт чинарем выписать из места прописки. Так моей сеструхе в милиции нашей сделали за бутылку. Знакомый там у нас — старлей.
Какая проблема — печатку тиснуть?
Потом я в Москву подался, в посольство, потом...
Да чего там, сколько народу тогда пёрло. Будут они с каждым разбираться..
 
Вот — живу. Я уж привык за восемь лет Иосифом зваться. Мне, я тебе скажу, не совестно жизнью своего друга жить. Я вроде как за него тут море слушаю. Оська знаешь, как любил море. Он не успел, так хоть я... Ну вот, теперь я тебе всё сказал, облегчил душу.
Силы вернулись к Берте Клопшток.
Она поднялась, опершись на руку старика. Он проводил её к машине. Берта, несмотря на преклонный возраст, не оставляла баранку. На здоровье старуха не жаловалась, даже читала без очков, правда, только на солнце.
По дороге она рассказала Павлу Федорчуку свою жизнь, тоже полную печали, радостей и неожиданных поворотов судьбы. Старик слушал внимательно, а прерывал Дору вопросами только тогда, когда это было необходимо...
На прощание его пригласили в гости, в Иерусалим.
— Приезжай, — сказала Дора Клопшток, — Ты мне будешь рассказывать о брате. Знаешь, Иосиф, я всю жизнь мечтала о встрече с ним. Он маленьким был таким красивым. Нас, когда разлучили, долго успокоиться не могла, всё плакала.
— Я не Иосиф, — напомнил Федорчук. — Я - Павел.
— Ах, извини, — сказала старуха. — Вот тебе адрес и телефон, буду ждать.
Ты обязательно приезжай. Приедешь?
— Приеду, — кивнул, подумав, Федорчук Павел.
— Ты можешь меня поцеловать, — сказал Берта Клопшток.
Старик нагнулся и неуклюже поцеловал её в сморщенную щёку.


Аркадий Красильщиков


Сообщение отредактировал REALIST - Пятница, 07.07.2017, 11:44
 
KiwaДата: Суббота, 15.07.2017, 07:47 | Сообщение # 408
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 335
Статус: Offline
ПИСАТЕЛЬНИЦА
(Из воспоминаний редактора)

-- Вас желает видеть г-жа Маурина.
Ах, чёрт возьми! Маурина...
-- Попросите подождать... Я одну секунду... одну секунду...
Я переменил визитку, поправил перед зеркалом галстук, причёску и вышел...
Вернее -- вылетел.
-- Ради самого бога, простите, что я вас заставил...
Передо мной стояла пожилая женщина, низенькая, толстая, бедно одетая. Всё на ней висело, щёки висели, платье висело.
Я смешался. Она тоже.
-- Маурина.
-- Виноват, вы, вероятно, матушка Анны Николаевны?
Она улыбнулась грустной улыбкой.
-- Нет, я сама и есть Анна Николаевна Маурина. Автор помещённых у вас рассказов...
-- Но позвольте! Как же так? Я знаю Анну Николаевну...
-- Та? Брюнетка? Она никогда не была Анной Николаевной... Это... это... это обман. Не сердитесь на меня. Выслушайте...
Она была растерянна. На глазах стояли слёзы.
-- Вы позволите мне сесть?
-- Ах, конечно... Прошу... прошу... Простите, что я раньше...
-- Нет, ничего! Ради бога, не беспокойтесь... Позвольте мне вам рассказать... Не сердитесь... Рассказы писала я...
Вот, видите ли, мне хотелось печататься... Не только для гонорара,-- нет. Мне казалось, что у меня есть что сказать. Я много пережила, перечувствовала, много думала. Мне хотелось писать.
Я написала три рассказа и отнесла в три редакции. Может быть, это были недурные рассказы, может быть, плохие. Я не знаю...
Они... они не были прочитаны. Один из рассказов был и у вас.
Я приходила несколько раз, мне говорили, что вы заняты, "через неделю"! Наконец ваш секретарь передал мне рассказ с пометкой "нет". Простите меня, но вы его не читали!
-- Сударыня, этого не может...
-- Этот рассказ был потом напечатан у вас же! -- ответила она тихо и печально.-- Тогда мне в голову пришла мысль... быть может, очень нехорошая... быть может, очень-очень дурная... Я...
В тех же меблированных комнатах жила молодая девушка, гувернантка без места, очень красивая... Та самая, которая приходила к вам под именем Анны Николаевны Мауриной и... простите меня... талантом которой вы так заинтересовались.
Она также сидела без средств, и я предложила ей комбинацию. Я буду писать, а она -- носить мои рассказы от своего имени...
Вы знаете, портрет автора при сочинениях всегда интересует... Особенно, когда такой портрет!
Я посмотрела на неё: роскошные волосы, глаза, фигура, щёки, от которых пышет молодостью и жизнью. В ней есть всё, чтобы заинтересовались её психологией.
Не сердитесь на меня, я ничего не хочу сказать дурного ни про вас, ни про ваших коллег! Ничего! Никем не было сделано ни одного слишком скверного намёка! Ни одного слишком вольного слова!
Но когда она отнесла рассказы по редакциям, ей ответ дали через три дня. Только и всего! И все рассказы были приняты.
Боже мой! Это так естественно! Молодая, очень красивая женщина пишет. Интересно знать, что думает такая красивая головка!
Сначала в особенности -- рассказы бывали не совсем удачны, и некоторые господа редакторы были так добры, что сами их переделывали.
И с какой любовью! Вычёркивали, но как осторожно, с каким сожаленьем: "Мне самому жаль, но это немножко длинно, дитя моё".
Она мне, обыкновенно, рассказывала все подробности своих визитов.
Удивлялись: "Как вы, такая молоденькая,-- и откуда вы всё это знаете?"
Простите меня, ради бога! Это ваши слова.
Но и другие говорили то же самое. Изумлялись её талантливости: "Откуда у вас такие мысли?"
Всякая мысль получает особую прелесть, если она родилась в хорошенькой головке! Жизнь не выучила меня быть оптимисткой. И такая молоденькая, такая красивая женщина со взглядами, полными пессимизма!
Это придавало ей только интерес. Ей и "её" рассказам!
Она всегда мне рассказывала всё, что ей говорили. И мы,-- простите меня,-- много смеялись. Она очень весело, я не так...
Но всё-таки, смейтесь надо мной,-- от похвал у меня кружилась голова.
Как замечали всякое красивое, удачное, чуть-чуть оригинальное слово! Наши дела шли великолепно. Мы зарабатывали рублей двести в месяц. Сто я отдавала ей, сто брала себе. И всё шло отлично. Как вдруг... На прошлой неделе та Анна Николаевна поступила в кафешантан.
-- В кафешан...
-- В кафешантан. Там ей показалось веселее, и предложили больше денег.
Я умоляла её не бросать литературы. Ведь мы были накануне славы. Ещё полгода -- мы стали бы зарабатывать 500--600 рублей в месяц. У меня почти готов роман. У неё бы его приняли. Я умоляла её не губить моей литературной карьеры.
Она ушла: "Там веселее!.."
Что мне оставалось делать! Взять на её место другую? Но это было бы невозможно: сегодня одна Маурина, завтра другая... Да и к тому же... не сердитесь на меня... я думала, я надеялась, что мои труды, одобренные, печатавшиеся, дают уж мне право выступить с открытым забралом... с некрасивым лицом... Не гневайтесь же на меня за маленькое разочарование.
-- Я... я, право, не знаю... всё это так странно. Такая нелитературность приёма...
Она сделала такой жест, словно я собираюсь её бить.
-- Не говорите мне! Не говорите! Я уж слышала это!
В одной уж редакции меня почти выгнали. "Нелитературный приём!
Расчёт на какие-то посторонние соображения! Это не принято в литературе!"
И вот я пришла к вам. Вы всегда так хорошо относились к... моим рассказам. Вы так хвалили.
Не откажите прочитать вот, эту вещицу. Это в том роде, который вам у неё особенно нравился.
Ей вы читали в три дня. Мне можно зайти через неделю?
-- Помилуйте... зачем же через неделю... уверяю вас... вы ошибаетесь...
-- Не сердитесь!
-- Я прошу вас зайти через три дня. Через три дня рассказ будет прочитан!
-- Может быть, лучше через...
-- Сударыня, повторяю вам: че-рез три дня рассказ будет про-чи-тан. Имею честь кланяться!
Через три дня я получил через секретаря записку:
"Я говорила, что лучше через неделю. Не сердитесь на меня, я зайду еще через неделю. Уважающая вас Маурина".
Такая досада, чёрт возьми! Непременно надо было прочитать,-- и забыл!
Затем... Я уж не помню, что именно случилось. Но что-то было. Осложнения на Дальнем Востоке, затем недород во внутренних губерниях -- вообще события, на которые публицисту нельзя не откликнуться. Словом, был страшным образом занят. Масса обязанностей. Положительное отсутствие времени. При спешной, лихорадочной газетной работе... Потом рассказ, вероятно, куда-то затерялся. Я не мог его найти...
Недавно я встретил в одном новом журнале под рассказом подпись Мауриной.
Вечером я встретился с редактором.
-- Кстати, а у вас Маурина пишет?
-- А вы её знаете? Правда, прелестный ребенок?
-- Да?
-- И премило пишет, премило. Конечно, немножечко по-дамски. Длинноты там, отступления. Приходится переделывать, перерабатывать. Но для такого талантливого ребёнка прямо не жаль. У нас в редакции её все любят. Прямо -- войдёт, словно луч солнца заиграет. Прелестная такая. Детское личико. Чудная блондинка.
-- Ах, она блондинка?
-- Блондинка. А что?
-- Так... Ничего...


ПРИМЕЧАНИЕ
Влас Михайлович Дорошевич - писатель-сатирик, публицист, очеркист, театральный критик.
Один из самых остроумных юмористов начала века...


Сообщение отредактировал Kiwa - Суббота, 15.07.2017, 07:52
 
ВСТРЕЧАЕМСЯ ЗДЕСЬ... » С МИРУ ПО НИТКЕ » УГОЛОК ИНТЕРЕСНОГО РАССКАЗА » кому что нравится или житейские истории...
Страница 28 из 28«12262728
Поиск:

Copyright MyCorp © 2017
Сделать бесплатный сайт с uCoz