Город в северной Молдове

Понедельник, 22.10.2018, 02:52Hello Гость | RSS
Главная | кому что нравится или житейские истории... - Страница 29 - ВСТРЕЧАЕМСЯ ЗДЕСЬ... | Регистрация | Вход
Форма входа
Меню сайта
Поиск
Мини-чат
[ Новые сообщения · Участники · Правила форума · Поиск · RSS ]
ВСТРЕЧАЕМСЯ ЗДЕСЬ... » С МИРУ ПО НИТКЕ » УГОЛОК ИНТЕРЕСНОГО РАССКАЗА » кому что нравится или житейские истории...
кому что нравится или житейские истории...
KiwaДата: Суббота, 11.11.2017, 14:49 | Сообщение # 421
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 404
Статус: Offline
(окончание)

Если вы действительно сапожники, а не жалкие трусливые лгуны,- продолжал Курт, а Ада дословно переводила с мягким польским акцентом,- то вы управитесь за неделю. Потому что вас двое.
А был бы один, я бы продлил срок еще на одну неделю. Ни инструментом, ни материалом я вас обеспечивать не собираюсь. Это - ваша забота. Через неделю новые туфли должны украсить её ножки. Опоздание хоть на один час- расстрел. Отсчёт времени начинается вот с этой самой минуты.
Курт сдвинул рукав кителя с запястья и посмотрел на часы.
Итак, начинаем. Через неделю будет ясно, кто вы: люди или свиньи.
И он поднял глаза на строй военнопленных. Курт бросал вызов всему лагерю. Люди мы или свиньи? Кем нас считать? Я почему-то перестал думать о неминуемо нависшей смерти. В моей голове носились мысли более высокого порядка.
От меня, от того, как я вывернусь из абсолютно безнадежного положения, зависела честь всей этой обезличенной серой толпы. Честь армии и страны, к которой мы совсем недавно принадлежали. Моя победа могла поддержать дух этих уже почти сдавшихся людей и тем самым продлить их существование. Мое поражение неминуемо ускорит и их конец.
Хоть я стоял в рваном солдатском обмундировании, в душе, ещё не окончательно сломленной, оставался офицером, командиром и, как это ни покажется смешным, испытывал чувство ответственности за судьбу других, словно они оставались моими подчинёнными.
Я готовился постоять за честь тех солдат, от которых я скрывал, что я - коммунист, что я-старший офицер и, наконец, что я - еврей. Обнаружь я хоть один из трёх этих грехов, и они сдали бы меня в лапы гестапо: на расстрел ради пачки махорки или ломтика хлеба, почитавшегося в лагере эквивалентом тридцати сребреников.
Я оглянулся на линию серых, небритых безжизненных лиц и увидел, как навстречу мне загорались сочувствием и надеждой глаза. Они вместе со мной приняли вызов. Но я ставил на карту голову. Они - честь. О которой не все имели достаточно понятия.
- Снимайте мерку,- распорядился Курт.
Ибрагим не шелохнулся. Я двинулся непослушными ногами к Аде. Она кокетливо вздернула выше колена юбку, сбросила туфлю и протянула ногу мне. Я опустился на колени и поставил ладонь под её теплую пятку.
Да. Убийственный тридцать пятый размер. И необыкновенно высокий подъем. Гибель. Но в запасе неделя. Что бы ни случилось, а мерку надо снять. Чем? У меня в карманах даже шнурка не оказалось. И тут из строя пленных кто-то бросил мне комок шпагата. Я даже не оглянулся. Приложил к ноге Ады. Измерил длину стопы и завязал узелок. Затем объём. Ещё узелок. И так далее. Быстро. Не раздумывая. Сосредоточившись на одном: запомнить порядок узелков на шпагате.
Курт наблюдал за мной с интересом и нервно постукивал тросточкой по голенищу сапога. Он тоже, как и весь лагерь, включился в эту игру. Азартную игру. Где призом была моя голова.
Конвойные отвели меня с Ибрагимом в караульную будку. Голые стены. Два табурета. И шаткий дощатый пол. Как камера для смертников, ожидающих исполнения приговора.
Как только мы остались вдвоем, рыхлый, как тесто, Ибрагим безвольно опустился на пол и по его плоскому, иссеченному оспой лицу потекли мутные слезы.
- Мы - погибли,- захлюпал он носом.- Я - не сапожник.
И тут я не смог себя сдержать, наотмашь хлестнул его по морде.
Чего же ты, гад, полез? Из-за тебя мне лишь одну неделю срока дали. А так бы я две недели работал.
Ты действительно сапожник? - поднял он на меня свои узкие щелки глаз, и в них засветился почтительный восторг, словно он увидел живого волшебника.
Я не ответил. Я сдерживался, чтоб ещё раз не сорвать злость на этом обезумевшем от страха мешке, набитом студнем, и костями.
- Не выдавай меня,- взмолился Ибрагим,- я тебе служить буду... Что прикажешь. Ну, хотя бы чесать спину...
Молчать! - сорвался я на уже позабытй офицерский окрик.- Слушай мою команду! Хочешь прожить эту неделю - молчи, ни звука! И всё, что я прикажу - исполняй, не медля. Ясно?
- Ясно, ясно... Только прикажи...
- Вот тебе первый приказ. Пропаши носом весь лагерь, но найди какой-нибудь режущий инструмент. Ножей в лагере нет. Разыщи кусок стали и на камне отточи, чтоб было лезвие как у бритвы.
Ибрагим, сопя, приволок в будку кусок ржавого железа и камень. Сел на пол и начал тереть железо об камень. Как первобытный человек, трением высекавший огонь. Я же подобрал на свалке парочку сухих кусков дерева. Из них предстояло вырезать колодки. Без колодок туфли не сшить. Но для начала нужен был нож.
Ибрагим пыхтел, сопел. Каждые полчаса я сменял его. Всю ночь мы продолжали работу при свете луны. К утру край стали сверкал узким и острым лезвием, и первый луч солнца отразился от него и на миг ослепил меня.
Это был первый шаг к спасению.
Я поспал часок-другой и приступил к изготовлению колодок. Колодки делает специалист. Это вроде художественной резьбы по дереву. Нужно сделать модель человеческой ноги. Да еще такой миниатюрной, как у Ады. И с таким проклятым высоким подъёмом.
Никогда в жизни я ни резьбой по дереву, ни изготовлением колодок не занимался.
Мой хозяин - сапожник, которому когда-то я был отдан в учение, тоже колодки сам не вырезал, а покупал их готовыми. Так что я даже и представления не имел, как это делают. И тем не менее приступил к делу. Спокойно, уверенно. Будто всю жизнь только этим делом и занимался.
Зажал кусок дерева между колен и осторожно снял лезвием желтую стружку. Потом снял вторую. Стружка завивалась колечком и ложилась у моих ног.
Ибрагим сидел на корточках против меня и с восторгом и преданностью в глазах следил за каждым движением лезвия. Как собака у ног работающего хозяина. Только не повизгивал для полного сходства. Правда, разок заскулил и даже облизнулся, когда увидел проступающие в дереве очертания человеческой стопы.
К вечеру в лагерь возвращались колонны с общих работ. Измученные до предела пленные, еле волоча ноги, проходили в ворота за колючую проволоку и не рассыпались по баракам, как делали прежде, а столпились у открытых дверей сторожевой будки, в глубине которой сидел я, окружённый, как пеной, жёлтыми стружками.
Левая колодка была готова. Жёлтая, как слоновая кость, миниатюрная женская ножка.
Ибрагим вышел с ней к пленным, бережно держа её в обеих ладонях, и высоко поднял над головой, чтоб побольше людей могли увидеть. Толпа одобрительно загудела, и Ибрагим тут же унёс сокровище в будку.
С наступлением темноты я спать не лёг. Слишком велико было возбуждение. Не знаю, что испытывает скульптор, кончив высекать из мрамора фигуру. Я был как пьяный.
Кто-то принес немецкую парафиновую плошку-свечку. Среди пленных свеча считалась редкой драгоценностью. Её меняли на хлеб и махорку. Нам свечу принесли безвозмездно. При её колеблющемся свете я стал строгать вторую колодку.
Что я могу сказать по этому поводу?
Говорят, что битьём можно медведя выучить танцевать, а собаку считать до десяти. Так, мол, делают цирковые дрессировщики. Мои руки совершили чудо. Никогда прежде этим не занимаясь, я выстругал две колодки, две модели человеческих ног, левую и правую. И такой красоты, такого совершенства, что встань из могилы мой хозяин, обучавший меня сапожному ремеслу, он повертел бы их в руках, прищелкнул языком и сказал бы:
- Хоть в Брюссель на выставку посылай.
Так говорил он всякий раз, когда что-нибудь вызывало его восторг. В Брюсселе, как я полагаю, в те времена устраивалось нечто вроде международной выставки обуви.
- Высший класс! - сказал бы мой хозяин. Меня он никогда такой похвалы не удостаивал. Потому что, пребывая в учениках, я не успел сшить ни одной пары обуви. А уж изготовление колодок совсем не моим делом было.
Можно считать, что моей рукой водил страх перед наказанием. А наказание-смерть.
Но я полагаю, что не только это вызвало у меня взрыв творческого вдохновения. Нечто большее, чем страх перед обещанной пулей.
Курт, дав мне непосильную задачу, не сомневался в результате, и для него это был ещё один повод торжествовать над нами, беззащитной серой толпой, которую он откровенно презирал, считая низшей расой. А мне очень хотелось ему попортить торжество. Для меня это была единственная возможность почувствовать себя человеком - царём природы и восторжествовать над моим врагом.
И весь наш лагерь загорелся тем же чувством.
Даже в изоляторе, где доходили дистрофики, когда туда втискивали очередной полутруп, его тормошили и спрашивали, как обстоит дело с туфлями для Ады.
Всякий, кого не угнали на общие работы, подходил ко мне и приносил украдкой кусок хрома от старого голенища или уцелевшую подмётку.
Из ваты, надерганной из солдатских телогреек, мы сучили пальцами суровые нитки. Из полена нарезали деревянных гвоздиков. Из железного гвоздя отточили на камне шило. Из тонкой проволоки сделали иглу.
Из старых подмёток и голенищ я скроил заготовку и вырезал подошвы. Выстругал из дерева высокие и тонкие каблучки.
Буквально из ничего, голыми руками я не сшил, а сотворил пару женских туфель, удивительной модели, прежде никем не виданной, ибо родилась она в моем воспламенённом мозгу.
Первым свидетелем этого чуда был мой напарник Ибрагим. Он не верил, что мне удастся выпутаться из беды и соорудить из хлама хотя бы что-нибудь похожее на обувь. Поэтому, хоть и помогал мне, пыхтя и постанывая, больной и отёкший от голода: часами мял кожу, сучил пальцами нитки из ваты, оттачивал на камне гвоздь, но глядел перед собой безучастным и безнадёжным взглядом, примирившись с мыслью о неизбежной гибели. А когда не работал, сидел с закрытыми глазами на полу, скрестив ноги, как азиатский божок, и, раскачиваясь, гнусавил с подвывом то ли песню, то ли молитву. Теперь он совсем мало походил на потомка отважного и свирепого завоевателя Чингисхана. До того, как его угораздило назваться сапожником, он хвастливо кичился этим именем перед другими пленными, нетатарами. Нынче он больше напоминал старого издыхающего ишака.
У нас оставались в резерве почти сутки до окончания недельного срока, установленного комендантом. Я работал как одержимый, почти в беспамятстве, лишь изредка сваливаясь на пол, чтобы поспать часок-другой, и, надо полагать, со стороны Ибрагиму я казался свихнувшимся от страха.
В эту ночь Ибрагим тревожно спал в углу, всхлипывая во сне, а я, согнувшись в три погибели, при слабом мигающем огоньке свечи корпел над окончательной отделкой туфель, мял и натирал их, наводя на хромовые бока и носки глянец и блеск.
Уже розовело небо, когда я поставил обе туфли на пол, бортик к бортику, каблучок к каблучку, острыми, переливающимися тусклым блеском носками прямо к плоскому носу Ибрагима, поскуливающего по-щенячьи во сне. И тут же сам уснул, провалился в беспамятство, в мёртвый сон, без тревог, без бреда и без радости. Пустой, выпотрошенный, бесчувственный и ко всему равнодушный.
Проснулся я вскоре. Меня разбудил истошный визг и рычание. Я разлепил опухшие веки и при ясном свете - солнце уже встало - увидел ошалевшего Ибрагима, уставившегося на дамские туфельки и по-звериному, опираясь на колени и руки, чуть не лаем выражавшего обуявший его восторг.
Должно быть, и Ибрагим в своей жизни таких туфель не видал.
Он понял, что спасён, что останется жив, и вопил и визжал от счастья. Затем вскочил на ноги, легко, как будто не просидел рядом со мной всю неделю отёчным безжизненным мешком, и, схватив в каждую руку по одной туфле, стал размахивать ими над головой, приплясывая и исходя гортанным криком, напоминающим клёкот степной птицы. И выбежал из сторожевой будки. Вопя и держа за каблуки высоко над головой женские модельные туфли.
Время было как раз перед отправкой колонн на работы, и на плацу выстраивались серые шеренги голодных и невыспавшихся пленных. Конвоиры с собаками пересчитывали их. Как всегда, при этом присутствовал комендант Курт. И его переводчица и любовница полька Ада.
Сначала конвоиры чуть было не спустили на Ибрагима сторожевых собак, когда он, приплясывая и вопя, появился на плацу. Но увидели, чем он помахивал в высоко поднятых руках, и придержали рвущихся с поводков собак.
Шеренги полумёртвых людей вдруг ожили, зашевелились, засветились улыбками.
Ибрагим бежал перед ними, пританцовывая, и в его руках посверкивали на солнце, словно сделанные из хрусталя, волшебные туфельки. Переливались и поблескивали, как алмазы, над пыльным, утоптанным тысячами ног плацем, над грязным рваным тряпьём, в которое кутались худые, как скелеты, люди.
Курт принял туфли из дрожащих и потных рук Ибрагима. Не сказал ни слова, а только кивнул солдату, и тот грубо стал подталкивать растерянного татарина к строю уже готовых к выходу на тяжелые работы пленных. Другой солдат трусцой побежал в сторожевую будку, пинком поднял меня с пола, где я всё ещё лежал, и повёл на плац.
Ада уже примерила мои туфли.
Её старые туфли французского или немецкого производства, одним словом, заграничные, валялись в пыли, а мои плотно и удобно сидели на её маленьких крепких ножках.
Я это определил по удовлетворённой улыбке, которая выдавила ямочки на её сытых румяных щёчках. Завидев меня, она бросилась навстречу и на глазах у Курта, у конвоиров с собаками и у серой голодной толпы поцеловала меня в губы, ладонями обхватив мой затылок.
"Вот сейчас Курт меня и пристрелит. Из ревности",- еще успел подумать я, видя шагающего ко мне на длинных худых ногах коменданта. Правая рука его в кожаной перчатке покоилась на чёрной кобуре с пистолетом. Но он не расстегнул кобуру, а той же рукой, не снимая перчатки, пожал мою руку и бесстрастным ровным голосом сказал, а Ада скороговоркой перевела, громко и радостно, чтобы слышали все на плацу:
- Я был неправ... назвав вас свиньей (он сказал мне "вы", а не "ты")... Я сожалею.
И ещё раз тряхнул мою руку. А потом приложил эту же руку в чёрной перчатке к своей фуражке, на чёрном околышке которой белел алюминиевый череп с костями - эмблема СС, отдавая мне, пленному, честь.
Эх, надо было видеть, что произошло в толпе пленных, неровными шеренгами вытянувшихся на плацу. Слабые, измождённые, до того ко всему безучастные люди зашумели, загорланили, захлопали грязными худыми руками. Глаза у людей засветились гордостью и удовлетворением.
Весь лагерь разделил со мной мою победу.
Колонны ушли на работу. Я весь день проспал в пустом татарском бараке, и дневальные, подметавшие земляные полы между рядами двухэтажных деревянных нар, приближаясь ко мне, почтительно умолкали, чтобы не потревожить мой сон.
Поздним вечером пленные вернулись в лагерь и еле живые от усталости расползлись по баракам.
Я уже встал, и каждый татарин, входя в барак с тощим ужином в солдатском котелке, счёл своим непременным долгом подойти ко мне и потрепать по плечу или пожать руку.
Один лишь Ибрагим не подошёл.
Нахохлившись и ни на кого не глядя, он сидел в своем углу на нижних нарах и хлебал из котелка пустую лагерную баланду. Он был обижен до глубины души. Все лавры достались мне, а его угнали на общие работы, словно он был совсем ни при чём.
Получилось так, хоть я никому не заикнулся о беспомощности Ибрагима, но и немцы и пленные без лишних слов поняли всё и, не колеблясь, отстранили его от меня, лишили его радости победы. Татары в бараке подтрунивали над Ибрагимом, а он закипал злобой и лениво огрызался.
Потом, в воскресенье, за мной пришел конвоир и повёл меня мимо бараков: татарских, русских, украинских, грузинских - только еврейского барака не было - среди всех пленных я был единственным евреем, и знал об этом лишь я один, а знай ещё кто-нибудь и лагерь был бы действительно "юден фрай", свободным от евреев.
Немец вывел меня за проволоку, на ту сторону дороги, где в каменных, беленных известью домиках под черепичными крышами жила охрана.
Мы пришли к дому коменданта. Из открытых окон слышалось множество голосов, мужских и женских, пронзительно верещал патефон.
Курт встретил меня в дверях распаренный, в расстегнутом кителе, обняв, как своего, и повел к столу, за которым сидели немецкие офицеры в лётной форме. Недалеко от нашего лагеря на берегу моря в бывшем санатории отдыхали выздоравливавшие после госпиталя раненые лётчики.
Курт устроил для них вечеринку, а чтобы мужчинам не было скучно, велел Аде позвать из соседнего посёлка русских девок и женщин. Теперь они сидели вперемежку с летчиками, раскрасневшиеся от вина, смущённо хихикали и нестройно подпевали по-русски патефону.
Немцы щупали их, тискали и откровенно спаивали, всё время подливая им из бутылок с разноцветными наклейками. У меня свело челюсти, когда я увидел, сколько вкусной еды, давно позабытой мною, громоздилось в тарелках на столе, а от запахов пошла кругом голова. Почувствовал слабость в ногах, вот-вот рухну в голодном обмороке.
Ада, уже изрядно подвыпившая, завидев меня, вдруг вскочила на стул, на её ногах я увидел мои туфли, а со стула полезла на стол, чуть не рухнула, но её поддержали, вскочив со своих мест, лётчики, и, утвердившись на ногах, стала танцевать на столе, передвигая ноги в моих поблескивающих туфельках, среди бутылок, рюмок и тарелок с едой.
Она, видно, имела немалый опыт в таких танцах на столе, потому что не разбила ни одной рюмки. Иногда она высоко задирала ногу и потряхивала ею в воздухе над головами лётчиков и пьяных баб, демонстрируя всем мою работу. Она поступала именно так, потому что, покрикивая по-немецки и по-русски, пальцем тыкала в меня:
- Это он... такой мастер!.. Его работа!.. Ни за какие деньги такие туфли не купить!
Лётчики, чтобы удостовериться в качестве моей работы, с хохотом хватали её за ноги, и чаще не там, где были туфли, а повыше, под юбкой, и громко и дружно одобряли:
- Экстра-класс! Вундербар! Отлично!
Курт унял шум за столом, подняв свой бокал, и сказал тост, держа левую руку на моем плече, из которого я, мучимый голодными спазмами в желудке, уловил, что я - не русская свинья, а настоящий мастер! Талант. И что я действительный потомок древнего монгольского завоевателя Чингисхана и не опозорил свою расу. Что немцы уважают талант и, хотя я пленный враг, он не питает ко мне вражды, а, наоборот, преклоняется, потому что талант заслуживает поклонения.
Курт был пьян и многословен. Мне поднесли выпить.
К столу, естественно, не позвали, а оставили стоять рядом. Я пригубил рюмку, и первый же глоток спиртного обжёг мои иссохшие от голода внутренности. Пить я не стал, знаками показав, что у меня с животом не все в порядке. Тогда Курт и гости стали хватать со стола всё, что попадалось под руку: куски колбасы, жареного мяса, пирожки, груши, виноград, и совать мне.
Я двумя руками завернул край моей гимнастерки, и они свалили туда, как в корзину, всю снедь, сколько вместилось.
Солдат отвёл меня в лагерь, и весь татарский барак всполошился, завидев, какое богатство я принёс. Пленные, худущие, в грязном белье, сползали с нар и, поводя голодными носами в воздухе, с заблестевшими глазами окружили меня, как сказочного Деда Мороза, заглянувшего по ошибке в ад.
Посреди барака стоял дощатый стол, и, сопровождаемый тяжело сопящей толпой, я подошёл к столу и отпустил край гимнастерки... 
Куски мяса, колбасы, рыбы, гроздья винограда, слипшиеся пирожки высыпались на тёмные доски стола, и тотчас же над ними, заслонив всё от меня, выросла крыша из сплетенных скрюченных рук,  жадно хватавших всё, что попадалось.
Стол опустел. На нём даже крошки не осталось, а счастливчики юркнули на нары, подальше от голодных глаз соседей, и там, давясь, зачавкали, заскрипели челюстями.
Мне так и не удалось отведать ничего из того, что принёс. Кажется, и Ибрагиму не досталось, потому что он не вылез из своего угла, когда я пришёл. Он обходил меня, старался не замечать, как лютого врага. А ведь я спас ему жизнь. Но этого оказалось мало. Человеческая слабость. Жив остался, а сейчас подавай ему славы, раздели с ним успех. Хотя, если честно взглянуть на вещи, он к нему имел самое отдаленное отношение...
Ревность и злоба-нехорошие чувства. Опасные. От них один шаг до подлости. Ибрагим оказался способным на подлость. Он донёс на меня. И не немцам. А нашему, русскому, из тех, что переметнулись к врагу, пошли к ним на службу и выслуживались изо всех сил.
Их мы опасались куда больше, чем немцев.
Ибрагим сообщил, что никакой я не татарин, что я - еврей. Что он ночью слышал, как я во сне разговаривал по-еврейски. Ибрагим спал на другом конце барака и ничего не мог слышать, если б мне даже взбрело на ум заговорить во сне на языке моей мамы, который я едва помнил. Потому что по-еврейски в нашем доме заговаривали лишь тогда, когда хотели, чтобы мы, дети, не понимали, о чем взрослые толкуют.
Но случился феномен. Я действительно бормотал на языке, которого не знал, но лишь слышал. Должно быть, от нервного напряжения, в котором пребывал дни и ночи в лагере военнопленных, где я был последним и единственным уцелевшим евреем.
И что-то сдвинулось в моей психике, и язык матери, запечатлевшийся, как на патефонной пластинке, в глубинах моего мозга, вдруг ожил и сорвался с моих губ.
Соседом по нарам был у меня чёрноморский моряк, попавший в плен в Севастополе. Тоже татарин. Но москвич, из интеллигентов, едва понимавший свой родной язык, как и я свой.
Однажды ночью он меня растолкал и зашептал в самое ухо: 
Ты - еврей. Во сне бормочешь по-еврейски. Я-то знаю... всю жизнь с евреями жил по соседству.
Я, конечно, стал отпираться и тоже шёпотом, чтобы другие не услыхали, и попробовал втолковать ему, что все это ему приснилось, что это - бред!
Моряк только грустно усмехнулся.
- Ладно. Пусть будет так. Но в другой раз забормочешь, я тебя снова разбужу. Я ведь не донесу... а другие... могут.
И будил меня несколько раз. Не говоря ни слова. А я тоже молчал. Только смотрели понимающе друг на друга, пока сон снова не одолевал нас.
Донёс на меня Ибрагим, который физически не мог расслышать, на каком языке я объясняюсь в сонном бреду, потому что его нары были расположены слишком далеко от моих.
Мой же сосед шепнуть ему об этом тоже не мог. Бессмысленно.
Если уж он решил заложить меня, то зачем это делать через Ибрагима? За выдачу еврея полагалось хорошее вознаграждение, и, уж став иудой совсем, неразумно уступать другому тридцать сребреников.
По доносу Ибрагима меня вызвали в комендатуру. Там уже околачивался Ибрагим и, как только меня привели, повторил офицеру охраны, из русских предателей, что я - еврей и он это опознал по моему бормотанию во сне.
- Попался? - с усмешкой посмотрел на меня офицер, русопятый тип с волжским окающим акцентом, по всему видно, в нашей армии был младшим лейтенантом, "Ванькой-взводным", не более того, и перед таким, как я, стоял навытяжку, а сейчас наслаждался выпавшей ему властью.
- Да я и по морде вижу, кто ты есть! Не пойму, как раньше тебя не разоблачили? Надо же! Целый год среди нас... русских, ходил еврей...
Отпираться было не к чему, спорить с этим типом, у которого руки чесались загнать мне пулю между глаз, было бессмысленно.
- Вот сегодня повеселимся... Публично расстреляем... Когда вернутся с работы. На плацу... Пусть народ полюбуется на последнего живого еврея.
И, видно, для того, чтобы убедиться, что я живой, а не привидение, вытащил револьвер, ухватившись за дуло, и наотмашь ударил меня рукояткой возле уха, в висок.
У меня загудело в голове, словно оглушили. Но не упал, устоял на ногах. Упади я, у моего истязателя не хватило был тормозов сдержаться, сохранить меня для публичной расправы, и он, озверев при виде крови, разрядил бы в меня, лежащего, всю обойму.
И не только потому я остался жив.
Моим спасителем оказался... комендант Курт. Он вошёл, когда я стоял, прислонившись от слабости к стене, и рукавом гимнастёрки размазывал кровь по щеке.
- Он-еврей? - белесые брови Курта полезли вверх, когда русский офицер, захлебываясь от служебного рвения, доложил ему, как я был разоблачён.
Ты - еврей? - подошёл ко мне вплотную Курт и оценивающе стал рассматривать мое лицо, выискивая в нём хоть какой-нибудь семитский признак.
Я вытянул руки по швам, прищелкнул стоптанными каблуками ботинок, потому что знал, немцы не любят расхлябанных опустившихся людей, а выправка и подтянутость вызывают у них симпатию, и отрицательно мотнул головой.
Мы долго, до умопомрачения долго, смотрели друг другу в глаза.
Курт достал из кармана носовой платок и протянул мне. С радостно запрыгавшим сердцем я прижал его носовой платок к кровоточащей ране на виске.
- Какой же он еврей? - обернулся Курт к офицеру, а потом перевёл взгляд на растерянно шлепающего губами Ибрагима. -Ты оклеветал своего товарища, чтобы обманом получить награду... Свинья... без чести и совести. А ещё потомок Чингисхана... Опозорил свою расу.
Он,- Курт ткнул пальцем в мою грудь,- действительно потомок Чингисхана!
Курт приказал, чтобы русский офицер, ударивший меня, принёс свои извинения тут же, при нём.
Русопятая рожа поползла в вымученную улыбку, и, окая по-волжски, этот гад прошипел:
- Ну, бывает. Прости, дорогой товарищ...
Ты мне не товарищ,- сорвалось у меня с языка, хотя вступать с ним в пререкания не имело никакого смысла.
Курт ничего не понял и отдал второй приказ: Ибрагиму всыпать двадцать палок. Публично. И первый удар предоставляется мне.
Ибрагиму крошили кости палкой на том же плацу, где должны были расстрелять меня и по которому совсем недавно он бегал, ошалело пританцовывая, с дамскими туфельками в высоко поднятых руках. Эти туфельки, изготовленные моими руками, спасли ему жизнь, а сейчас из-за меня его на том же месте лишали жизни.
Двадцать ударов палкой по спинному хребту и здоровому человеку не вынести, а уж лагерному доходяге сколько нужно?
Рыхлая, в складках, обнажённая спина Ибрагима желтела перед моими глазами. Я держал в правой руке толстую сухую палку достаточной тяжести, чтобы одним ударом переломить хребет. Но не ударил. Отдал палку лагерному палачу и отошёл.
С сухим треском врезалась палка в человечье тело, и этот треск был треском костей. Ибрагим взвыл по-собачьи. После третьего удара он умолк. А после пятого из его горла потекла жирной густой струёй чёрная кровь.
Я отвернулся и зажмурил глаза. И близко, у самого уха, услышал тихий голос Курта:
- А ты чувствительный... совсем как еврей.
 
СонечкаДата: Понедельник, 20.11.2017, 03:40 | Сообщение # 422
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 279
Статус: Offline
ВИКТОРИЮ САМОЙЛОВНУ с юбилеем  П О З Д Р А В Л Я Е М  !!!



Хрустальный башмачок рассказ из новой книги писательницы

В моём доме оказалась новая домработница Лиля. Она была похожа на королеву со старинных гравюр: вислый нос, выпученные глаза. Невысокая, хрупкая, очень умелая и постоянно грустная. Я прозвала её Воркута, поскольку там вечная полярная ночь и почти не бывает солнца.

Лиле – сорок шесть лет, выглядела моложе. Она вышла замуж в двадцать лет. Муж пил, дрался и изменял. Полный набор. Хотя бы что-то одно: пьяница или бабник. Но тут – и первое, и второе, и третье. Он ещё и дрался, и норовил попасть кулаком в лицо.

Лиля работала учительницей в младших классах, человек с образованием, и вдруг – фингал под глазом. Являться с фингалом в школу было неудобно, но приходилось. И дети наблюдали, как синяк постепенно менял свой цвет: от лилового до лимонно-жёлтого.

Соседями Лили по этажу были молодожёны – Костя и Маша. Костя – автомеханик, золотые руки. Маша – воспитательница в детском саду. Они приходили в гости и сидели рядышком, плечико к плечику. Маша смотрела на мужа с восторгом и называла его «котик». А он её – «кысочка». И было видно, что у них – любовь. Они только и ждут, чтобы вернуться домой и остаться наедине.

Наблюдать чужое счастье при отсутствии своего было невыносимо. Мучила несправедливость судьбы: почему одним всё, а другим ничего?

Лиля часто думала о Косте в самые неподходящие моменты, а именно в моменты интимной близости с мужем или на педагогическом совете. Она закрывала глаза и грезила наяву.

У Кости были очень красивые руки с длинными, сильными пальцами. А у мужа пальцы тоненькие, как венские сосиски.
 Кстати, насчёт сосисок: они были вовсе не венские, а отечественные, халтурные, практически без мяса. Перестройка разрушила все производства, в том числе мясоперерабатывающие. И водка стала палёная. Муж отравился такой водкой насмерть.
Умер в одночасье.

Лиля хотела подать в суд, но кто будет разбираться? Суды тоже оказались палёные. Кто больше заплатит, тот и прав.

Лиля решила податься в Москву на заработки. У неё было две задачи: заработать денег и найти мужа.

Лиля – домашняя семейная женщина. Женское счастье она представляла себе, как в песне: «Был бы милый рядом, ну а больше ничего не на-а-до». Ничего.
Только милый рядом. Такой, как Костя. Но Костя – занят. Значит, другой. Похуже. Она и другого полюбит, лишь бы существовал в натуре: ел, спал, разговаривал, уходил и приходил, зарабатывал.

Первое время Лиля работала на рынке, продавала моющие средства. Приходилось целыми днями стоять на ветрах, дождях и солнцепёке, в зависимости от времени года.
Обманывать не умела, деньги шли с трудом. Преуспевали наглые и вороватые. Лиля не могла ловчить, не умела постоять за себя, в крайнем случае – плакала. Но кому нужны ее слезы? Никому. Поэтому она плакала себе и по ночам.

Что касается любви – образовался хохол. Он работал на стройке разнорабочим. Специальности у него не было, поэтому прораб поставил его вместо бетономешалки. Хозяин жидился дать деньги на бетономешалку, приходилось делать бетон вручную: цемент, песок, вода – и перемешивать. Рабский труд.

Хохол пил, само собой, но агрессивным не становился.
Наоборот: покладистый и нежный. Целовал Лиле пальцы на руках и на ногах. Приходилось каждый день мыть ноги и делать педикюр.

Хохол пел Лиле красивые песни на своём языке: «В човни дивчина писню спивае, а козак чуе сэрдэнько мрэ…»

У Лили замирало сердце от красоты и нежности. Его ласки падали на засохшую душу, как благодатный дождь. Она даже прощала хохлу его пьянство. Оно как-то не мешало. Счастья от хохла было больше, чем неудобств.

– Женись на мне, – предлагала Лиля.

Хохол отмалчивался. Смотрел в одну точку.

Дело в том, что хохол был женат и у него имелся сын Тарас. Жену можно было бы заменить на Лилю, но Тарас был незаменим. Мальчику шестнадцать лет. Впереди – высшее образование, чтобы в дальнейшем он не работал бетономешалкой. Обучение стало платным. Хохол работал на образование сына. И эта высокая цель оправдывала всю его нетрезвую рабскую жизнь.

Лиля бесилась. Она хотела иметь хохла в полном объёме, а не в среду и пятницу с девяти вечера и до девяти утра.

Постепенно она добилась совместного проживания. Стали снимать комнату. (Платила Лиля.) Она готовила хохлу борщи, он съедал по две тарелки сразу. Он позволял себя кормить и сексуально обслуживать. Но позиция хохла была крепка: любить – да, а жениться – нет. Жаме, как говорят французы.

В конце концов Лиля обиделась на хохла и уехала к себе в Кишинёв. Дома оказалось ещё хуже: одна в пустых стенах и никаких денег. Соседи – Котик и Кысочка – не навещали. Кысочка чем-то болела, лежала по больницам. Котик страдал, заботился, навещал. Соседям было не до Лили.

Хохол настойчиво посылал эсэмэски, называл Лилю такими нежными словами, что сэрдэнько замирало, почти останавливалось. Крепко засел хохол.

Лиля вернулась в Москву, обратилась в агентство. Агентство связалось со мной, и таким образом Лиля оказалась в моём доме. Она мне понравилась: молчаливая, не лезла с разговорами, единственно: всё время смотрела в свой мобильный телефон.
Ждала, когда хохол пришлет эсэмэску: «согласен жениться».
 Но… эсэмэски шли другого содержания, типа «целую ручки, ножки», «не могу забыть, жду»…

В конце концов Лиля дрогнула и в свой выходной отправилась к хохлу на свидание.

Хохол работал на стройке под Обнинском и там же снимал комнату. Лиля добиралась к нему четыре часа, как до Венеции: на маршрутке, на метро, на электричке. Всё это стоило усилий и немалых денег. Наконец она оказалась в его комнате.

Комната – серая от пыли. Постель – берлога. Из еды – только хлеб и вода, как в тюрьме.

Пришлось прибраться и сварить какой-никакой обед. На это ушёл остаток дня. Впереди – ночь.
На предстоящую ночь Лиля возлагала большие надежды, но это была ночь разочарований.

У хохла ничего не получалось. Лиля терзала его плоть так и этак, но она всё равно падала, как увядший стебель.

– Прости, – жалобно попросил хохол. – Наверное, я устал и переволновался.

– Женись, тогда прощу. От мужа много не требуется…

– Ну вот, опять двадцать пять, – расстроился хохол. – Я могу быть только любовником.

– А если ты любовник – должен трахать. Иначе какой же ты любовник?

Лиля в глубине души рассчитывала, что дожмёт хохла, сломает его сопротивление и они пойдут по жизни плечико к плечику.
 Но впереди предстояла обратная дорога в мой посёлок. И вся жизнь – как эта тягостная дорога, безо всякого проблеска, как повядшая плоть хохла.

Лиля вернулась утром – молчаливая, хмурая. Воркута под тучами.

Я не стала ни о чём спрашивать. И так всё понятно.

Смысл дачного проживания – прогулка по живописным окрестностям. Природа красива в любое время года.
У осени – своя красота: в багрец и золото одетые леса.
У зимы – зимняя сказка: мороз и солнце.
Я не понимаю, как можно жить в одном и том же климате. На Гавайях, например. Всегда двадцать пять градусов. Рай.
Но все двенадцать месяцев один и тот же рай. Одна и та же картинка перед глазами. Можно свихнуться.

Я ушла гулять в зиму. В минус десять градусов.

Всевышний не пожелал раскрыть свою главную тайну – что там, за горизонтом. А то, чего не знаешь – того нет.
Я шла ходко, наслаждаясь движением, – бессмертная, вечная и весёлая. Мне нравилась моя жизнь в отсутствии любви и смерти. Полная свобода от всего.

Я вернулась домой в прекрасном расположении духа. Лиля караулила меня в прихожей. Она мелко дрожала, как будто её включили в розетку.

– Ты замерзла? – спросила я.

– Нет. Мне хорошо.

– А что случилось? – не поняла я.

– Случилось счастье. Я получила предложение руки и сердца.

– От хохла?

– Нет. От Кости.

– Какой Костя?

Лиля махнула рукой. Не могла говорить от перевозбуждения.

Оказывается, это был тот самый Котик, сосед.
Его жена Кысочка умерла, царствие ей небесное. Костя стал прикидывать: как ему жить дальше? Главное – с кем?
 Он перебрал в уме всех знакомых женщин и остановился на Лиле. Она всегда ему нравилась: тихая, умелая, нежная. Противостоит ударам судьбы, как солдат. Побеждает. Выживает. Вот такая ему и нужна.

Можно, конечно, найти красивее и моложе. Но у красивых завышенные требования, при этом неоправданно завышенные.
К тому же сейчас поменялась мода на жён. Были модны малолетки, на тридцать лет моложе. А сейчас модны личности – умные, с хорошими манерами, из хороших семей.

Лиля – из хорошей трудовой семьи. Учительница. Внешность неброская, но если вглядишься – милая, милая, милая, светлый мой ангел земной…

– Сказка… – проговорила Лиля.

Её сказка стала былью. Прошлые мужчины – муж, хохол – канули в вечность, их смыло временем.
Над её жизнью взошел Костик, как ясное солнце, и это солнце – навсегда. Не закатится, не погаснет, не потускнеет. Главное, не сделать ошибки. Но она не сделает. Она в себе уверена.

Лиля стояла посреди прихожей, переполненная счастьем.
Не Воркута, нет.
Сочи, Рио-де-Жанейро, Лос-Анджелес в разгар лета.
 
REALISTДата: Воскресенье, 10.12.2017, 10:24 | Сообщение # 423
добрый друг
Группа: Пользователи
Сообщений: 205
Статус: Offline
Месть

Телефон нежно затренькал, когда Пётр Иванович покупал на рынке помидоры. Мужчина приложил трубку к уху, уронил на заплёванный асфальт полный полиэтиленовый пакет и, грубо толкая людей, побежал к выходу.
— Я ж тебе крепенькие выбирала!.. – крикнула вдогонку продавщица. – А ты колотишь их!.. Кто за тобой убирать будет?! Ну, народ пошёл!.. Ни стыда, ни совести!.. Как чумные!..
На проезжей части проспекта было уже полно народу.
У «мерседовского» джипа с треснувшим лобовым стеклом и разбитой правой передней фарой стоял красномордый дородный мужик и медленно растирал кровь по белой с зелёным галстуком рубашке. Поодаль, в метрах пятнадцати, под серой, в бурых пятнах простынкой лежало небольшое тельце.
Пётр Иванович осторожно подошёл к простыне. Приподнял край.
— Ишь… – пожал плечами высокий, тощий санитар. – Голову – в кашу, а «мобила» – целёхонька… Тебя, что ли, набирали?.. Ты – батька?.. Там, в «мобиле», только один «батя» был «забит»…
Пётр Иванович опустил край простыни. Посмотрел на мордастого водилу и пошёл на него. Но не дошёл. Два дюжих полисмена схватили мужчину за руки, а гаишник пузатой горой преградил путь.
— Гражданин… – забормотали полисмены. – Спокойствие… Сейчас во всём разберёмся… Спокойствие, граждане…
— Да чего тут разбираться?! – крикнула сухопарая старушка. – Гнал этот…
Женщина ткнула концом зонта в водителя джипа.
— Как бешеный!.. Я сама чуть не угодила!.. А малец шустрее оказался… Рванул парень на «зелёный»… Он его из-за поворота и подшиб…
— Я на «злёный» ехл… – вдруг невнятно пробормотал красномордый. – А эти прут… Куда не попдя…
— Ага, на «зелёный»!.. – вмешался мужчина в плаще. – «Зелёного» и след простыл!.. «Красный» горел!.. «Красный»!..
Все люди пошли!.. На свой свет!.. По «зебре»!.. А этот гад пьяный… Он же – пьяный!.. Даже здесь разит!.. Погоди!.. Я узнал этого гада!.. Провоторов – это!.. Он же по телику про нашу счастливую жизнь впаривает!.. В губернии – он, сволочь!.. Заместитель, кажись!.. Губернатора милого нашего!.. Который себе особняки на миллион строит!. Да баб срамных на Канары возит!.. Ей-богу!.. Точно – он!..
Тут водилу джипа быстро засунули в патрульную машину и увезли.
Пётр Иванович пришёл домой и всю ночь просидел на кухонном табурете. А утром поседел. Потом со страшным грохотом перерыл разделочный стол, нашёл тесак для рубки свиных рёбрышек и наткнулся в коридоре на жену.
— Петенька!.. – запричитала женщина. – Я тебя Христом богом заклинаю!.. Оставь нож!.. Не ходи никуда!.. Потеряли мы с тобой сыночка!.. Ничего не исправишь!.. А себя загубишь!.. В тюрьму сядешь!.. И меня загубишь!.. Петенька!.. Хороший мой!.. У тебя даже голова вся белая стала!.. Что ж ты со мной делаешь?!!
Не вернёшь ничего!.. Слышишь?!! А они, как имели власть, так и будут иметь!.. И ничего ты никому не докажешь!.. Мы всегда крайними будем!.. Не делай ничего Петенька!.. Умоляю тебя, родненький мой!..
Пётр Иванович с силой вонзил тесак в дверной косяк. Сел на тумбу для обуви и отчаянно зарыдал. И в тот же миг раздался звонок.
На пороге стояли два молодых человека в строгих тёмных костюмах.
— Николай Савельевич просит прощения… – тихо заговорил один из них. – Ваша утрата – невосполнима… Чтобы как-то облегчить ваше горе…
Человек достал из-за спины пухлый конверт.
— Вот… Возьмите… И простите…
Пётр Иванович кивнул, взял конверт и швырнул его в лицо говорящего. Серо-зелёные стодолларовые купюры веером разлетелись по цементному полу лестничной клетки.
— Зря вы – так… – также тихо заговорил другой. – Вам же – от чистого сердца… Николай Савельевич – вне себя от горя… Страдает… Очень… А вы деньгами швыряетесь… Не хорошо… Не по-людски…
Пётр Иванович хлопнул дверью.
— Петя… – женщина помолчала. – Ты сегодня не ходи… На дежурство-то… Успокойся… Может, тебя эти караулят… На улице – где… Ишь, наглецы… Явились… Гроши принесли… За сынка нашего… И как будешь работать такими руками… У тебя же руки ходуном ходят… А потом отпуск возьмёшь… Который год уже – без отпуска… Посадишь сердце… Кто тебе новое вставит?.. Давай я тебе корвалольчика накапаю?.. Или выпей чуть… У нас коньячок с майских остался… А я позвоню Трифонову… Скажу, мол, так и так… Неделю-то он тебе даст… Сына похоронить… Помянуть…
Будем учиться… Жить с этим горем… Да?.. Не ходи сегодня никуда… Смотри: весь седой стал… Это – в сорок пять-то… Боже…
— Ваньку приведут в порядок… – мужчина утёр мокрое лицо. – Я позвоню… Там же… Вместо лица – каша… Месиво… А Борис Никитич – мастер… Я попросил «скорую» Ваньку во 2-ю клинику отвезти… Никитич всё сделает… Чтоб в закрытом гробу не хоронить… Как прокажённого…
— Ой… – женщина приложила ладонь к губам.
— Я позвоню… – Пётр Иванович тронул жену за руку. – Борису… Помнишь, Вера?.. Который и матушку мою в последний путь готовил… Ещё работает… Семьдесят годков… Он Ваньку в божеский вид приведёт… А я уже после его домой привезу… Нечего ему в подвале на столе холодном валяться… Пусть дома лежит… При нас… А мне сегодня ещё на дежурство надо… Макаров – в отпуске… Усатова – в декрете… Некому работать…
А этот скот государев у меня ещё попляшет… Я найду на него управу… Заместитель губернатора… Значит, пьяному гонять можно… Пацанов бить… Вот как сядет… На лет пять… Будет знать…
— Да никто никуда не сядет!.. – всплеснула руками женщина. – Неужели ты этого ещё не понял, Петя?!
Там уже так нафабриковали!.. Что Иван наш ещё виноватым будет!.. В какой ты стране живёшь?! Ещё не дошло?!
— Поздно я приехал… Этого бычару уже сто ментов окружили… А то бы я его настругал… Ломтями… Да народ бы наподдал…
— И сел бы!
— Ладно… – мужчина помолчал. – Он ещё своё получит… Я – на работу… Дверь никому не открывай… А то припрутся опять… Откупаться… От крови… Что – на них… Поняла?..
Ты, я вижу, больше обо мне думаешь… Сел… Не сел… Потому что – не родной сын был, да?.. Я виноват, что мамашка его с каким-то полярником закрутила?.. Да в Норвегию свалила… Подарками раз в год откупалась… А к сыну родному носа не казала…
Правильно, что – Таньке после Норвегии в нашем беспределе?.. Может, и виноват… Конечно, виноват… В клинике – круглосуточно… Сяду… Ну, сяду… Буду зэкам прыщи ковырять… Зато одного гада паршивого с земли сотру…
— Да что такое говоришь, Петечка?! – обомлела женщина. – Как – не родной?! Ты – что?!! Я же Ваньку с пяти лет… Как своего… Как родимочку…
— Прости, Вер… – опомнился мужчина. – Что-то я несу… Чушь какую-то…
— Петя, только я тебя умоляю: никуда не лезь!.. – женщина обняла мужа. – Ты – не министр… И – не генерал какой…
Загребут за милую душу – мало не покажется… Хочешь меня одну бросить?.. Пусть по закону разбираются…
Не собачку сбили – человека… Ой, как сердце чуяло… Зачем я его в этот проклятый магазин послала?.. Не прожили бы без батона?..
В приёмном отделении клиники к Петру Ивановичу подбежала операционная сестра.
— Господи, Петенька… Да как же это случилось?..
— Случилось, Лида… – мужчина быстро шёл по коридору. – Случилось. Как всегда случается… Мало к нам привозят?.. После – дорожных… Каждый день… С десяток – подчас… Что – сегодня?..
— Слава богу – ничего такого… – медсестра пыталась заглянуть в лицо мужчины. – Ты точно – в порядке, Петя?.. Может, Макарова вызовем?.. Он – в городе… Ремонт квартирки делает…
— Так – что?.. Нет тяжёлых?..
— Один – только… Малец… Опять – сопляк… С Некрасова привезли… Со скутера своего чёртового слетел… Гоняют же… Как бешеные… Черепно-мозговая… Брякнулся об асфальт… Руку сломал… Два ребра… Лёгкое проткнул… Только что рентген сделали… И ещё двое пьянчужек в котлован угодили… С десяти метров, говорят… Так только шкуру поцарапали… И один рот порвал… Я зашила уже…
В конце коридора забелела крупная фигура мужчины.
— А это – что за привидение?.. – нахмурился Пётр Иванович. – У операционного блока!.. Что за – фокусы?..
— Так это – отец мальца этого… – зашептала сестра. – Сынок его побился… Замглавного сам его привёл… Сказал: «шишка» какая-то… Что я – с замглавного буду спорить?.. Халат ему дала… Пусть стоит…
Пётр Иванович замер.
Мужчина кивнул.
— Ё-моё… Так ты – доктор, мужик?.. Во, бли-и-и-ин… А я думаю: что за морда знакомая?.. Где-то её уже видел…
А чё: другого доктора нет в больничке?.. Этот мне щас со зла нахимичит… Потом ни одна Германия сыночка не сошьёт…
Пётр Иванович побледнел.
— Лида… Всех… Посторонних… Вон… Отсюда… Быстро…
Дверь в конце коридора снова открылась.
— Пётр Иванович… – маленький, кругленький человек развёл руками. – Горе-то – какое… Как же так… Боже… Как – вы, голубчик?.. Сможете работать?.. Или…
— Я сказал!.. – закричал Пётр Иванович. – Всех!.. Посторонних!.. Вон!..
— Это – не посторонний… – растерялся замглавврача. – Это – наш уважаемый Николай Савельевич Провото… Заместитель губерна…
Но, увидев белое лицо хирурга, схватил красномордого за рукав и потащил из блока.
— Ты точно сможешь работать, Петя?.. – осторожно спросила Лида.
— Да, – Пётр Иванович утёр лоб. – Всё – готово?..
— Готово, – сразу ответила медсестра. – Можно начинать…
Через два часа Пётр Иванович медленно вышел в коридор. Николай Савельевич Провоторов осторожно приоткрыл дверь в предоперационный блок. Хирург стянул с мокрых волос тонкую бирюзовую шапочку и посмотрел на мясистое лицо чиновника.
— Да пойми ты меня, как мужик мужика, док… – зашептал Провоторов. – Баба моя психанула… Хотела – на Ибицу… Я ей шиш показал… Нечего по Ибицам шастать… Ну, я капель пятьсот принял… Вискаря… А водила мой, идиотина, полез на даче яблоню пилить… Навернулся… Руку сломал… А ехать надо… Сечёшь?.. Не «бомбилу» же мне ловить… А пацан твой выскочил… Как пуля… Я даже по тормозам дать не успел… Бах… И шибануло… Ты зря от бабла отказался… Похороны… Поминки… И – прочее… Бери… Что – ты?.. Много не дам… Но «косарей» десять-пятнадцать всегда найдётся…
— У твоего сына – три перелома… – тихо сказал хирург. – Сотрясение. Серого вещества. Рваная рана голени. Наложили. Заклеили. Зашили. Будет жить…
И со всего размаху въехал правым кулаком в ямочку на державном подбородке протрезвевшего Николая Савельевича. Грузная туша ударилась о пластиковую панель стены и сползла на кафельный пол.
А Пётр Иванович пошёл мыть руки…


Сергей Жуковский


Сообщение отредактировал REALIST - Воскресенье, 10.12.2017, 10:25
 
duraki1909vseДата: Воскресенье, 14.01.2018, 13:11 | Сообщение # 424
старый знакомый
Группа: Пользователи
Сообщений: 43
Статус: Offline
ЧАШКА КОФЕ

небольшой рассказ

Oн пощёлкал ножницами у моего виска и сказал:
- И в этом всё дело. Настоящий мастер отличается от простого парикмахера тем, что знает, где, как и сколько снимать. За это вы и платите пятнадцать долларов.
Потому что мужчина начинается с головы. Где он кончается - это другое дело. Но начинается он с головы, и этот предмет должен выглядеть красиво.
- Давно вы здесь? - поинтересовался я.
- Давно. Когда поехала Рига, я был одним из первых.
-Чуть вправо головку, пожалуйста.
- Семья, дети?
- Жена, ребёнок. Но у меня особый случай. Вы обо мне ещё не слышали?
- Нет, а что такое?
- Это совершенно дикая история, но вам будет интересно....
- Ну так не тяните, рассказывайте.
- Понимаете, там, в Риге, я был мастером номер один. Не два, не три, а именно номер один.
Вы скажете, все эмигранты так говорят, все почему-то там были первыми номерами, доцентами, докторами наук, профессорами.
Ну так вот, я был профессором в своём деле.
После меня женщины выглядели, как мисс Америка. Потому что я любил свое дело. И я умел обращаться с клиентками.
В парикмахерской им надо поговорить. Потому что дома им не с кем разговаривать. Мужья не слушают. Они читают газету и смотрят футбол по телевизору. Футбол для них важнее.
А мастер делает их не только красивыми, но и умными.
Потому что он не спорит. Он слушает и иногда вставляет свои замечания типа "конечно", "кому вы рассказываете", "ах, как это правильно". И женщина уходит удовлетворённая. А я чувствую себя человеком. И если она уже рассказала всё, что её волнует, то не скупится на чаевые.
-Головку чуть влево, пожалуйста.

Как мы тут намучились сначала, не вам рассказывать, вы это знаете не хуже меня.
Потому что без языка. Потому что первое время.
Потому что надо всему переучиваться
Но если ты любишь свое дело, если ты знаешь, чего хочешь, то добираешься до своего места в жизни и можешь отложить пару долларов в банк.
И в один прекрасный день я купил этот салон.
И, конечно, пошли дамы.
У меня здесь "унисекс" - мы обслуживаем как женщин, так и мужчин, но дамы - это главное...
Пришла одна девушка. Не девушка, женщина, но выглядит, как девушка. Я ей сделал голову.
Я хотел сделать её красавицей, потому что до этого ей делал голову какой-то парикмахер, который брал с неё, как мастер. Самозванцы есть в любом деле, не мне вам рассказывать... 
И я попросил её закрыть глаза. И когда она их открыла и посмотрела в зеркало, то она себя не узнала. И я её не узнал. Потому что я превратил её в принцессу.
И больше она никого не хотела знать Она приходила ко мне каждую неделю, и я делал ей укладку, я стриг её, мыл, я её держал в форме.
И она со мной разговаривала. И за это она меня полюбила.
- Постойте, постойте, что значит полюбила?
- Полюбила - это значит полюбила. Она стала приходить ко мне каждый день. И дожидалась, когда я кончу работу. И отвозила меня домой на своей машине. А наутро приходила снова. И я не мог её прогнать, потому что мне было приятно
 смотреть на неё.
И в один прекрасный день пришёл маленький квадратный пожилой человек в чёрном костюме в белую полоску, сел на диван и стал за мной наблюдать. Я пригласил его в кресло, но он сказал мне по-еврейски:"Потом, потом, у меня есть время" и продолжал на меня смотреть.
Поверьте, я чувствовал себя не очень-то приятно.
А он сказал:
- Присядьте на минуточку, у меня к вам есть дело.
Мы сели вот на этот диван, и он расчесал пальцами усы и сказал:
- Я приехал сюда из Колумбии. Это там, в Южной Америке. У меня там кофе. Много кофе. Всё кофе  Колумбии. У меня есть дочь. Одна. Единственная. И она вас хочет. Она хочет, чтобы вы на ней женились. Её зовут Ребекка.
- Ребекка? Эта та Ребекка, которую я сделал принцессой? И это её папа?
- Вы сошли с ума! - сказал я. - У меня жена, ребёнок. Что значит -женились?
- Женились, - сказал он, - это значит, что вы разводитесь со своей нынешней женой и женитесь на моей Ребекке.
Честно говоря, мы с женой жили не так уж хорошо. И если бы не дочка, я даже не знал, как бы с ней жили.
Потому что она меня не очень любила. Она очень любила деньги, которые я зарабатываю.
И она всё время хотела, чтобы я сменил профессию. Ей казалось, что меня окружают очень много женщин. Но мне не хотелось менять ни того, ни другого.
-Так не беспокоит?
- Папаша, - сказал я, - может быть, у вас в Колумбии вот так делаются дела, но мы, слава Богу, живём в Америке, и у нас всё по-другому. И я вас даже отчасти не понимаю...
- Дорогой друг, - сказал папаша, - я не привык, чтобы мне отказывали. Так уж я устроен. Если всё дело в вашей бывшей жене, то позвольте мне это устроить. Дайте мне ваш адрес.
- Я засмеялся и дал ему адрес. Я подумал, что будет очень хорошо дать урок моей Греточке, чтобы она поняла, что я парень хоть куда, что у меня есть шансы, что даже в далекой Колумбии знают о моём мастерстве и обaянии.
Через два часа позвонила Грета и сказала, что она согласна дать мне развод!..

Потом трубку взял этот колумбийский дядька и сказал, что дело сделано, он сейчас ко мне приедет, и мы договоримся о дальнейшем.
Я ничего не понимал.
Что происходит? Что творится с моей жизнью? Что он сказал такое моей Грете, что она согласилась меня потерять? И кто этот квадратный старик в белую полосочку, который влез в мою судьбу?
Он вошёл в салон и сказал;
- Грета - настоящая женщина. Она сразу всё поняла. Я ей сказал, что Ребекка хочет её мужа. Вот чек на два миллиона долларов. Этого достаточно? И Грета сказала, что этого достаточно.
Вы свободны.
Теперь скажите мне, вы сможете полюбить мою Ребекку? Скажу вам одно: она бриллиант. И в очень хорошей оправе.
И он похлопал себя по карману.
- Вы из Риги, - продолжал старик, - а я из Вильнюса. Я из Вильнюсского гетто.
Туда нас они согнали. И я из Треблинки. Туда они нас перегнали. И там у нас с женой родилась девочка. Нет-нет, это была не Ребекка. Это была другая девочка. Там она и умерла.
А мы остались живы. Я и жена. Оба остались живы.
И после освобождения мы поехали в Колумбию.
Почему не в Америку? Не знаю.
Все поехали в Америку. А мы в Колумбию. И я работал день и ночь.
В Колумбии тогда ничего не было. Только кофе. Хороший кофе. Лучший в мире. И я его выращивал. И покупал. И продавал. И сделал большой бизнес. Там у нас родилась Ребекка. Как мы над ней дрожали. И всё было посвящено Ребекке. И когда ей было восемь, её у нас украли...
Кстати, вы хотите покороче или подлиннее? Я советую покороче...

Он помолчал.
- Да... Этот кроткий старик мне очень понравился. В нём было что-то, что нам, с нашим прошлым, трудно понять.
Вот, например, вы можете понять израильских солдат? Можете ли вы представить себя на их месте?
А ведь они такие же евреи, как и мы с вами.
Только есть в них ещё что-то, что нам недоступно. Смелость. Убеждённость. Профессионализм. Они такие же и не такие...
Так и этот старик.
Выкрали Ребекку... И прислали письмо о выкупе. Три миллиона. Прийти одному, без свидетелей. Если что не так, убьют девочку на месте.
И он пошёл. За городом пещеры. Там они её держали. Пятеро... 
Он вошёл, крикнул дочке по-еврейски: " Ложись!", она бросилась на землю, он вынул автомат и расстрелял всех пятерых.
" Я не привык бросать деньги на ветер", - так он мне объяснил. Он привык добиваться своего.
Вот почему у него всё, и кофе и деньги Колумбии, а у нас с вами...
Впрочем, каждому своё!
- А что Ребекка? Где Ребекка во всей этой ситуации? - спрсил я.
- Ребекка? Как где? Здесь. Сейчас придёт. Где ж ей быть?
- И как вы живёте?
- Изумительно! - протянул он. - Мы живём изумительно! Я даже не знал, что можно так жить. Мы живём душа в душу. И дочка моя часто у нас бывает. И дом у нас - загляденье. Во всей округе не отыщется такого дома!
- Так зачем же вы работаете, наследник колумбийского кофе? - язвительно спросил я.
- Как же можно не работать? - обиделся он. - Вы смогли бы не работать?
- Ну занялись бы другим делом, акциями, например...
Зачем?
- Да? А ну-ка посмотрите на свою голову.
Я посмотрел в зеркало.
Это был не я! Моложавый сексуальный бог смотрел на меня в зеркало.
Красивая молодая женщина вошла в салон. Она подошла к парикмахеру и нежно его поцеловала.
И столько было в этом!.. Я зашелся от зависти.
Она села в кресло, взяла в руки журнал и стала его перелистывать
- Одно плохо, - сказал он добродушно. - Она хочет, чтобы я всё-таки ушёл из салона. Она боится, что придёт другая женщина, которую я сделаю принцессой, и перекупит меня. За другие два миллиона. Хотите чашечку кофе? У нас настоящий, колумбийский...


автор, увы, неизвестен!....


Сообщение отредактировал duraki1909vse - Воскресенье, 14.01.2018, 13:35
 
KiwaДата: Среда, 24.01.2018, 12:01 | Сообщение # 425
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 404
Статус: Offline
спасибо за представленный рассказ!
автора тоже, увы, не нашёл...
 
СонечкаДата: Четверг, 25.01.2018, 11:22 | Сообщение # 426
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 279
Статус: Offline
Новый год

— Послушай, сказала жена, — мне жутко.
Была лунная зимняя полночь, мы ночевали на хуторе в Тамбовской губернии, по пути в Петербург с юга, и спали в детской, единственной тёплой комнате во всем доме.
Открыв глаза, я увидал легкий сумрак, наполненный голубоватым светом, пол, покрытий попонами, и белую лежанку. Над квадратным окном, в которое виднелся светлый снежный двор, торчала щетина соломенной крыши, серебрившаяся инеем. Было так тихо, как может быть только в поле в зимние ночи.
— Ты спишь, — сказала жена недовольно, — а я задремала давеча в возке и теперь не могу...
Она полулежала на большой старинной кровати у противоположной стены. Когда я подошёл к ней, она заговорили веселым шёпотом:
— Слушай, ты не сердишься, что я разбудила тебя? Мне, правда, стало жутко немного и как-то очень хорошо. Я почувствовала, что мы с тобой, совсем одни тут, и на меня напал чисто детский страх...
Она подняла голову и прислушалась.
— Слышишь, как тихо? — спросила она чуть слышно. Мысленно я далеко оглянул снежные поля вокруг нас, — всюду было мёртвое молчание русской зимней ночи, среди которой таинственно приближался Новый год...
Так давно не ночевал я в деревне, и так давно не говорили мы с женой мирно! Я несколько раз поцеловал её
 в глазa и волосы с той спокойной любовью, которая бывает только в редкие минуты, и она внезапно ответила мне порывистыми поцелуями влюблённой девушки.
Потом долго прижимала мою руку к своей загоревшейся щеке.
— Как хорошо! — проговорила она со вздохом и убеждённо. И, помолчав, прибавила: — Да, всё-таки ты единственный близкий мне человек! Ты чувствуешь, что я люблю тебя?
Я пожал её руку.
— Как это случилось? — спросила она, открывая глаза. — Выходила я не любя, живём мы с тобой дурно, ты говоришь, что из-за меня ты ведёшь пошлое и тяжёлое существование... И однако всё чаще мы чувствуем, что мы нужны друг другу.
Откуда это приходит и почему только в некоторые минуты?
С Новым годом, Костя! — сказала она, стараясь улыбнуться, и несколько тёплых слёз упало на мою руку.
Положив голову на подушку, она заплакала, и, верно, слёзы были приятны ей, потому что изредка она поднимала лицо, улыбалась сквозь слёзы и целовала мою руку, стараясь продлить их нежностью. Я гладил её волосы, давая понять, что я ценю и понимаю эти слёзы.
Я вспомнил прошлый Новый год, который мы, по обыкновению, встречали в Петербурге в кружке моих сослуживцев, хотел вспомнить позапрошлый — и не мог, и опять подумал то, что часто приходит мне в голову: годы сливаются в один, беспорядочный и однообразный, полный серых служебных дней, умственные и душевные способности слабеют, и всё более неосуществимыми кажутся надежды иметь свой угол, поселиться где-нибудь в деревне или на юге, копаться с женой и детьми в виноградниках, ловить в море летом рыбу...
Я вспомнил, как ровно год тому назад жена с притворной любезностью заботилась и хлопотала о каждом, кто, считаясь нашим другом, встречал с нами новогоднюю ночь, как она улыбалась некоторым из молодых гостей и предлагала загадочно-меланхолические тосты и как чужда и неприятна была мне она в тесной петербургской квартирке...
— Ну, полно, Оля! — сказал я.
— Дай мне платок, — тихо ответила она и по-детски, прерывисто вздохнула. — Я уже не плачу больше.
Лунный свет воздушно-серебристой полосою падал на лежанку и озарял её странною, яркой бледностью.
Всё остальное было в сумраке, и в нём медленно плавал дым моей папиросы. И от попон на полу, от тёплой, озарённой лежанки — ото всего веяло глухой деревенской жизнью, уютностью родного дома...
— Ты рада, что мы заехали сюда? — спросил я.
— Ужасно, Костя, рада, ужасно! — ответила жена с порывистой искренностью. — Я думала об этом, когда ты уснул. По-моему, — сказала она уже с улыбкой, — венчаться надо бы два раза.
Серьёзно, какое это счастье — стать под венец сознательно, поживши, пострадавши с человеком! И непременно жить дома, в своём углу, где-нибудь подальше ото всех... «Родиться, жить и умереть в родном доме» — как говорит Мопассан!
Она задумалась и опять положила голову на подушку.
— Это сказал Сент-Бёв, — поправил я.
— Всё равно, Костя. Я, может быть, и глупая, как ты постоянно говоришь, но всё-таки одна люблю тебя... Хочешь, пойдём гулять?
— Гулять? Куда?
— По двору. Я надену валенки, твой полушубочек... Разве ты уснешь сейчас?
Через полчаса мы оделись и, улыбаясь, остановились у двери.
— Ты не сердишься? — спросила жена, взяв мою руку.
Она ласково заглядывала мне в глаза, и лицо её было необыкновенно мило в эту минуту, и вся она казалась такой женственной в серой шали, которой она по-деревенски закутала голову, и в мягких валенках, делавших её ниже ростом.
Из детской мы вышли в коридор, где было темно и холодно, как в погребе, и в темноте добрались до прихожей. Потом заглянули в залу и гостиную...
Скрип двери, ведущей в залу, раздался по всему дому, а из сумрака большой, пустой комнаты, как два огромных глаза, глянули на нас два высоких окна в сад. Третье было прикрыто полуразломанными ставнями.
— Ау! — крикнула жена на пороге.
— Не надо, — сказал я, — лучше посмотри, как там хорошо.
Она притихла, и мы несмело вошли в комнату.
Очень редкий и низенький сад, вернее, кустарник, раскиданный но широкой снежной поляне, был виден из окон, и одна половина его была в тени, далеко лежавшей от дома, а другая, освещённая, чётко и нежно белела под звёздным небом тихой зимней ночи.
Кошка, неизвестно как попавшая сюда, вдруг спрыгнула с мягким стуком с подоконника и мелькнула у нас под ногами, блеснув золотисто-оранжевыми глазами. Я вздрогнул, и жена тревожным шёпотом спросила меня:
— Ты боялся бы здесь один?
Прижимаясь друг к другу, мы прошли по зале в гостиную, к двойным стеклянным дверям на балкон. Тут до сих пор стояла огромная кушетка, на которой я спал, приезжая в деревню студентом. Казалось, что ещё вчера были эти летние дни, когда мы всей семьей обедали на балконе...
Теперь в гостиной пахло плесенью и зимней сыростью, тяжёлые, промёрзлые обои кусками висели со стен... Было больно и не хотелось думать о прошлом, особенно перед лицом этой прекрасной зимней ночи.
Из гостиной виден был весь сад и белоснежная равнина под звёздным небом, — каждый сугроб чистого, девственного снега, каждая ёлочка среди его белизны.
— Там утонешь без лыж, — сказал я в ответ на просьбу жены пройти через сад на гумно. — А бывало, я по целым ночам сидел зимой на гумнах, в овсяных омётах... Теперь зайцы, небось, приходят к самому балкону.
Оторвав большой, неуклюжий кусок обоев, висевший у двери, я бросил его в угол, и мы вернулись в прихожую и через большие бревенчатые сени вышли на морозный воздух. Там я сел на ступени крыльца, закуривая папиросу, а жена, хрустя валенками по снегу, сбежала на сугробы и подняла лицо к бледному месяцу, уже низко стоявшему над чёрной длинной избой, в которой спали сторож усадьбы и наш ямщик со станции.
— Месяц, месяц, тебе золотые рога, а мне золотая казна! — заговорила она, кружась, как девочка, по широкому белому двору.
Голос её звонко раздался в воздухе и был так странен в тишине этой мертвой усадьбы. Кружась, она прошла до ямщицкой кибитки, черневшей в тени перед избой, и было слышно, как она бормотала на ходу:

Татьяна на широкий двор
В открытом платьице выходит,
На месяц зеркало наводит,
Но в тёмном зеркале одна
Дрожит печальная луна...


— Никогда я уж не буду гадать о суженом! — сказала она, возвращаясь к крыльцу, запыхавшись и весело дыша морозной свежестью, и села на ступени возле меня. — Ты не уснул, Костя? Можно с тобой сесть рядом, миленький, золотой мой?
Большая рыжая собака медленно подошла к нам из-за крыльца, с ласковой снисходительностью виляя пушистым хвостом, и она обняла её за широкую шею в густом меху, а собака глядела через её голову умными вопросительными глазами и всё так же равнодушно-ласково, вероятно, сама того не замечая, махала хвостом.
Я тоже гладил этот густой, холодный и глянцевитый мех, глядел на бледное человеческое лицо месяца, на длинную чёрную избу, на сияющий снегом двор, и думал, подбадривая себя: «В самом деле, неужели уже всё потеряно? Кто знает, что принесёт мне этот Новый год?»
— А что теперь в Петербурге? — сказала жена, поднимая голову и слегка отпихивая собаку. — О чём ты думаешь, Костя? — спросила она, приближая ко мне помолодевшее на морозе лицо. — Я думаю о том, что вот мужики никогда не встречают Нового года, и во всей России теперь все давным-давно спят...
Но говорить не хотелось.
Было уже холодно, в одежду пробирался мороз. Вправо от нас видно было в ворота блестящее, как золотая слюда, поле, и голая лозинка с тонкими обледеневшими ветвями, стоявшая далеко в поле, казалась сказочным стеклянным деревом. Днем я видел там остов дохлой коровы, и теперь собака вдруг насторожилась и остро приподняла уши: далеко по блестящей слюде побежало от лозинки что-то маленькое и тёмное, — может быть, лисица, — и в чуткой тишине долго замирало чуть уловимое, таинственное потрескивание наста.
Прислушиваясь, жена спросила:
— А если бы мы остались здесь?
Я подумал и ответил:
— А ты бы не соскучилась?
И как только я сказал, мы оба почувствовали, что не могли бы выжить здесь и года.
Уйти от людей, никогда не видать ничего, кроме этого снежного поля! Положим, можно заняться хозяйством... Но какое хозяйство можно завести в этих жалких остатках усадьбы, на сотне десятин земли?
И теперь всюду, такие усадьбы, — на сто вёрст в окружности нет ни одного дома, где бы чувствовалось что-нибудь живое! А в деревнях — голод...

Заснули мы крепко, а утром, прямо с постели, нужно было собираться в дорогу.
Когда за стеною заскрипели полозья и около самого окна прошли по высоким сугробам лошади, запряжённые гусем, жена, полусонная, грустно улыбнулась, и чувствовалось, что ей жаль покидать тёплую деревенскую комнату...
«Вот и Новый год! — думал я, поглядывая из скрипучей, опушенной инеем кибитки в серое поле. — Как-то мы проживём эти новые триста шестьдесят пять дней?»
Но мелкий лепет бубенчиков спутывал мысли, думать о будущем было неприятно.
Выглядывая из кибитки, я уже едва различал мутный серо-сизый пейзаж усадьбы, всё более уменьшающийся в ровной снежной степи и постепенно сливающийся с туманной далью морозного туманного дня.
Покрикивая на заиндевевших лошадей, ямщик стоял и, видимо, был совершенно равнодушен и к Новому году, и к пустому полю, и к своей и к нашей участи...
С трудом добравшись под тяжёлым армяком и полушубком до кармана, он вытащил трубку, и скоро в зимнем воздухе запахло серой и душистой махоркой.
Запах был родной, приятный, и меня трогали и воспоминание о хуторе, и наше временное примирение с женою, которая дремала, прижавшись в угол возка и закрыв большие, серые от инея ресницы. Но, повинуясь внутреннему желанию поскорее забыться в мелкой суете и привычной обстановке, я деланно-весело покрикивал:
— Погоняй, Степан, потрогивай! Опоздаем!
А далеко впереди уже бежали туманные силуэты телеграфных столбов, и мелкий лепет бубенчиков так шёл к моим думам о бессвязной и бессмысленной жизни, которая ждала меня впереди...

Иван Бунин


Сообщение отредактировал Сонечка - Четверг, 25.01.2018, 11:23
 
ПинечкаДата: Суббота, 27.01.2018, 09:41 | Сообщение # 427
неповторимый
Группа: Администраторы
Сообщений: 1198
Статус: Offline
Предательство

Посмеиваясь над собой, Ева перепрыгивала через лужи. Забытый девчачий азарт, прорвавшийся из детства…
Сорок пять уже…Сорок пять — баба ягодка опять, прикусив нижнюю губу, она разбежалась, преодолев очередное озерцо с мутными разводами.
Осень началась вялыми короткими дождями, наследившими то тут, то там. И остановилась. Взяла паузу, словно хотела предупредить, готовьтесь, скоро залью весь город.
А Еве нипочём… Зальёт-не зальёт, какая разница. Удивительное дело, — думала женщина, стряхивая с юбки капельки грязной воды, брызнувшие из-под туфель, — куда уходит возраст, когда сердце поёт… Не ощущала она сейчас ни свои сорок пять, ни то, что она баба, хоть и ягодка.
Как девчонка.
Позади те мрачные времена, когда она осталась одна с тремя детьми на руках.
Будто не с ней было. И вспоминать не хочется, что она испытала. Но шлейф воспоминаний тянется, вьётся не спросясь, то мимолётной неназойливой тенью, то глубокой, мучительной, опутывающей с ног до головы болью, затягивая удушающий узелок на горле.
Первую любовь не вычеркнуть. Влюбилась в Андрея в восемнадцать так, что голову снесло, сердце раскрыло навстречу… и на встречи сумасшедшие с ним.
В двадцать родила Оленьку, и началась их сказочная семейная жизнь. Десять лет пролетели как миг. Ни работа, ни бытовые трудности, ни уход за ребёнком не вызывали в них усталости, протеста или раздражения. Любили. Дарили друг другу солнце, восторг и ласки. И так им было хорошо, что решились на увеличение семьи. На излёте тридцати пяти Ева родила близняшек, двух девчушек.
А через два года случилась трагедия. Андрей отправился в очередной рейс, и этот полёт его оказался последним.
Больше Ева мужа не видела. Оборвалось, исчезло, испарилось её счастье.
Израненная и опустошённая, она и не жила вовсе. Работала, готовила, убирала, растила детей — просто дышала. Как рыба, которая должна дышать, чтобы плавать. Чтобы выполнять свои функции. Функции робота — бесчувственные, безулыбчивые, безрадостные…
Однажды Оля, после долгого хождения вокруг да около, вдруг сказала: «Мама, я записалась на передачу, готовься, как только позвонят, отправимся на телевидение».
К этому времени дочь училась в институте. Ева решила, что передача как-то связана с её учёбой, и дочь, жалея мать, решила разнообразить её жизнь, взяв с собой. Она стала отнекиваться:
— Иди сама, дочь, что мне делать на телевидении. Посмотри, на кого я стала похожа.
— Мам, мы должны обе пойти, иначе меня не пустят.
Ева не стала перечить дочери, пожала плечами, продолжая глажку.
С тех пор как Андрей ушёл из жизни, Ева очень изменилась.
Женщина цветёт, когда любима. Трагедия застыла холодом и безразличием в её некогда сияющих глазах; поселилась скорбью в уголках губ, когда-то любимых и целованных до пурпура; оцепенела в ссутулившихся плечах, потерявших изящество контуров, что приводили Андрея в изумление…
Какая внешность, смешно. Да и кому это нужно…
Главное в её жизни — дети. Остальное не для неё.
Примерно так рассуждала Ева все эти годы и ни о каких мероприятиях, тем более о развлечениях не помышляла. Поэтому на предложение Оли не реагировала и снисходительно усмехнулась, мол куда мне…
Передача, не до передач ей…
Однако Оля ждала назначенного дня с нетерпением.
В этот день с утра она предупредила Еву, что заедет за ней после трёх часов. Еве всё равно, пусть дочь сама решает. Сопротивляться — только терять оставшиеся крупицы сил, необходимые для движения. Ей девчушек бы поднять. Оля взрослая, уже и жених появился, однокурсник её. А обе малышки нуждаются в ней. И Ева обречённо вздыхала.
Оля приехала на такси, усадила мать рядом и поехали они в какой-то магазин.
Это оказался фирменный магазин одежды «Bosko», в котором Оля стала подбирать матери платья, свитера, брючки, шарфики. Она вертела Еву, как бездушную куклу, примеряя на ней вещи и не интересуясь её мнением. На слабые протесты матери отвечала, посмеиваясь: «Мам, подожди, тебя ждёт сюрприз…»
Ева бросала взгляды в зеркало и иногда, как ей казалось, она видела в нём свою прежнюю улыбку и даже, страшно подумать, забытое очарование женственности. На лице появился румянец то ли от беспрестанного верчения перед зеркалом, то ли в ней пробудился интерес к нарядам, но она стала советовать Оле, что с чем лучше сочетать.
Оля благодарно ей кивала и говорила — подожди, всё впереди. Спустя два часа, с ворохом покупок, они подъехали к зданию с вывеской «Студия». Вдруг Ева вспомнила:
— Оль, а в магазине кто это фотографировал? Зачем?
— Мам, так надо … потом всё поймёшь…
В одной из комнаток Ева попала в руки двух милых девушек, которые попросили её надеть выбранные вещи. Она исполнила, заинтригованная происходящим.
И вдруг оказалась в большой зале, залитой светом и заполненной людьми. Слева от неё сидела знаменитая Бабкина и обворожительно улыбаясь, попросила пройтись по дорожке. Ошеломлённая Ева механически выполнила её просьбу и после приветственных слов очень знакомого ей голоса, она поняла, что с ней говорит Васильев и она находится на передаче «Модный приговор».
На женщину напал ступор.
Ведущие о чём-то говорили, но Ева ни слова не слышала. В ушах, в висках пульсировало, испуганный стук сердца заглушал голоса, она вся сжалась.
Изредка она смотрела эту передачу по телеку. Но оказаться на ней…ей и не снилось.
Её попросили переодеться. Она бросилась в уборную и расплакалась. Обе девушки успокоили женщину быстро, дав ей стакан воды и команду переодеться. Она опять-таки машинально, чтобы не подводить их, поменяла платье и вышла на подиум, собрав волю в кулак.
Ей и в голову не пришло отказаться, стыдно ведь, люди ждут.
Внутренне удивляясь двойственному ощущению в себе, — покорности и интересу, — почувствовала уверенность. Прошлась, улыбнулась, ответила что-то Хромченко и скрылась в той же комнатке.
На этот раз всё делали стилисты. Молодёжь крутилась вокруг неё, словно Ева какая-то знатная особа. Шутя и смеясь, они стригли её, красили, наводили марафет на лице… Потом снова переодевание, но уже в их одежду, специально подобранную к её фигурке.
Оказалось, что женщина не только не утратила стройные очертания тела, напротив стала более женственной, о чём не подозревала все эти годы.
Одежда преобразила её. Плечи расправились, как только она встала на каблучки, грудь под корсетом приобрела упругость, бёдра плавными линиями переходили в стройные ноги, а коленки стыдливо прятались под французской длиной кашемирового платья. Дымчато-фиолетовое, оно выгодно оттеняло её василькового цвета глаза, сочетаясь с горжеткой из лисицы, небрежно накинутой на плечи.
Зал взорвался аплодисментами. Сердце Евы воспряло. Она пружинистыми шагами, подражая моделям, прошлась по подиуму. Тело, словно заигрывая со зрителями, ответило на вызов — оно вытянулось, кокетливо обозначая соблазнительные изгибы.
Съёмки длились два дня. Процесс, никогда не испытанный ею, неожиданно внёс в серые будни Евы краски, о которых она забыла — желание выглядеть красиво и нравиться. Столько народу вокруг!.. Внимание к её персоне кружило голову. И в этом кружении появилось одно пятно, которое по мере спада пелены с её глаз очертило фигуру фотографа Бориса. Молодой человек чем-то заинтересовал Еву. И как ей показалось, проявлял повышенный интерес к ней. Впоследствии выяснилось — это её отрешённость вначале, постепенно сменяющаяся оживлением и всё возрастающим интересом к происходящему, привлекли его внимание к даме не первой молодости. Его поразила чистота восприятия, которую не всегда увидишь в молоденьких девочках, искушённых, а порой, испорченных современными реалиями.
Борис пригласил её в кафе, и под напором Оли, она приняла его приглашение.
Их общение было лёгким и чуть-чуть волнующим.
Приглашение вскоре повторилось — Ева не отказала. Они обсудили фильм, в котором героиней была Ева. Началось её исцеление. Она так благодарна Борису. Даже если б не было продолжения…
Но отношения развивались стремительно. Он хорош собой, современен, удачлив в профессии, она скромна и обаятельна, без претензий…
Оля же, устав от беготни по кафешкам со своим молодым человеком, решила вступить с ним в брак. Они поженились, и новоиспечённый зять вселился к ним.
Спустя полгода Борис предложил Еве перебраться с двумя девочками к нему, так как молодожёны ждали пополнения. У женщины, не ожидавшей такого поворота судьбы, началась новая жизнь. Ева ожила. Борис превзошёл все её ожидания. Он старался не только заполнить жизнь жены вниманием и заботой, но и украсить её.
За пять лет совместного проживания она видела и пережила то, чего не могла видеть до этого. Теперь со знаком плюс.
Они были за границей несколько раз, посещали выставки и театры, общались с друзьями.
Девочки росли под их неусыпным оком, окружённые любовью двух взрослых.
Вот только у Оли не ладилось. Они с мужем, будучи одногодками, вместе окончили институт. Муж Оли работал, она занималась ребёнком. Денег катастрофически не хватало. На этой почве ссоры возникали часто. Дочь уже жалела, что скоропалительно выскочила замуж за парня, который не в состоянии обеспечить семью. Ева как могла помогала.
Накануне она получила гонорар за перевод книги и сейчас, перепрыгивая через лужи, спешила к дочери.
Как хорошо на воздухе! Да и вообще, как хорошо, что она пошла на эту передачу… И всё благодаря Оле. Вот уже пять лет купается в счастье. А фильм какой получился замечательный… Он словно провёл черту между прежней её жизнью и настоящей. Разве могла предположить, насколько изменится она…С человеком моложе её…
Ах, какое значение всё это имеет?! Главное, что из себя представляет этот человек.
Ева открыла дверь дочери своим ключом. Так было заведено. Она приходила, уходила даже в отсутствие ребят. Часто без предупреждения, как и сейчас.
Представляя, как обрадуется Оля непредвиденным деньгам, женщина тихо затворила дверь. В прихожей на глаза ей попался пуховик мужа. Это она покупала его Борису в прошлом году. Наверно, срочное дело привело его… Прошла в глубь квартиры и остановилась.
Из спальни доносились недвусмысленные звуки. Ева, ничего не понимая, стремительно сделала два шага вперёд и увидела, увидела… голых — дочь и своего молодого мужа, самозабвенно занимающихся любовью.
Её пригвоздило, намертво. Она не могла шевельнуться, словно никогда не умела ходить, двигаться. Судорожно открыв рот, взмахнула руками, так, как если бы хотела зачеркнуть этих двоих и —  выбежала из квартиры...



Она бежала по двору, погружая ноги в грязь луж; и брызги залепляли лицо, глаза. Но ей казалось, что в этой жиже полоскалось и ещё стенало убитое сердце.
Мир рассыпался на осколки. Хотелось упасть и умереть. Дочь…Оленька… Борис, зачем вы так… Два самых любимых человека…
Она внезапно остановилась, подняла глаза к небу, крикнула — Ч т о   д е л а т ь?!
И, опускаясь на корточки, почти упав в лужу, сжимая кулачки простонала — что мне делать?


Анжела Конн
 
МарципанчикДата: Среда, 31.01.2018, 06:06 | Сообщение # 428
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 413
Статус: Offline
Ручьи, где плещется форель

Судьба одного наполеоновского маршала – не будем называть его имени, дабы не раздражать историков и педантов, – заслуживает того, чтобы рассказать её вам, сетующим на скудость человеческих чувств.
Маршал этот был ещё молод. Лёгкая седина и шрам на щеке придавали особую привлекательность его лицу. Оно потемнело от лишений и походов.
Солдаты любили маршала: он разделял с ними тяжесть войны. Он часто спал в поле у костра, закутавшись в плащ, и просыпался от хриплого крика трубы. Он пил с солдатами из одной манерки и носил потёртый мундир, покрытый пылью.
Он не видел и не знал ничего, кроме утомительных переходов и сражений. Ему никогда не приходило в голову нагнуться с седла и запросто спросить у крестьянина, как называется трава, которую топтал его конь, или узнать, чем знамениты города, взятые его солдатами во славу Франции. Непрерывная война научила его молчаливости, забвению собственной жизни.
Однажды зимой конный корпус маршала, стоявший в Ломбардии, получил приказ немедленно выступить в Германию и присоединиться к «большой армии».
На двенадцатый день корпус стал на ночлег в маленьком немецком городке. Горы, покрытые снегом, белели среди ночи. Буковые леса простирались вокруг, и одни только звёзды мерцали в небе среди всеобщей неподвижности.
Маршал остановился в гостинице.
После скромного ужина он сел у камина в маленьком зале и отослал подчиненных. Он устал, ему хотелось остаться одному.
Молчание городка, засыпанного по уши снегом, напоминало ему не то детство, не то недавний сон, которого, может быть, и не было. Маршал знал, что на днях император даст решительный бой, и успокаивал себя тем, что непривычное желание тишины нужно сейчас ему, маршалу, как последний отдых перед стремительным топотом атаки.
Огонь вызывает у людей оцепенение. Маршал, не спуская глаз с поленьев, пылавших в камине, не заметил, как в зал вошёл пожилой человек с худым, птичьим лицом. На незнакомце был синий заштопанный фрак. Незнакомец подошёл к камину и начал греть озябшие руки. Маршал поднял голову и недовольно спросил:
– Кто вы, сударь? Почему вы появились здесь так неслышно?
– Я музыкант Баумвейс, – ответил незнакомец. – Я вошёл осторожно потому, что в эту зимнюю ночь невольно хочется двигаться без всякого шума.
Лицо и голос музыканта располагали к себе, и маршал, подумав, сказал:
– Садитесь к огню, сударь. Признаться, мне в жизни редко перепадают такие спокойные вечера, и я рад побеседовать с вами.
– Благодарю вас, – ответил музыкант, – но, если вы позволите, я лучше сяду к роялю и сыграю. Вот уже два часа как меня преследует одна музыкальная тема. Мне надо её проиграть, а наверху, в моей комнате, нет рояля.
– Хорошо… – ответил маршал, – хотя тишина этой ночи несравненно приятнее самых божественных звуков.
Баумвейс подсел к роялю и заиграл едва слышно. Маршалу показалось, что вокруг городка звучат глубокие и лёгкие снега, поёт зима, поют все ветви буков, тяжёлые от снега, и звенит даже огонь в камине.
Маршал нахмурился, взглянул на поленья и заметил, что звенит не огонь, а шпора на его ботфорте.
– Мне уже мерещится всякая чертовщина, – сказал маршал. – Вы, должно быть, великолепный музыкант?
– Нет, – ответил Баумвейс и перестал играть, – я играю на свадьбах и праздничных вечерах у маленьких князей и именитых людей.
Около крыльца послышался скрип полозьев. Заржали лошади.
– Ну вот, – Баумвейс встал, – за мной приехали. Позвольте попрощаться с вами.
– Куда вы? – спросил маршал.
– В горах, в двух лье отсюда живет лесничий, – ответил Баумвейс. – В его доме гостит сейчас наша прелестная певица Мария Черни. Она скрывается здесь от превратностей войны. Сегодня Марии Черни исполнилось двадцать три года, и она устраивает небольшой праздник. А какой праздник может обойтись без старого тапёра Баумвейса?!
Маршал поднялся с кресла.
– Сударь, – сказал он, – мой корпус выступает отсюда завтра утром. Не будет ли неучтиво с моей стороны, если я присоединюсь к вам и проведу эту ночь в доме лесничего?
– Как вам будет угодно, – ответил Баумвейс и сдержанно поклонился, но было заметно, что он удивлён словами маршала.
– Но, – сказал маршал, – никому ни слова об этом. Я выйду через чёрное крыльцо и сяду в сани около колодца.
– Как вам будет угодно, – повторил Баумвейс, снова поклонился и вышел.
Маршал засмеялся. В этот вечер он не пил вина, но беспечное опьянение охватило его с необычайной силой.
– В зиму! – сказал он самому себе. – К чёрту, в лес, в ночные горы! Прекрасно!
Он накинул плащ и незаметно вышел из гостиницы через сад. Около колодца стояли сани – Баумвейс уже ждал маршала.
Лошади, храпя, пронеслись мимо часового у околицы. Часовой привычно, хотя и с опозданием, вскинул ружьё к плечу и отдал маршалу честь. Он долго слушал, как болтают, удаляясь, бубенцы, и покачал головой:
– Какая ночь! Эх, только бы один глоток горячего вина!

Лошади мчались по земле, кованной из серебра. Снег таял на их горячих мордах. Леса заколдовала стужа. Чёрный плющ крепко сжимал стволы буков, как бы стараясь согреть в них живительные соки.
Внезапно лошади остановились около ручья. Он не замёрз. Он круто пенился и шумел по камням, сбегая из горных пещер, из пущи, заваленной буреломом и мёрзлой листвой.
Лошади пили из ручья. Что-то пронеслось в воде под их копытами блестящей струей. Они шарахнулись и рванулись вскачь по узкой дороге.
– Форель, – сказал возница. – Весёлая рыба!
Маршал улыбнулся. Опьянение не проходило. Оно не прошло и тогда, когда лошади вынесли сани на поляну в горах, к старому дому с высокой крышей.
Окна были освещены. Возница соскочил и откинул полость.
Дверь распахнулась, и маршал об руку с Баумвейсом вошёл, сбросив плащ, в низкую комнату, освещённую свечами, и остановился у порога.
В комнате было несколько нарядных женщин и мужчин.
Одна из женщин встала. Маршал взглянул на неё и догадался, что это была Мария Черни.
– Простите меня, – сказал маршал и слегка покраснел. – Простите за непрошеное вторжение. Но мы, солдаты, не знаем ни семьи, ни праздников, ни мирного веселья. Позвольте же мне немного погреться у вашего огня.
Старый лесничий поклонился маршалу, а Мария Черни быстро подошла, взглянула ему в глаза и протянула руку. Маршал поцеловал руку, и она показалась ему холодной, как льдинка.
Все молчали.
Мария Черни осторожно дотронулась до щеки маршала, провела пальцем по глубокому шраму и спросила:
– Это было очень больно?
– Да, – ответил, смешавшись, маршал, – это был крепкий сабельный удар.
Тогда она взяла его под руку и подвела к гостям. Она знакомила его с ними, смущённая и сияющая, как будто представляла им своего жениха.
Шёпот недоумения пробежал среди гостей.
Не знаю, нужно ли вам, читатель, описывать наружность Марии Черни?
Если вы, как и я, были её современником, то, наверное, слышали о светлой красоте этой женщины, о её лёгкой походке, капризном, но пленительном нраве.
Не было ни одного мужчины, который посмел бы надеяться на любовь Марии Черни. Быть может, только такие люди, как Шиллер, могли быть достойны её любви.
Что было дальше?
Маршал провёл в доме лесничего два дня.
Не будем говорить о любви, потому что мы до сих пор не знаем, что это такое. Может быть, это густой снег, падающий всю ночь, или зимние ручьи, где плещется форель. Или это смех и пение и запах старой смолы перед рассветом, когда догорают свечи и звёзды прижимаются к стеклам, чтобы блестеть в глазах у Марии Черни.
Кто знает? Может быть, это обнажённая рука на жёстком эполете, пальцы, гладящие холодные волосы, заштопанный фрак Баумвейса. Это мужские слёзы о том, чего никогда не ожидало сердце: о нежности, о ласке, несвязном шёпоте среди лесных ночей.
Может быть, это возвращение детства. Кто знает?
И может быть, это отчаяние перед расставанием, когда падает сердце и Мария Черни судорожно гладит рукой обои, столы, створки дверей той комнаты, что была свидетелем её любви.
И, может быть, наконец, это крик и беспамятство женщины, когда за окнами, в дыму факелов, при резких выкриках команды наполеоновские жандармы соскакивают с сёдел и входят в дом, чтобы арестовать маршала по личному приказу императора.

Бывают истории, которые промелькнут и исчезнут, как птицы, но навсегда остаются в памяти у людей, ставших невольными их очевидцами.
Всё вокруг осталось по-прежнему. Всё так же шумели во время ветра леса и ручей кружил в маленьких водоворотах тёмную листву. Всё так же отдавалось в горах эхо топора и в городке болтали женщины, собираясь около колодца.
Но почему-то эти леса, и медленно падающий снег, и блеск форелей в ручье заставляли Баумвейса вынимать из заднего кармана фрака хотя и старый, но белоснежный платок, прижимать его к глазам и шептать бессвязные печальные слова о короткой любви Марии Черни и о том, что временами жизнь делается похожей на музыку.
Но, шептал Баумвейс, несмотря на сердечную боль, он рад, что был участником этого случая и испытал волнение, какое редко выпадает на долю старого бедного тапёра.


Константин Паустовский, 1939
 
papyuraДата: Суббота, 10.02.2018, 06:10 | Сообщение # 429
мон ами
Группа: Администраторы
Сообщений: 1116
Статус: Offline
Алкаш

Я иногда не против хорошо выпить. Не в смысле много, а так, чтоб было приятно.
Пропустить хорошую стопочку водочки, да со скользкими мариноваными грибочками.
А потом, быстренько, следующую… Занюхать ржаной горбушечкой и насыпать следом, прям в распахнутую пасть, горсть хрустящей квашеной капусточки с клюковкой.
И проделать всё это в обществе милых сердцу людей, не выносящих тебе мозг почем зря
.
Наверное это не совсем нормально. В смысле, согласно общепринятых стереотипов, я всего этого любить не должен, а наоборот, играть на скрипке, щёлкать какие-нибудь шахматные задачки и культивировать язву желудка. Но на то они стереотипы, чтобы их нарушать.
И ваш покорный слуга – наглядный, пускай даже и не лучший, тому пример.
Проявились мои «неправильные» склонности довольно рано, хотя в целом рос я вполне правильным ребенком. Дисциплинированным и почти идеальным. Стёкол не бил, маленьких не колотил, а старшим не хамил. Кошкам консервные банки к хвостам не привязывал, а собак не забрасывал камнями.
Я вообще любил животных.
Был при том, ещё и весьма самостоятельным человеком. Время тогда было спокойное.
Никаких маньяков-педофилов никто ещё даже по телевизору не видел.
После школы можно было запросто идти домой, открыть ключом на веревочке дверь, и занимать самого себя аж до прихода родителей.
Сам ел нечто, оставленное мамой. Если такого не имелось, то находил себе какой-нибудь еды в холодильнике или кладовке.
Мастерил всякую всячину, очень много читал, просто болтался по улице с друзьями и без.
Короче, цены мне не было, что напрочь отказывались понимать родители и выделять мне, ну хотя бы чуточку, в качестве аванса.
Даже моя любовь к животному миру ограничивалась порогом родного дома, точнее квартиры, дальше которого мама эту самую фауну все равно бы не пустила. Не знаю как она ещё уживалась с моими хомячками и рыбками…
Конечно я, их – родителей не виню – им просто не с чем или не с кем было сравнивать.
Им бы в аренду на пару дней одного из моих оболтусов – одноклассников.
Такого, которого самого дома не оставишь – спалит. Из-за которого вызывают к директору по два раза за иную неделю, не говоря уже о стыде и позоре на родительских собраниях.
Вот тогда бы и творческий беспорядок в моей комнате и на столе уже не казался бы таким несносным, и мои идеи такими навязчивыми.
Что сказать – распустил я их совсем.
Учителя меня, как бы, любили. Проблем я больших не делал и учился хорошо.
Ну, болтал иногда на уроках, но какие это пустяки. Педагоги, как раз, всё понимали – им-то было с чем и кем сравнивать.
На классных руководителей нашему «В» классу не везло.
С четвёртого по восьмой у нас их сменилось аж четыре.
Первый – Васыль Тарасович по прозвищу (не путать с прызвищем) «Парасолька», учивший нас по совместительству украинской мове, крепко выпивал. Собственно нам это сильно не мешало…
Он только иногда приходил с похмелита. Бывал при этом помят и хмур, зато с глупостями, вроде грамматики украинской мовы или разбором скучного творчества классиков не приставал.
«Тэма та идэя твору» его в такие моменты меньше всего интересовали.
Ему бы пивка…
Я, сын непьющих родителей, причин этого тогда ещё не понимал, а некоторые мои одноклассники сочувственно узнавали симптомы болезни, неоднократно виденные поутру дома.
Как-то раз, на конкурсе «защиты республик»… от кого или чего мы их защищали лучше даже и не спрашивать… Так вот, мы защищали солнечную Молдавию. Каждый отвечал за некий атрибут подзащитной республики, и девочка, которой поручили принести виноградный сок, олицетворявший его вторую производную – хмельной дар плодородной Бессарабии, принесла-таки вино.
Благо всё происходило задолго до горбачёвской войны с виноградниками, и дешёвого креплёного в магазинах хватало.
В общем, или девочка что-то напутала, или её родители решили сделать приятное учителям, но в объёмном кувшине, украшеном лепкой в виде лозы и гроздей, плескалось самое настоящее креплёное винцо.
Жюри радостно снимало пробу с приготовленных родителями этническиех явств, любуясь при этом этническими же танцами народов нашей необъятной Родины, в сильно самодеятельном исполнении.
При дегустации продуктов с нашей экспозиции произошёл казус, решивший, как мне сдаётся, дальнейшую судьбу Васыль Тарасыча. Он, острым похмельным нюхом учуял, что за сокровище скрывается в узорчатом кувшине. Не удержавшись, Парасолька принялся жадно хлебать винишко прямо из глиняной посудины, обливаясь и расплескивая вокруг. Ручейки стекали по воротнику затасканного пиджачка и слегка поглаженой расшитой украинской сорочки.
В следующем учебном году Парасольки уже с нами не было.
Вот на таком благоприятном фоне и протекало день за днём моё счастливое детство.
Тут стоит отвлечься… Конечно не просто так, а чтоб выпить рюмочку, бокальчик или чарочку и рассказать о тогдашней нашей жизни.
Вздрогнули!
Жили мы в спальном районе на окраине одного украинского индустриального города. Сразу за огородами, что возделывали трудолюбивые обитатели нашей девятиэтажки, небольшой посадкой и шоссе, пролегали рельсы железной дороги.
По этой самой железке и проходила граница города. За ней начинались колхозные поля, отделёные от города глубокой балкой с живописными поросшими мхом камнями, речкой-вонючкой, родником и другими штуками, столь привлекательными для нас – пацанов.
В речке квакали жабы, по поверхности воды с хоккейной грацией  скользили водомерки, а в камнях прятались шустрые ящерки.
На полянке у речки часто паслись облезлые коровы, а то и устрашающего вида бычки.
Было нам где порезвиться.
Зимой всё это превращалось в парк аттракционов, где на каждый уровень безбашенности имелась в наличии подходящая по крутизне горка. От пологой, куда бабушки приводили малышню, до такой, с которой ни один разумный человек добровольно не поедет.
Мы, правда ездили…
В сезон, колхозные поля проверялись на предмет экспроприации кукурузы, гороха или арбузов.
Но все дары колхозных полей вместе взятые не смогли бы заменить посадки, защищавшие урожай от колючего степного ветра. Богатые абрикосовой дичкой, шелковицей, барбарисом, тёрном и китайской вишней, они были незаменимым источником первоклассных витаминов.
Сколько вёдер, пакетов, и всех других возможных посудин, заполненых дикорастущей вкуснятиной, перетащили мы оттуда в закрома.
Компотами, вареньями и свежаком всё это по назначению употреблялось сразу или в консервированном виде зимой.
Ребёнком я, как уже было сказано, рос смышлёным. Процессами разными интересовался. Ну там физикой, электричеством и прикладной химией.
Ну и как я мог, спрашивается, пропустить открытый ещё далекими пращурами, процесс брожения или, по научному, ферментации?
Никак не мог. И не пропустил.
Наливочка из шелковицы выходила знатная…
Конечно не «Брунело ди Монтальчино» и даже не «Букет Молдавии». Сивушкой немного попахивала, но всё же, вполне оказалась пригодна для внутреннего употребления.
Даже родители продегустировали и что-то там сострили о непонятно откуда возникших наклонностях отпрыска.
Нашим классным после Парасольки стал позавчерашний выпускник педвуза и вчерашний доблестный защитник Социалистического Отечества, долговязый Александр Владимирович.
Родом он происходил из небольшого рабочего райцентра, но чтоб никто не догадался, старался говорить в нарочито городском стиле. Это не мешало ему сбиваться на простецкую слободскую феню, при соответствующих обстоятельствах.
С нами он говорил с грозной убедительностью дембеля. Отправлял в нас свои аргументы, как учил его товарищ старшина посылать пули в нарушителей неприкосновенности границ.
Чтобы достичь наилучшего результата – очередями из двух­-трёх патронов.
Звучало это примерно так: «Имейте в виду, имейте в виду, те кто получат неуд по поведению за четверть – будут отвечать вместе с родителями на педсовете… педсовете. Так что – делайте выводы… делайте выводы…»
Выводы каждый делал свои…
Между тем, наступила весна. Сезон шелковицы начался, и вместе с ним, возобновились мои изыскания в области виноделия.
В том году урожай был особенно хорош. Ягода крупная и сладкая, а кроме того, я открыл для себя новый технологический подход – водяной замок. Проще говоря – трубку, выходившую из бутылька с исходным продуктом – шелковица с сахаром – засовывалась в банку с водой. Таким образом воздух снаружи бражку не окислял, и получившаяся наливка почти сивухой не отдавала.
Это сейчас можно у гугла всё спросить, а тогда нужно было изобретать самому.
Позже в своей жизни я думал, а не ошибся ли я не избрав в качестве карьеры виноделие? Вот было же заложено нечто…
Ну и жажду бы всегда было чем утолить и от депрессии подлечить.
Наливочка удалась. Она была ароматна, как восточные благовония и сладка, как нектар.
Мои винодельческие успехи, однако, кроме некоторого умиления, особенного успеха в семейном кругу не имели.
Ума не приложу, почему моих родителей не беспокоил мой интерес к алкоголю…
Возможно они слепо верили в лженауку генетику. Так или иначе, спиртное от меня никогда не прятали, и при желании, я всегда мог накатить рюмаху. Но желания особого как-то не возникало.
Как всякого исследователя меня мучало желание поделиться радостью открытия с миром… или даже не так – с Миром.
Ну и не бухать же в самом деле в одиночестве?
Желание порадовать окружающих уже загубило множество талантливых индивидуумов… и продолжает.
Ну разве коперников, галилео, и прочих кепплеров с брунами кто-то за язык тянул? Ну, в конце концов, какая разница круглая она там или циллиндрическая и что вокруг чего вертится?
Но нет… не даёт червячок жить спокойно. Так и хочется кому-нибудь поведать сокровенное.
Так и я… 
Ну никто же меня не заставлял приносить мензурку домашней «субстанции» в школу… И, тем более, никто не заставлял угощать друга… (вот так, говорят антисемиты, мы и споили русский народ).
С моим везением, спалили нас сразу. Легенду о том, что в пузырьке от таблеток «Пектусин» был компотик, наш солдафон не схавал. Чудо ферментации, превратившее немного ягод и сахара в нектар, он тоже по достоинству не оценил. И чему их в университетах только учат?
Я же, поверженый, свергнутый с пьедестала первооткрывателя, отправился домой со страшной вестью – родителей вызывали в школу.
Как я уже говорил, моих родителей в школу не вызывали никогда, а на собраниях плохого обо мне не говорили, так что шок предкам был обеспечен.
На моё счастье, папа был в командировке. Не то чтоб я его боялся, нет… телесные наказания у нас в семье не практиковались, но он бы убил меня морально – это точно.
При переговорах я не присутствовал, но несколько минут спустя, когда за нами закрылась дверь квартиры, мама принялась хохотать, да так, что я стал опасаться за её душевное равновесие.
Папе решили не говорить, и этот маленький секрет сохранялся между мной и мамой много лет.
А сегодня я снова делаю вино.
Правда не из шелковицы.
И совершенно не скрываясь пью его с друзьями.
Лехаим!


 Владимир Штеренберг
 
ПримерчикДата: Воскресенье, 18.02.2018, 06:53 | Сообщение # 430
дружище
Группа: Друзья
Сообщений: 472
Статус: Offline
КОШКА ПО ИМЕНИ СЧАСТЬЕ

Сева ехал в автобусе номер четырнадцать. На его коленях стояла дурацкая корзинка, в которую севина мама Анна Фёдоровна собирала грибы возле дачи. Ну как собирала. Долго принаряжалась, приглаживала темное каре, потом величаво направлялась в лес, возвращалась оттуда спустя часа полтора с парой-тройкой подберезовиков. После этого она, как правило, красиво выкладывала их на столе, фотографировала телефоном и размещала фото в Одноклассниках. А далее грибы оказывались в мусорном ведре, потому что подозрительные они и вообще, может даже ядовитые. Экология и всё такое.
В общем, маленькая была корзинка.
И в ней сейчас лежала кошечка, скорее даже, кошачий подросток –
трёхцветный, тощий, местами плешивый. Кошечка вжимала голову в костлявые плечи и крепко жмурилась от страха. Севе хотелось её погладить, успокоить, но он не решался. Мама сказала, что кошка, скорее всего, лишайная, и не хватало ещё, чтобы он подцепил какую-то заразу. Сева слушается маму. Севе тридцать пять.
Кошку было жалко, ведь жить ей осталось всего ничего. И потянуло Севу на философские мысли. «Вот так кто-то рождается, чтобы быстро умереть.
Ведь сколько пробыла она на этом свете? Пять месяцев? Шесть? Неужели её судьба именно в том, чтобы покрыться пятнами лысины и быть усыплённой в ветклинике?».
Сева философствовал, и ему было грустно. Из-за кошки, а ещё и потому, что сегодня он решился на протест, почти решился, а тот не удался, чему свидетельством была вот эта его поездка 31 декабря в двенадцатом часу ночи на другой конец города. Потому лишь, что другие ветклиники его по такому поводу сегодня принимать отказались.
Протест Севы заключался в том, что он нашёл кошку в подъезде и принёс её в квартиру. Всё.
Он даже не собирался её оставлять, думал пристроить в чьи-то очень добрые руки. Просто в подъезде было очень холодно, а дворничиха, мерзкая баба, кричала, что она это дерьмо сейчас в сугроб вышвырнет. Дерьмо слабо мяукало.
А ведь Сева знал, что маме его самоуправство не понравится, но надеялся объяснить ей, что он тоже полноправный житель квартиры, и у него комната своя имеется.
Только вот все его объяснения разбились о: «Немедленно отвези это несчастное животное в ветклинику! Оно больное! Его нужно усыпить! Ты продлеваешь его мучения!».
И Сева вздохнул, оделся, положил только-только отогревшуюся кошку в мамину корзинку и выскочил за дверь. Его эскапада с корзинкой маме явно бы тоже не понравилась.
Был бы дома отец, можно было бы попробовать что-то порешать, но не факт.
Отец Григорий Константинович, работал вахтовым методом где-то в Новом Уренгое. А когда возвращался на перевахтовку, брал заказы, как риэлтор. В общем, дома он бывал редко.
Сева вздрогнул, когда зазвонил телефон. Кошка вопросительно мяукнула.
- Папа, - зачем-то пояснил он.
- С наступающим, сынок! – бодро прокричал в трубку отец, - Чем занимаешься? За столом уже?
- И тебя с наступающим, - грустно сказал Сева, - нет, кошку везу усыплять.
- Какую кошку? – недоуменно спросил Григорий Константинович.
- Я кошку в подъезде нашёл. Котёнка. Трёхцветного. А мама сказала отвезти его в ветклинику усыпить.
Пауза в трубке была долгой и какой-то волнительной.
- Сука она, мама твоя, - наконец произнес Григорий онстантинович, - так ей и передай. Развожусь я с ней.
И отключился.
- И тебя с новым годом, папа, - растерянно произнес Сева, глядя на экран смартфона.

***
Григорий Константинович работал вовсе не в Новом Уренгое, а на Талакане, Якутия, недалеко от холодной реки Лены, среди тайги. Между Талаканом и Уренгоем три с половиной тысячи километров, но кого волнуют такие мелочи? Никого. Вот и он не поправлял своих родственников. Угодно им считать, что папа в Новом Уренгое, так пусть считают. Север – есть Север. В конце концов для жителей доуралья всё, что за хребтом, это Север, а разве там люди живут?
Он же работал мастером буровой установки, и ещё у него был секрет.
Крупный такой. В виде второй семьи. Вера, якутка наполовину – маленькая, кривоногая, полногрудая, с тёмными глазами под нависшими азиатскими веками – как-то нечаянно стала частью его сути. И так же нечаянно родила ему сына – толстого крикливого младенца с тёмными, как у неё глазами, и светлыми редкими волосиками. Вера никогда не заговаривала о разводе, хотя и знала, что Григорий женат. Впрочем, он не один здесь был такой.
Многие из вахтовиков, дурея от одиночества, заводили себе временных жен, и, возвращаясь к ним с большой земли, привозили, тайком от законных супружниц, недорогие подарки.
Только вот Григорий влип по-крупному.
Он не хотел временно. Он хотел, чтобы всегда рядом были молчаливая улыбчивая Вера и её, нет, их общий толстопузый, крупный, как все северные русские (пусть даже и не очень) дети, сынок.
Останавливало Григория только наличие сына Севы там, на большой земле, а ещё жена – Анна Фёдоровна. Все же она не сделала ничего настолько дурного, что бы с полным основанием позволило подать ему на развод. Да – не любит и не позволяет себя любить так, как он хотел бы. Да – всё не то. Да – всё не так. Но от этого же люди, прожившие жизнь вместе, не разводятся?..
Так вот останавливало-останавливало. Мучило-мучило. Но после сообщения о кошке…
Григорий любил кошек. И здесь вот у Верки кошка была – клочковатая, пятнистая, старая банальная Мурка. Она иногда спала у Григория на животе, а он её гладил твёрдой ладонью, и от этого на душе становилось ещё теплее. А там котёнок трёхцветный, маленький, брошенный, и его усыплять…
Григорий посмотрел в беспросветные узкие глаза своей второй жены, прижал её к груди, погладил по волосам и сказал:
- Верка, давай поженимся. Разведусь я со стервой своей. Ну её на х...
Верка ничего не ответила. Но он и так знал, что согласна.

***
Автобус был почти пуст. Ну и в самом деле, кто поедет ночью, перед звоном курантов и речью президента, на чертячьи кулички?
Афродита зашла на остановке и оглядела кресла, а потом, сама от себя не ожидая, двинулась к молодому мужчине с корзинкой на коленях. Почему не ожидая? Афродита, по-простому Фрося, не слишком любила людей. Может быть, если бы её звали Наташей или Настей, она относилась бы к ним с большей симпатией. Но родители постарались в своё время, наградив ребенка таким чудесным звуковым сочетанием – Афродита Ивановна Ложкина.
Одноклассники ей этого не прощали. До четырнадцати лет она мечтала лишь об одном – вырасти и, при получении паспорта, сменить имя. А потом почему-то не сделала этого. Может быть, из-за того, что уже научилась к тому времени изображать гордость своим чудаковатым именем. Так хорошо научилась, что для того, чтобы стать Настей, ей пришлось бы менять школу, а значит, жизнь. Не стала, в общем. Но людей не любила.
Мужчина, кстати, привлекательным не был. Он походил на постаревшего подростка – угловатый, худоватый, с волосами не длинными и не короткими, носом уточкой, неровной кожей и резкими складками вокруг рта. Одет был, впрочем, дорого – фирменные джинсы, качественная дублёнка, хорошие ботинки. Эдакий гадкий утенок в лебединых перьях. Впрочем, корзинка у него в руках была весьма миленькой – жёлтой, украшенной клетчатой (красное с чёрным) лентой.
Котенка в корзине разглядела не сразу. А потом, преодолев очередной приступ человеконежеланияобщаться, спросила:
- Погладить можно?
Мужчина дёрнулся и ответил.
- Она может быть лишайная.
- Глупости, - ответила хриплым голосом Афродита, - аллергия это скорее всего. Куда вы с ней на ночь глядя?
Молодой человек вздохнул и уставился в окно.
«Усыплять» - вдруг подумала Афродита, прониклась ненавистью к миру и соседу по сидению,  демонстративно погладила сонную кошку и достала из сумочки смартфон. Своих собратьев по он-лайн играм она более-менее терпела. Те не лезли к ней с советами и молчанием, чувствами и бесчувствием. Афродита любила покой и ненавидела жизнь и себя в этой жизни тоже.
А потом Афродита устала играть и уставилась в окно – то, что через
проход. Смотреть в одно окно с человеком, который везет усыплять кошку на новый год, ей не хотелось.

***
Когда сын ушёл, Анна Фёдоровна была на кухне, смотрела телевизор. Сева закрыл за собой дверь, она выдохнула, выждала две минуты.
Даже когда она на него кричала, ей было не по себе. Да, конечно, это трёхцветное блохастое существо в её выдраенном перед праздником доме взбесило, но ненадолго. Она тогда ещё даже не успела как следует раздухариться. Потому орала скорее по привычке. А потом подумала – ну почему бы и нет? Ведь дома пусто, скучно, кошку можно показать доктору, может там и не лишай, а что более безобидное. Да и лишай сейчас лечится.
Она знала, смотрела передачу такую. Сейчас же дома скучно, пусто.
Анна Фёдоровна понимала, что рано или поздно, но сын купит себе
квартиру. Честно говоря, она мечтала об этом. Взрослый сын её стеснял, заставлял чувствовать себя старше, чем она видела в зеркале. Да и нудным он был, неинтересным.
Себя же Анна Федоровна, чисто внешне, видела женщиной в самом расцвете, как Карлсон. И  подруги в Одноклассниках подтверждали это, лайкая каждое новое фото.
Сейчас, правда, несколько царапала мысль о том, что в Одноклассниках у неё двести подруг, а отмечать придется одной или с сыном, если он ещё не уехал. Лучше бы не уехал.
В общем, через минуту после того, как дверь закрылась, она уже выбежала в подъезд и крикнула (правда тихо, неуверенно, всё же это было неприличным):
- Сева!
Анна Фёдоровна надеялась, что сын ей не подчинился, и просто пошёл по соседям пристраивать животное. Она бы на его месте поступила именно так.
Сын не отзывался.
Она вернулась в квартиру, посидела немного перед телевизором, хмуро разглядывая истерично веселящуюся примадонну. Потом пошла на кухню и перемыла зачем-то наново фужеры, а затем достала из мусорного ведра заполненный пакет и пошла к мусоропроводу. Ещё раз негромко выкрикнула:
- Сева!
Может быть, он у кого-то из соседей, и сейчас выглянет, вернётся домой с этой дурацкой кошкой, если не пристроил её ещё куда-нибудь, а Анна Фёдоровна скажет, что ей послышался его голос, вот она и позвала. Потому она и не звонила сыну – признаться в том, что её решение неверно, было бы унизительно. А так случайно… услышала… позвала… простила.
Сын не отзывался. Но дверь на лестницу открылась и на площадке показался мужчина – примерно её лет. Интересный такой, экзотичной внешности, с красивыми узкими глазами. Он напомнил ей тайца. Мужчина улыбнулся, прошёл к лифту, нажал кнопку вызова.
Анна Фёдоровна поправила волосы и вздохнула. Жаль, не к ней. Мужа она любила когда-то, потом привыкла любить, потом просто привыкла. Он так и не стал тем, кем она хотела его сделать. Она смирилась. В любом случае изменить что-то можно было только в следующей жизни. В глубине души Анна Фёдоровна верила в реинкарнацию. И что уж тут поделать, если сейчас ей попался баобаб? А порой ей хотелось чего-то… хотелось… хотя бы другое растение. Увы.
Она бросила взгляд на мужчину у лифта. Увы. Здесь ничего не светило. Жаль. Новый год….
Так, вздыхая, Анна Федоровна открыла крышку мусоропровода, наклонилась, чтобы лучше поместить внутрь пакет. После она успела лишь почувствовать чьё-то приближение, а потом – боль, резкую боль в голове. Теряя сознание, Анна Фёдоровна услышала приятную музыкальную трель.

***
Сева тоже смотрел в окно на украшенный яркий город. Мимо проносились витрины, ёлки, огни. Мимо неслась жизнь. А Сева сидел в автобусе с корзиной со смертницей на коленях и думал о том, что даже кошку принести домой он не может. А ему тридцать пять…
Новый год – время, когда, как и в день рождения, тянет переосмыслить прошлое, подумать о том, чего достиг. А чего достиг он? Ничего. Да, работа хорошая и зарплата нормальная. Более, чем нормальная. Спасибо папе, который когда-то пристроил сына к другу детства.
Но ни квартиры, ни машины, живёт с родителями. Нет, он всё мог себе позволить. Даже сейчас он мог купить квартиру почти в центре и взять кредит на машину.
Но Сева стремился к большему. Квартира ему была нужна центрее некуда с видом на администрацию города, причем большая, с панорамными окнами, а в автокредит влезать он опасался. На одежду вот был вынужден тратиться, потому что в его конторе иначе никак – не поймут. А так экономил. И жил с родителями. И даже такси вот в новогоднюю ночь брать не стал, потому что дорого. И трясся сейчас в этом убогом автобусе, глядя на жизнь со стороны.
Сева огляделся и с удивлением обнаружил, что автобус тоже украшен к новому году. Кто-то разрисовал чем-то белым, может быть, даже зубной пастой, окна снежинками. На перегородке, отгораживающей водителя, была приклеена на скотч пушистая ёлочная гирлянда.
От этого стало ещё печальнее. Кто-то празднует. А он везёт кошку усыплять.
Сева покосился на соседку. Та – низенькая, толстенькая, в громадном вязаном шарфе, закрывающем рот – нисколько не привлекала его как женщина. Сева предпочитал длинноногих блондинок, а остальных женщин считал несколько ущербными – то есть либо ленивыми, либо туповатыми, раз не нашли в себе сил стать искомыми блондинками. Кому ж нужны ленивые тупые женщины под боком?
Эта же ещё и фонила явным недовольством. Должно быть, тоже жизнью. Сева даже слегка проникся к ней сочувствием. Ей, как и ему, было, отчего переживать.
Он перевёл взгляд на кошку в корзинке. Животное проснулось и теперь сосредоточенно вылизывало правую переднюю лапку.
«Чистоплотная» - с умилением подумал Сева, потянулся, чтобы почесать кошку за ухом, но одёрнул руку. Вдруг она и в самом деле заразная.

***

Андрей сам напросился в смену на новый год. Ну что ждало его дома?
Бутылка водки в морозилке? Сало, переданное недавно от мамы? Два мандарина, подаренные соседским ребёнком? Даже оливье дома не было и некому было его приготовить. Жена ушла из его жизни два месяца назад, не затруднившись объяснить свое удаление. Не люблю и всё.
Что значит не люблю?! Вот Андрей любил! Во всяком случае, с женой ему было комфортно, и домой возвращаться нравилось. А сейчас не к кому. И даже то, что она на квартиру его не претендовала, не утешало. Пусто было в доме. Пусто было там, где раньше было хорошо.
Сейчас Андрей сидел за рулем служебного Форда. Напарник Серёга на соседнем кресле дремал, откинув назад голову, и похрапывал тихонько. Он уже выпил шампанского с коллегами. Андрей же был зол, но сдать напарника даже не думал. Так, сидел и вяло завидовал.
Радио играло что-то мажорное, иногда прерываемое прорывающейся по рации мутью – большей частью бессвязной.
Андрей знал, конечно, что сегодня на дежурстве он не один, но, стоило расслабится, накатывало ощущение, будто люди, принарядив к празднику город, просто исчезли. И даже Серёга на соседнем сидении – не напарник вовсе, а андроид какой-то – подделка, посаженная здесь ради того, чтобы Андрея помучить. И машины, медленно крадущиеся мимо стоящего у обочины Форда ГИБДД не машины, а тени. Страшные тени прошедших лет. И этот год крадётся, шурша колёсами, чтобы ударить по газам и исчезнуть за поворотом, оставив после себя только вонь выхлопных газов.
В общем, Андрей скучал, тосковал и мучился, и ждал того лишь, что смена закончится, он вернётся домой, достанет водку и напьётся. Но до этого момента было очень ещё долго.

***
Афродита устала дуться и обвела взглядом предновогодний автобус. Тот был практически пуст. Кроме соседа в ночь ехал лишь мужчина на заднем сидении. Тот спал, привалившись к окну. Норковая шапка съехала на глаза.
Но ногами он даже во сне сжимал картонную коробку, перемотанную скотчем.
«Пьян» - неприязненно подумала Афродита. Нет, выпить она и сама могла, но никогда ранее не опускалась до того, чтобы в таком виде появляться на виду у общественности. Общественность Фрося презирала, но к её мнению прислушивалась. Не всегда выполняла рекомендации, но слушала глас народа обязательно.  Сама того не зная, от гласа народа и его глаза Афродита зависела изрядно.
Она посмотрела на кошку. Та на неё. У кошки глаза были зелёные, круглые, очень умные какие-то.
«Здравствуй, киса» - мысленно сказала Афродита
«И тебе не хворать» - отозвалась кошка, тоже в афродитиных мыслях.
Девушка отвернулась, осознавая, что мысленно разговаривать с кошкой – это крайняя степень одиночества. Между тем остававшееся в поле зрения девушки левое ухо кошки было совершенно лысым, но отчего-то именно его хотелось погладить. Может быть, это было желание из серии «назло маме отморожу уши». В конце концов, Афродита была не уверена в поставленном ею диагнозе «аллергия». Ветеринарию-то она не изучала. Афродита училась в педагогическом, хотя сама не понимала, зачем. Детей, в отличие от кошек и прочих четвероногих тварей, она не любила, не понимала, и не желала понимать. Впрочем, кошачье ухо она гладить не стала.
***
У Марселя Егизаряна было отличное настроение. Превосходное. Утром отец явно дал понять, что купит ему новую тачку. Ту самую. Триста пятьдесят лошадей. Карбоновый кузов. Ку-пит! И это следовало отметить.
Собственно, Марсель отметил уже с утра, но пока всего лишь шампанским.
Дорожка не в счёт. Отмечать был намерен и далее. Тем более, что в
клубешнике в вип-зоне уже ждали друзья с тёлками. Говорят, набрали новых, из модельной школы, но ещё неизбалованных. А это самая прелесть – когда тёлочка свежа, хороша, но не окончательно в этом уверена, не зазналась ещё, не испортилась, когда заказанный для неё коктейль из креветок в ресторане – это ого-го какой знак внимания, а подаренное советское шампанское – практически признание в любви.
Марселю хотелось к друзьям, но они подождут, не облезут. Ещё больше сейчас ему хотелось попрощаться с верным вороным другом мерсиком.
Марсель знал себя. После покупки новой тачки на эту он и не взглянет.
Бросит в гараже, а потом, быть может, отец тихо сплавит её кому-то из своих прихлебателей. А мерсик был хорош. Мощный, резвый, затонированный в ноль.
Мерс урчал – низко, приятно. Марсель погладил пальцами руль в кожаной оплётке, двинул на себя ручку коробки передач, нажал на педаль, и чёрный зверь, послушный его воле, рванул вперед – в полупустой предпраздничный город.

***
Андрей прекратил себя грызть за неудавшуюся жизнь лишь когда мимо него на неприлично высокой скорости пролетел чёрный мерседес. Не задумываясь, Андрей рванул свой форд в погоню. От рывка проснулся Сергей, спросил сонно:
- Что случилось?
- Пробей по базе, что это за засранец на мерсе!
- А чего пробивать? – спросил напарник. - Я и так эту машинку знаю. Это Егизаренок, младший. Чего ты на него взъелся? Он постоянно по городу гоняет.
Послушный Форд орал и рвался вперед.
- Скажи, чтобы остановился! – выкрикнул Андрей.
- Нахрена? – удивился Серега. – Погоняет и сам остановится.
- ……! А если он убьет кого-то? Он же пьяный!
Сергей пожал плечами.
- Пьяный-не пьяный. Не убил же ещё никого.
Но больше спорить не стал. Проорал в мегафон послушно:
- Водитель чёрного мерседеса, номер ноль ноль один хер, прижмитесь к обочине!
- Прибью урода, - пообещал Андрей. Его машинка была с сюрпризом. Мало кто в городе знал, что в своё время ГИБДД получило форды, сделанные по спецзаказу, с усиленным движком. А внешне девочка от сестёр по конвейеру ничем не отличалась.

***
Григорий пошёл в душ. Вера отнесла ему свежее пушистое полотенце с оленёнком Бэмби, дождалась, пока зашумит вода и лишь после этого направилась на кухню звонить брату.
- Алло, - отозвался тот, и Верка сразу, по первым звукам, поняла, что что-то не то.
- Витя, что?
- Зачем ты мне звонишь? Я же…
- Витя, Витя, не надо, отбой! – горячо зашептала в трубку Верка, в её
голосе слышалось счастье, - Он с ней разводится! Не трогай её, пусть
живёт.
- Уверена?
- Да-да-да! Сам только мне об этом сказал. Витя, ты успел её?
- Не совсем. Головой только об мусоропровод приложил, и тут ты звонишь.
Верка улыбнулась:
- Хорошо.
Виктор выдохнул:
- Поздравляю тебя, сестрёнка. И с новым годом тоже. Мне пора.
Верка зачем-то протерла трубку телефона кухонным полотенцем и положила на стол.
Когда она просила брата решить вопрос с Гришиной женой, осознавала, что так надо. Оленей резать тоже жалко, но на клюкве одной не проживёшь.
Только вот зачем бить олешка, если нефтяники коровью тушу как-то притащили?
Верка нашла взглядом икону Божьей Матери Всех Скорбящих Радости и перекрестилась.
- Спасибо тебе, - сказала тихонько и отправилась резать буженину на стол.

***
Сева начал жалеть себя. И повод был. Мать его не любит, иначе не выгнала бы на улицу перед Новым годом. Отец тоже не любит, иначе не сбежал бы на вахту. Жены у него нет, девушки тоже. Потому что они не в состоянии рассмотреть и распознать его яркую индивидуальность. Квартиры у него нет, потому что никто не строит достаточно дешёвых квартир нужной ему планировки в центре. Машины у него нет, потому что автосалоны отказываются продавать автомобили представительского класса в рассрочку, а хотят навариться на процентах.
Сева жалел себя изо всех сил. Под Новый год себя вообще всегда особенно хорошо жалеется.
- Мя! – требовательно сказала кошка.
Сева не отреагировал.
- Мя! – повторила она. Он нахмурился и опустил на животное взгляд, спросил:
- Что? Туалет? Жрать? Терпи, скоро тебе это всё вообще не понадобится.
И отвернулся к окну. Впрочем, смотреть на празднично украшенный город было совсем уже невыносимо.
- Мудак, - тихо, сквозь зубы проговорила соседка по сидению.
- Вы что-то сказали? – удивлённо подняв брови поинтересовался Сева.

***
- Девушка, девушка, что с вами? Вы живы?
Анна Фёдоровна застонала, попыталась открыть глаза. Не сразу поняла, что веки слиплись, успела испугаться – а вдруг она больше не может видеть?
Но нет, догадалась, протёрла глаза и увидела бетонный пол и носки
чьих-то грязных ботинок. Потом почувствовала, как кто-то настойчиво тычет её в спину.
- Не трогайте меня, - простонала она и осторожно села. Прямо на пол – холодный, замусоренный и гадкий.
- У вас голова в крови, - сказал голос – мужской, с хорошей дикцией.
Рука Анны Фёдоровны потянулась туда, где болело сильнее всего – ко лбу чуть ниже линии роста волос.
Она снова застонала – на сей раз более драматично, поправила домашнее платье на коленях и лишь после этого взглянула на обладателя голоса.
Перед ней стоял бомж. Худой, сутулый, небритый, пахнущих несвежим телом и дымом. Одетый в явно большие ему штаны и бушлат, из дыр в котором торчала вата. Под бушлатом виднелся растянутый серый свитер. На голове бомжа сидела вязаная шапочка – синяя с красными полосочками. На лице бомжа видны были участие и любопытство.
- Девушка, вы как, встать сможете? – спросил бомж.
- Не знаю, - отозвалась Анна Фёдоровна, твёрдо уверенная в том, что встанет спокойно и без чужой помощи. Но ей почему-то очень нравилось, что её зовут девушкой. Даже этот… социально неориентированный субъект.
Она прищурилась и разглядела цвет его глаз – голубой. У мужа карие. Но голубые ей всегда нравились больше. «Это всё потому, что меня по голове ударили» - подумала Анна Федоровна безо всякого сожаления.
- Помочь? – спросил бомж и протянул руку – не очень чистую, кстати, но Анна Фёдоровна с благодарностью её приняла.
- Доведите меня до квартиры, - попросила она, пододвинула себе ногой отлетевшее в сторону сабо с пушистым голубым помпоном и встала.
В квартире же нечаянно нашлись пластырь для её лба, шампанское для её кружащейся от удара головы, старая одежда мужа для принявшего душ и побрившегося бомжа и заранее приготовленные оливье и индейка для него же. Кстати, его звали Боря.

Сыну Анна Фёдоровна решила не звонить. Пусть будет сюрприз. Хм. Девочкам в одноклассниках уж точно о происходящем сообщать не следовало.
***
- Андрюха, перестань, - нудел Серега, - Ну поймаем мы его. Дадут ему штраф две тысячи. Это ж для него такие деньги, что, если из кармана выпадут, он даже не наклонится поднять.
- Отвали. Скажи еще раз, пусть остановится.
- Мерседес ноль ноль один хер, остановитесь!
- Да срать он на тебя хотел, - сказал Серега и зевнул, - ну что ты выпендриваешься? Давай встанем где-нибудь и поспим спокойно.
- Врррешь, - прорычал Андрей, - не уйдешь!
И сам себе напомнил легендарного таможенника Верещагина.
Машин на дороге было мало. Они появятся позже, после двенадцати, когда отметившие дома праздник горожане соберутся по гостям. Сейчас же друг за другом неслись, повизгивая на поворотах, чёрный тонированный мерс и бело-синий форд с включённой сиреной и проблесковыми огнями.

***
Чем дольше они ехали рядом, чем противнее Афродите был этот мужик рядом.
Настолько, что она уже собиралась пересесть. Но медлила. Должно быть, от лени.
Но вот после этой его фразы «Скоро тебе ничего не понадобится» не
сдержалась и кратко и ёмко его охарактеризовала. А потом добавила:
- Это кем должен быть человек, чтобы на новый год везти усыплять
котёнка? То есть вам даже праздника не жаль, лишь бы убить это
несчастное маленькое животное?!
- Ну так заберите его себе! – вспылил мужчина и переставил корзинку ей на колени.
- Уберите её! – взвизгнула Афродита. Немного устыдилась визга, а потом решительно переставила корзинку на колени соседу.
- Вы такая же, как моя мама, - тихо, но вполне отчетливо сказал мужчина, а потом повторил, будто решил, что Афродита его не расслышала, или сделала вид, что не расслышала:
- Точно такая же, как моя мама! Совершенно не обращает внимания на то, что хотят другие люди!
Афродита поморщилась.
- Это вы что ли другой людь?
- Я! И не только я, а вообще!
- Да вы такой же! Вы же везёте кошку умирать.
- Я? Я, может, хотел отдать её в добрые руки!
- Ну так и отдали бы!
- А что же вы се6е не забрали, раз вам её так жалко?
- Я?!
Афродита аж подпрыгнула, потом нахмурила тёмные густые, даже ненакрашенные совсем брови и заявила:
- А ну отдайте мне кошку!
- Ага! Сейчас! Это моя кошка! Куда хочу, туда и везу.
Она попыталась выдернуть из его рук корзинку.
- Отдайте!
- Нет!
Он прижал корзинку к животу левой рукой, правой же начал гладить кошку – быстро, небрежно, но животному этого хватило. Оно вдруг замурчало громко-громко, заглушая звук двигателя.

***
Автобус давно миновал центр и сейчас лениво выезжал на окраину,
застроенную новыми высотками. Пока автобус стоял на светофоре, Сева, как заворожённый, смотрел на светящийся рекламный щит: «Новостройка в Новом году! Счастья!».
Сева хотел счастья, но не хотел новостройку у чёрта на рогах. Он опустил взгляд и уставился на пёструю кошачью спинку. Та – костлявая, шерстистая, отчего-то наводила на мысль о семье и уюте.
Сева вздохнул и посмотрел в окно. Там как раз видно было пустое
заснеженное пространство, посреди которого стояла новогодняя ёлка, явно случайно оставленная строителями, живая, слегка кособокая, по чьей-то прихоти украшенная огнями, вернее криво обмотанная светящейся гирляндой.
«А не буду я её усыплять, - подумал Сева, - ну сколько можно бояться?
Пусть просто посмотрят, лекарства выпишут. Может она вовсе не заразная? А жизнь просто тяжелая была?»
***
«Я ненавижу эту жизнь, - думала Афродита, ткнувшись носом в стекло. Носу было холодно, но так ему и надо, - а ведь она может тянуться ещё долго-долго, и каждый раз на пути будут попадаться такие вот моральные уроды».

***
- Ах ты, сука! – орал Андрей, наклоняясь над рулем, будто он водитель макларена. Сергей ничего уже не говорил, сидел рядом, закрыв глаза, и то ли спал, то ли молился.
Где-то там, впереди, видны были фары. Должно быть, рейсовый, четырнадцатый.
Тут мерс будто начал снижать скорость, будто устал, и Андрей нажал на газ и, почти поравнявшись с добычей, ударил ту в правое заднее крыло носом форда. Мерс понесло на скользкой дороге, он полетел, вращаясь, и только тут Андрей осознал, что сделал что-то не то..
Его машина тоже скользила, медленно кружа. Мимо проносились сияющая огнями ёлка, испуганные глаза напарника, вся жизнь. При этом наблюдал всё Андрей очень отчётливо, покадрово. Вот он рейсовый четырнадцатый. Водитель сигналит, пытается затормозить, виляет, но сталкивается с мерсом и от столкновения переворачивается и скользит на боку в сторону ёлки, а колёса вертятся, вертятся...
После того как форд, относительно целый, остановился, Андрей с Сергеем несколько секунд просто сидели и смотрели друг на друга, и лишь потом Андрей выматерился и вылетел из машины, а его напарник стал вызывать по рации диспетчера, скорую, пожарных и всех, кого положено.
Подбегая к автобусу, Андрей увидел, как вылетает выбиваемое изнутри стекло аварийного выхода. Значит, есть живые. Только бы не пожар!
Первым в окно стал вылезать тощий молодой мужчина в дубленке, осыпанной осколками, на первый взгляд – целый. Спустился сам, остановился, а потом быстренько отбежал метров на пятьдесят.
Андрей же залез вовнутрь, обнаружил лежащую между сидениями девушку. Та увидела его, запричитала:
- Я жить буду, да, буду? Я не умру? Я хочу жить, вы знаете?
Рядом с девушкой стоял мужик в пальто. Глаза у него были были ясные и радостные. Отрапортовал быстро:
- Командир, я цел, а она вон, похоже, ногу сломала, надо бы её вытащить, а?
Тут подоспел Серёга, и вместе они, с помощью безымянного пассажира, вытащили и девушку, и водителя, кажется, тоже не сильно пострадавшего.
Вот только пассажир покидать автобус не спешил.
- Погодите, ребят, - сказал он, - кисик тут где-то был маленький, пятнистый такой.
Нашёл кошку, сунул её Андрею, а тот уже себе за пазуху.
- И ещё, - сказал пассажир, - коробку надо вытащить. Я её хорошо упаковал. Думаю, не пострадала.
- Какую коробку? – устало спросил Андрей.
- Как какую? – удивился пассажир, - С шампанским. Новый год же на дворе! Надо отметить!

***
Обложенный со всех сторон подушками безопасности Марсель Егизарян сидел в покорёженном мерсе и тихо плакал от жалости к себе. Приятели в клубешнике уже, должно быть, пьяны, и самых симпотных девок расхватали.
Он сидит тут, как лох, и даже не может выбраться наружу и высказать все этим козлам гиббонам, которым по недоразумению досталась такой скоростной фордец, что о них думает. А самое главное, папа обещал, что подарит новую тачку только в том случае, если он докажет, что может ездить без аварий. «Не могу я дурню доверить триста пятьдесят лошадей, - сказал папа, когда Марсель только заикнулся о своем желании, - себя угробишь или ещё кого, а мне тебя потом отмазывай. Вот дотянешь до нового года без царапинки, и тогда…». А папа своё слово всегда держал…

***
Спустя несколько часов Андрей и переставший быть безымянным пассажир сидели на лавочке перед достроенным, но незаселённым ещё домом, пили из горла шампанское, передавая друг другу бутылку. Шампанское было вкусное, колючее, как ёлочка.

Дома Андрея ждал тёплый и накормленный кошачий подросток.


Такой трёхцветный. К счастью.

Марина Добрынина
 
duraki1909vseДата: Вторник, 27.02.2018, 06:46 | Сообщение # 431
старый знакомый
Группа: Пользователи
Сообщений: 43
Статус: Offline
Я и Алексей

Однажды утром ко мне в дом стремительно вломилась подружка Нинка. Она была вся всклокоченная, тревожная, с вытаращенными глазами. Я только что проснулась, плохо соображала, медленно двигалась. Мы не договаривались о встрече. Она свалилась как снег на голову.
— Ты должна мне помочь! — велела Нинка. — Сейчас я позвоню одному типу и передам тебе трубку.
— Какому типу?
— Алексей Мамонов. Слышала?
— Естественно.
Мамонов был молодой писатель, который ворвался в драматургию 1970-х как ураган и раскидал всех имеющихся драматургов в разные стороны. Он приехал откуда-то с Урала, жил в гостинице и пил не просыхая. Его пьесы шли в столичных театрах.
Я несколько раз встречала его в Доме литераторов. У него был такой вид, будто он спал на мельнице на мешках с мукой. Весь мятый, чем-то обсыпанный. Однако даже сквозь такую запущенную внешнюю форму проступала его дикая красота, злость и энергия.
Мы не были знакомы. Да я и не хотела знакомиться: слишком разное детство, разные привычки. Для меня он был как бешеный волк, который нечаянно забежал в Дом литераторов.
— Я сегодня ночевала с ним в гостинице, — сообщила Нинка.
— Зачем? — удивилась я.
Вопрос был лишним. Нинка — абсолютная чеховская попрыгунья. Обожала знаменитостей. Вот за этим и ночевала. Плюс к тому Нинка — золотоискатель: ищет счастье — золотой слиток.
Золотоискатели — все женщины, даже замужние.
— И как? — спросила я.
— Не поняла. То ли он меня любит, то ли переспал спьяну, по привычке. Я хочу это выяснить.
— Как?
— Я сейчас его наберу и дам тебе трубку. Ты с ним начни кокетничать. Если он поведётся, значит он просто бабник, просто я попала в поток. А если он меня полюбил, он не станет с тобой разговаривать. В общем, ты почувствуешь.
— Мне это не нравится, — отказалась я.
— Почему?
— Потому что ты предлагаешь мне роль подсадной утки. Это подло.
— Ты мне подруга или нет?
— Ну подруга, — согласилась я.
— А он тебе кто?
— Никто.
— Ну вот...
Нинка взяла телефон и набрала номер. И тут же сунула мне трубку. И устремила на меня страждущий взор. Ждала и волновалась.
Мне ничего не оставалось, как взять трубку и поднести к своему уху.
— Алло... — услышала я низкий голос. Голос был умный, глубокий, изумительный. Как будто он ждал звонка.
— Позовите Колю, — сказала я первое, что пришло на ум.
— Какого Колю? Здесь такого нет, — доброжелательно ответил Мамонов.
— Но он дал мне этот телефон.
— Обманул.
— Ну вот. Я так и знала. Меня все обманывают.
— Почему?
— Не знаю. Обманывают, и всё.
— А вы чем занимаетесь вообще?
— Археолог. Землю раскапываю. Культурные слои.
— А как вас зовут?
— Как всех — Маша.
— А что вы сейчас делаете?
— Коле звоню. А вы что делаете?
— Я вообще-то писатель, Алексей Мамонов. Слышали?
— Естественно.
— У вас замечательный голос, Маша.
— У вас тоже.
— Приезжайте ко мне. Я в центре. В гостинице «Москва».
— Зачем?
— Просто так. Знаете, я вчера много грешил, и сегодня на меня опустилось возмездие. Мне очень тяжело.
— А зачем вы грешили?
— Я прячусь. Мне надо спрятаться от одиночества.
— Одиночество — плата за талант, — сказала я.
— Вы так считаете? — удивился Алексей.
— Конечно. Невозможно быть избранным и благополучным.
Я незаметно для себя выбилась из образа археолога. Хотя археологи бывают разные.
Нинка, почуяв неладное, дернулась к трубке, но я остановила её взглядом.
— А вы смотрели мои пьесы?
— Конечно.
— И как?
— Поводы для творчества разные. Бывает исповедь, бывает месть, покаяние, сведение счетов. А вы — жалуетесь.
— На что?
— На безлюбье. Вас гонит поиск сочувствия. И чем вам хуже, тем пронзительнее крик.
— Приезжайте ко мне, я вас умоляю...
— Я бы приехала, но я боюсь вас разочаровать. Я некрасивая.
— Не может быть. Вы не можете быть некрасивая. Вы прекрасны. Приезжайте, прошу вас, или я к вам приеду. Скажите только куда?
— Всё это не имеет смысла, — сказала я.
— Почему?
— «Ты царь: живи один».
— Я всё равно тебя найду...
Тут Нинка вырвала у меня трубку и взвыла.
— А-а... Так вот ты какой!
Мне стало тошно и стыдно. Я выскочила из комнаты в ванную. Пустила воду. Я не хотела слушать, что Нинка говорит Алексею и что он ей отвечает.
Мне было стыдно. И не только. У меня его отняли, как отнимают стакан воды у человека, мучимого жаждой. Мне хотелось говорить с ним дальше, и встретиться, и снова говорить, весь день и всю ночь, и утешать его, и отобрать у одиночества. И отпарить утюгом его костюм. Но... все пути отрезаны. Какие откровения могут быть с подсадной уткой.
Прошёл месяц.
Я не переставала думать об Алексее. Зачем? Почему? В сущности, в нём не было ничего хорошего, кроме таланта. Бабник, пьяница. Использовал бедную Нинку и тут же начал кадрить меня, совершенно незнакомую, случайно позвонившую.
Если бы я согласилась приехать, он, безусловно, стал бы ко мне приставать, и не исключено, что я попала бы в поток его случайных связей. Ужас.
И тем не менее я продолжала о нём думать. Что-то меня тянуло. Может быть, я хотела объясниться. Сказать, что я не подсадная утка, а глубоко порядочная особь, тонко чувствующая оттенки его талантливой мятежной души.
Что-то говорило мне, что Алексей — «парус одинокий в тумане моря голубом», и хотелось стоять на берегу и махать белым платком, чтобы парус не сбился с пути, не утонул.
В один из дней я отправилась в Дом литераторов. Там была интересная культурная программа плюс дешёвые и качественные обеды. Я вошла в ресторан и заказала цыпленка табака.
Сидела и ждала, оглядывая зал. И вдруг увидела Его. Я узнала его по спине и по затылку. За его столом сидели писатели-деревенщики, плохо одетые и не очень хорошо мытые. Простые, много пьющие мужики, страдающие о судьбах русской деревни.
Вся компания о чём-то напряженно спорила и довольно быстро напивалась. Это было понятно по их размашистым жестам. Алексей поворачивал голову, и тогда мне был виден его профиль — агрессивный, мальчишеский.
Ко мне подошла Верка — жена литературного начальника. У неё в ушах, как чешские люстры, висели бриллиантовые серьги. Она подошла ко мне с единственной целью — показать своё богатство.
Такие украшения отвлекают от лица. Я смотрела на то, как качаются Веркины подвески. Она что-то спросила для приличия, я ответила. Она мне мешала, поскольку загораживала Алексея, и я ждала, когда она отойдет. А Верка ждала, когда я прокомментирую её серьги в ушах.
— Ух ты... — произнесла я.
Этого было достаточно, Верка отошла.
За столом Алексея тем временем произошли большие перемены. Все четверо вскочили на ноги и дрались. Им было удобнее драться стоя. Трое деревенщиков стучали кулаками по Алексею, норовили попасть ему в лицо и попадали. А Алексей уворачивался и тоже посылал кулаки ловко в цель. Кто-то в зале кричал: «Милицию!», «Безобразие!»
Я, не думая, подскочила к Алексею и крепко обхватила его двумя руками. Он вырывался. Я ему мешала. Он не видел меня, поскольку я стояла у него за спиной.
— Успокойся, — сказала я ему в затылок. — Кулаками ничего не докажешь. Зло порождает зло. Тебя просто отметелят, и всё.
Он вдруг замер.
— Я тебя узнал. Это ты, — проговорил Алексей, не оборачиваясь.
— Да. Это я.
— Я тебя ждал. Я прошу тебя: не исчезай. Мне спокойно, когда ты у меня за спиной.
Алексей резко обернулся. Мы смотрели друг на друга глаза в глаза.
— А ты красивая, — поразился он. — Ты это знаешь?
— Ещё бы, — ответила я.
— А зачем ты мне наврала?
— По сценарию...
— Сценарий будет новый.
В зал вбежали два милиционера. Один был в возрасте, второй — молодой. Деревенщики быстро вернулись за стол, демонстрируя свою непричастность. Милиционеры ухватили Алексея за руки и повели из зала.
— Не исчезай! — крикнул Алексей.
Я стояла в растерянности, а потом помчалась следом. Достала номерок, гардеробщик долго разыскивал моё пальто.
Пока я одевалась, пока выскакивала на улицу, Алексея уже затолкали в ментовскую машину, и я увидела, как она тронулась.
Я остановила такси и поехала следом. Ехать пришлось недолго. Отделение милиции находилось за углом. Я стала рассчитываться. Удобных денег не было, шофёр долго ковырялся, отыскивая сдачу. Я не стала ждать, выскочила из машины. Алексея нигде не было — его уже увели. В помещении ментовки тоже было пусто. За окошечком сидел белобрысый лейтенант.
— А куда вы дели писателя? — спросила я.
— Мы никого никуда не деваем. Что вы хотите?
— Я свидетель. Алексей не виноват. Он очень талантливый. Таких людей надо беречь. Вы просто не знаете...
— Знаем, и очень хорошо. Его за эту неделю третий раз приводят. И каждый раз он не виноват.
— Он просто не терпит лжи и фальши, — сказала я. — Он протестует. Чистая натура.
— А вы ему кто? Адвокат?
— Я ему всё. Кто у вас главный?
— Степанов.
— Пустите меня к Степанову.
— Он на выезде. Ждите.
Я села и стала ждать.
На каком выезде Степанов? Может быть, он у своей любовницы.
Сколько мне ждать? Сколько надо, столько и буду.
Я сидела на жёстком деревянном кресле, погрузившись в ожидание, как в анабиоз. Мало того, что он пьяница и бабник, — он ещё и дебошир. Как будто нет порядочных парней. Но порядочные, как правило, серые и безликие — это так скучно.
Вокруг меня — стены, выкрашенные дешёвой зелёной краской, ничтожная мебель. Убогая атмосфера казёнщины. Хотелось отсюда вырваться, но я сидела. Ждала.
Чего, спрашивается?


ТОКАРЕВА В.С.


Сообщение отредактировал duraki1909vse - Вторник, 27.02.2018, 06:54
 
ПинечкаДата: Четверг, 01.03.2018, 15:27 | Сообщение # 432
неповторимый
Группа: Администраторы
Сообщений: 1198
Статус: Offline


 Дотянуть до послезавтра

Алекс позвонил в воскресенье, в восемь утра по местному. Звонок застал меня за первой чашкой кофе под сигарету.
— Здравствуй, Стас. Узнал?
— Да, конечно, — соврал я. — Здравствуй.
— Это Алекс Буше. Может быть, подключишь видео?
Подключать видеофон я не стал. Лишний раз демонстрировать убогую обстановку нашего с Ликой жилища не хотелось. Тем более — другу детства. Бывшему.
— Извини, что-то не в порядке с техникой, — вновь соврал я. — Как поживаешь?
Последний раз мы с Алексом виделись лет восемь назад, через два года после катастрофы. Впрочем, за эти восемь лет я вообще мало с кем виделся. Люди, которых я привык называть друзьями, быстро сменили статус на «привет, как дела?», затем на «где-то встречались», а потом и вовсе на «простите, мы незнакомы». Я отдавал себе отчёт, что, в основном, по моей вине. Катастрофа враз превратила меня, жизнелюбивого, общительного и энергичного человека, в бесперспективного, угрюмого нелюдима.
— Стас, нам надо поговорить.
Я едва не спросил о чём. И вправду, о чём успешному частному детективу с приличным годовым доходом говорить с едва сводящим концы с концами неудачником.
— Что ж, — сказал я вслух. — Приходи, мы с Ликой будем рады. Правда, жилище у нас, как бы тебе сказать...
— Плевать на жилище, — прервал Алекс. — Разговор конфиденциальный и в твоих интересах, Лике слышать его ни к чему. Встретимся в «Астероиде» через полчаса?
Алекс разъединился, а я с минуту сидел, разглядывая клетки на скатерти и пытаясь сообразить, что к чему. Разговор в моих интересах, надо же. А если у меня нет интересов? Не осталось после того, что случилось десять лет назад. Я хмыкнул и двинулся одеваться.
Лика ещё спала — уткнулась носом в подушку, разметала по плечам русые волосы и сопела тихонько. На минуту я задержался в дверях, затем вернулся, поправил ей одеяло, невесомо провёл ладонью по матовой, бархатной, тёплой со сна щеке.
Катастрофа обошлась с Ликой не лучше, чем со мной. Раньше она была привлекательной, довольной жизнью и уверенной в себе женщиной. Привлекательность осталась. А вот уверенность в себе исчезла бесследно. Лика стала робкой, пугливой, временами чуть ли не шарахающейся от каждой тени.
За месяц до катастрофы Джефф заказал у модного художника Ликин портрет. Тот нарисовал её смеющуюся, радостную, с охапкой алых роз в руках. Не знаю, увижу ли я её такой ещё когда-нибудь. Портрет пылится у нас на антресолях, Лика сказала, что смотреть на него ей слишком больно.
На цыпочках, чтобы не разбудить жену, я двинулся на выход.

Мой старинный, ещё со школьной скамьи друг Александр Буше почти не изменился с тех пор, как я его последний раз видел. Разве что немного погрузнел, да лучами разошлись морщины в уголках глаз.
— Присаживайся, — Алекс пожал мне руку. — У меня не очень много времени. Посмотри, ты знаешь этого человека? — Алекс выудил из-за пазухи стопку голографий и веером рассыпал по столешнице. — Официант, два кофе, пожалуйста.
Я перебрал снимки. Мужчина около сорока или, возможно, мой ровесник. Сухощав, подтянут, стильно, но неброско одет. Прямой нос, выдающийся «волевой» подбородок, короткая стрижка, глаза... Определённо, в этих глазах что-то было. Что-то знакомое, хотя человека этого я точно не знал.
— Кто такой? — спросил я, отодвинув стопку голографических слайдов в сторону.
— Не узнал, значит? — Алекс криво усмехнулся и сказал, глядя на меня в упор: — Это Джефф Гаррис.
— Кто?! — я решил, что ослышался.
— Джефф Гаррис, — не отводя взгляда, ответил Алекс. — Разумеется, после пластической операции.
— Что за чушь! Джефф погиб на моих глазах. Десять лет назад, на борту «Хеопса». Погиб по моей вине. Ты что же, провоцируешь меня?
Алекс Буше выбил из пачки сигарету, прикурил и выпустил дым в потолок.
— Джефф Гаррис действительно погиб, — сказал он. — Но не десять лет назад, а два месяца. Его застрелили. Позавчера я вернулся с Земли, пробыл там почти полгода, раскручивая дело о крупном мошенничестве. Были замешаны огромные деньги, баснословные. На, почитай. Это материалы официального следствия.
Алекс протянул мне сложенный вдвое лист бумаги. Я механически его раскрыл и бегло проглядел текст. Ошеломлённо потряс головой и начал читать вновь, на этот раз медленно и очень внимательно. К концу строки уже плыли у меня перед глазами.
«В результате судебно-медицинской экспертизы установлена полная и непреложная идентичность между гражданином Земли Эваном Макгаммоном и гражданином Изиды Джеффри Гаррисом, считавшимся погибшим в результате крушения космического корабля «Хеопс» при прохождении гиперпространственного туннеля «СВ-альфа».
Приложения:
1. Идентификация ДНК;
2. Идентификация слепков ушных раковин;
3. Заключение дактилоскопической экспертизы;
4. Заключение патологоанатомической экспертизы».
Я растерянно глядел на безмятежно покуривающего Алекса и молчал — я попросту не мог прийти в себя. То, что я прочитал, было невероятно. Какое там, попросту невозможно.
— Этого не может быть, — сказал я, наконец, вслух. — Ты уверен, что экспертизы подлинные?
— На сто процентов. Я принимал участие в работе следственной комиссии и присутствовал при вскрытии. На, держи, — Алекс протянул мне компьютерный чип. — Здесь материалы дела, захочешь, удостоверишься. А пока что вот тебе выжимка. Макгаммон был замешан в банковых аферах. В мошенничестве межпланетного масштаба. Около двух месяцев назад его застрелили. Видимо, отомстили, убийство профессиональное, стрелял снайпер с большого расстояния. По данным следствия, в дело покойный вложил миллиарды.
— Что?! Какие, к чертям, миллиарды. Если этот мошенник, как ты утверждаешь, на самом деле Джефф, откуда они у него?
Алекс затушил сигарету.
— А ты не догадываешься? — небрежно спросил он.
— Ты, ты... что же, хочешь сказать... — выдохнул я.
Он не ответил, и я поднялся. Подломились колени, я схватился за край столика, чтобы не упасть. На ватных ногах побрёл к выходу.
— Лике не говори, — бесстрастно бросил Алекс мне в спину. — Поразмысли, потом позвонишь. И ещё кое-что.
Я обернулся. Алекс невозмутимо прикуривал новую сигарету.
— Я беседовал с тобой неофициально, — сказал он. — Как друг. Дело вскоре пришлют сюда на доследование. Кто знает, чем всё это закончится.

Среди выпускников Космической Академии Джефф Гаррис считался самым перспективным. Волевой, целеустремлённый, напористый атлет с наивысшим на потоке айкью.
Сокурсники Гарриса сторонились.
— Слишком заносчив, — говорили о нем. — Пускай дерёт нос перед кем-нибудь другим.
По-видимому, я был его единственным другом. Поначалу я не понимал, почему гордый и необщительный Джефф со мной чувствует себя легко и свободно. Потом сообразил. Он не терпел чужого превосходства. Ни в чём. И не было ни единого занятия, с которым Джефф не справлялся бы лучше меня.
Я серьёзно занимался спортом, но он бегал стометровку на четверть секунды быстрее, метал диск на пару метров дальше и держал 5g в центрифуге на минуту дольше. Я неплохо играл на саксофоне, но в городской оркестр по праздникам приглашали его, а не меня. Я увлекался литературой, но Джефф читал больше и глубже вникал в содержание. Наконец, я интересовался девушками, Джеффу же самые неприступные недотроги вешались на шею.
Ко всему, я был достаточно толерантен, чтобы терпеть его порою несносные, высокомерные выходки. Взамен Джефф охотно делал за меня курсовые, выручал на компьютерных тестах, а отправляясь на свидание, не забывал предупредить очередную поклонницу, чтобы захватила с собой подружку.
После выпуска наши пути разошлись. Пока я мотался на древнем ремонтнике между орбитальными станциями, Джефф стремительно делал карьеру. Второй пилот межпланетника. Первый пилот. Капитан. Когда я, наконец, пересел из рубки ремонтника в кресло межпланетного навигатора, Джефф уже вовсю ходил в межзвёздные рейсы.
О должности пилота на грузовозе-межзвёзднике я мог только мечтать. И согласился, не раздумывая, когда Джефф эту должность мне предложил.
— Я не сработался с навигатором, — объяснил он. — И подумал, почему бы тебе не занять его место.
— Будешь обедать, милый?
Я сидел в кресле в гостиной с книгой на коленях, по старой пилотской привычке вжимаясь затылком в подголовник.
— Да, спасибо. Впрочем, нет, наверное, не буду.
Книга была раскрыта на той же странице, что и три часа назад. Всё это время я пытался осмыслить то, что услышал от Алекса. Осмыслить не удавалось, в воскрешение из мёртвых и переселение душ я не верил.
— Что с тобой, Стас? — Лика примостилась на подлокотник и тревожно заглянула мне в глаза. — На тебе с утра лица нет.
— Ничего, — я поднялся, поцеловал жену в лоб, на секунду прижал к себе. — Мелкие неприятности по службе.
Не будь Лики, я наверняка давно уже спился бы или сошёл с ума. Она много раз говорила, что перестала бы бороться, не будь меня. Так или иначе, нас поженила катастрофа. Шаг за шагом мы смогли смириться с ней и жить, поддерживая друг друга. Кроме Лики у меня никого не осталось. И ничего, постылая работа в нотариальной конторе не в счёт.
— Мне тревожно за тебя, милый.
— Ну, полно, — я через силу улыбнулся и двинулся в прихожую. — Мне надо ненадолго уйти.
— Стас, куда?!
— Не волнуйся, это на полчаса, не больше. Я должен встретиться с одним человеком, по служебным делам. Поговорю с ним и сразу вернусь.
Я вышел за дверь с чувством, будто совершил подлость. Лике нельзя нервничать. Вообще. Её лечащий врач сказал, что нервные срывы могут привести к рецидиву. Все эти годы я старательно оберегал её. А теперь... Она явно встревожилась, а я удрал из дома вместо того, чтобы её успокоить. Успокаивать, впрочем, было нечем, а врать я не хотел.
Я позвонил Алексу с радиотелефона, едва выбрался из дома наружу.
— Мне кое-что нужно, — сказал я ему, не тратя слов на приветствия. — Поможешь?
— Я догадываюсь, что тебе нужно, — Алекс хмыкнул. — Архивные материалы, я прав?
— Да. Протоколы допросов и ментограммы. Ликины и мои.
— Что ж, — хмыканье в трубке повторилось. — Не сомневался, что они тебе понадобятся. Я был в архиве позавчера и сделал копии. Что-нибудь ещё?
Я поблагодарил, сказал, что больше ничего не нужно и разъединился.
С милейшим доктором Роберто не сработаться было сложно. Джефф, однако, умудрился проделать и это.
— Стас, голубчик, — сказал Роберто, прощаясь со мной на космодроме сразу после посадки. — Капитан Гаррис — настоящий профессионал. Опытный и надёжный. Как принято говорить, космический волк. Однако господь не даст слукавить — более несносного человека я в жизни не видел. С его амбициями и апломбом надо не обивать стабилизаторами звёздную пыль, а, к примеру сказать, устраивать революции или затевать межпланетные войны.
С новым судовым врачом Джефф познакомил меня неделю спустя.
— Анжелика Воронина, — представил он стройную, русоволосую и улыбчивую девушку. — А лучше просто Лика. Замечательный специалист, прекрасный товарищ, умница и, к тому же, моя невеста.
Следующие два грузовых рейса мы сделали втроём. Лика и на самом деле оказалась прекрасным товарищем. Она была деликатна, весела, остроумна, а ещё, в отличие от добряка Роберто, прекрасно готовила. Когда она смотрела на Джеффа, мне казалось, что счастье есть величина, которую можно измерить — оно явственно лучилось из Ликиных глаз.
— Ну что, Стас, — сказал мне Джефф после очередной посадки. — Застоялись мы с тобой. Давай завтра по девкам?
— А как же Лика? — опешил я. — Она ведь тебя любит.
Джефф пожал плечами.
— И я её, — сообщил он. — Я искал именно такую девушку. Деликатную, незлобивую, преданную. У меня хватит ума, чтобы она не узнала о некоторых моих шалостях. Но если даже вдруг узнает — простит.

Выдержка из протокола допроса:
Дознаватель (далее Д.): Ваше имя, возраст, место рождения, род занятий.
Каплинский (далее К.): Станислав Каплинский, тридцати двух лет, уроженец Изиды, пилот межзвёздных летательных аппаратов.
Д.: Я обязан предупредить, что ваши показания будут подвергнуты детекторной проверке с целью определения коэффициента правдивости. Кроме того, будет проведено ментоскопирование. Есть ли возражения?
К.: Возражений нет.
Д.: Хорошо, спасибо. Продолжим. В каких отношениях вы находились с Джеффри Гаррисом и Анжеликой Ворониной?
К.: Это мои коллеги, напарники и друзья. Извините... Бывшие.
Д.: Где они сейчас?
К.: Анжелика здесь, на Изиде. Видимо, находится под домашним арестом, как и я. Джеффри погиб при крушении в горловине червоточины. Виноват, в сужении гиперпространственного туннеля.
Д.: При каких обстоятельствах произошло крушение?
К.: Я неверно рассчитал курс. Допустил ошибку при вычислении радиуса поворота. Мы обнаружили её слишком поздно. Фактически, я понял, что ошибся, когда «Хеопс» уже начало корёжить. Простите, когда начались необратимые деформации в корпусе, вызванные ускорением Кориолиса.
Д.: Где на момент катастрофы находились Гаррис и Воронина?
К.: Джефф был со мной в рубке, Лика — в медицинском отсеке. Когда мы пробирались к спасательным капсулам, Джефф погиб. На моих глазах, его придавило рухнувшим оборудованием.
Д.: Как удалось спастись вам?
К.: Меня тоже приложило, я потерял сознание. Очнулся уже в капсуле. Анжелика вытащила меня на себе. Она отстрелила капсулу незадолго до аннигиляционного взрыва.
Коэффициент правдивости допрашиваемого, определённый детектором «АР-112С» — 100%. Соответствие с ментограммой — полное.

Запершись в кабинете, я перечитал протокол раз десять, хотя и так помнил его едва не наизусть. Отложил бумаги в сторону, закрыл глаза.
«Хеопс» был загружен рениевой рудой. Годовой добычей рения в астероидном поясе Сета, гаммы Змееносца. Шестьсот тысяч тонн руды общей стоимостью около пятидесяти миллиардов в галактах. От космопорта до входа в червоточину, кротовую нору, соединяющую системы Сета и Солнца, нас сопровождал изидианский конвой. Другой конвой, с Земли, должен был встретить на выходе через три с половиной недели по времени корабля. Встреча не состоялась — «Хеопс» до выхода из кротовой норы не добрался. Вместо него между орбитами Марса и Юпитера из гиперпространства материализовалась спасательная капсула с двумя пассажирами на борту.
На скорую руку я сварил кофе и загрузил ментограмму. Мои воспоминания, копия памяти на день катастрофы. На экране ментопроигрывателя они выглядели как отснятый неумелым или нетрезвым оператором фильм. А скорее, триллер, потому что содержание его было кошмарно. Этот кошмар преследовал меня вот уже десять лет.
Мчащиеся по коридору под вой сирены люди. Двое — я впереди, Джефф метров на двадцать отстаёт. Рёв, лязг, сминающиеся за спиной переборки. Поворот к шлюзу, сто метров до лифта, за ним спасение. Навстречу от медицинского отсека бежит Лика. Её лицо крупным планом, в глазах ужас. Грохот за спиной, я озираюсь на бегу. Рушащаяся силовая установка, отчаянно кричит Джефф. Я поворачиваю назад, несусь к нему. У Джеффа кровавое месиво вместо лица. Установка взрывается, меня отбрасывает к стене. Затылком о переборку. Всё. Следующие кадры уже в капсуле. Осунувшаяся, посеревшая от горя Лика.
— Где мы? Где Джефф?
— Джефф погиб.

Выдержка из протокола допроса:
Дознаватель (далее Д.): Ваше имя, возраст, место рождения, род занятий.
Воронина (далее В.): Анжелика Воронина, двадцати восьми лет, уроженка Изиды, судовой врач.
Д.: Я обязан предупредить, что ваши показания будут подвергнуты детекторной проверке с целью определения коэффициента правдивости. Кроме того, будет проведено ментоскопирование. Есть ли возражения?
В.: Возражений нет.
Д.: Спасибо. В каких отношениях вы находились с Джеффри Гаррисом и Станиславом Каплинским?
В.: Стас был моим другом и напарником. Джефф тоже. Ещё Джефф был моим женихом.
Д.: Где на момент катастрофы находились Гаррис и Каплинский?
В.: Я увидела обоих в коридоре, уже после того, как завыла сирена. Я видела, как погиб Джефф. Мне удалось вытащить Стаса, он был без сознания.
Д.: Что вы делали, достигнув спасательной капсулы?
В.: Я оставила там Стаса и вернулась в коридор, туда, где был Джефф.
Д.: Зачем?
В.: Я была вне себя, в состоянии аффекта. Думаю, в тот момент я верила, что Джефф жив.
Д.: Что было дальше?
В.: Я убедилась, что он мёртв. До взрыва оставалось чуть больше минуты. Я вернулась в капсулу и отстрелила её.
Коэффициент правдивости допрашиваемой, определённый детектором «АР-112С» — 100%. Соответствие с ментограммой — полное.

Я загрузил новую ментограмму, Ликину. В отличие от всего предыдущего, эти кадры я раньше не видел.
Тот же коридор, Лика бежит нам навстречу. Выматывающий душу вой сирены. Рушится силовая установка, кричит Джефф. Я бросаюсь назад, падаю перед ним на колени. Взрыв, я вмазываюсь затылком в переборку. Подоспевшая Лика подхватывает меня, волоком тащит по коридору. Пневматический лифт, теперь капсула. Лика оставляет меня на полу и мчится назад. Снова лифт, коридор, языки пламени, в дыму уже почти ничего не видно. Лика бросается в огонь, надсадно кашляет, стены коридора мечутся перед глазами. Придавленный двумя тоннами металла Джефф. Кровавое месиво у него вместо лица. Снова огонь и дым. И бесстрастный механический голос, отсчитывающий секунды до взрыва. Сто двадцать две, сто пятнадцать, сто восемь... Из дымного марева появляется Лика. Она уже не бежит, ковыляет, держась за стену. Девяносто четыре, девяносто две, девяносто... Лифт, салон спасательной капсулы, я, навзничь лежащий на полу. Лика падает в кресло за пультом управления. Отстрел капсулы. Всё.

Меня уволили из изидианского федерального флота и лишили лицензии навигатора. Долгое время я не мог найти никакой работы, люди шептались за спиной, показывали на меня пальцами. Я начал пить, сначала помалу, потом запоями и всерьёз. Я стремительно опускался и всё чаще подумывал о суициде. До тех пор, пока меня не разыскала Лика, которая последние месяцы провела в психиатрической лечебнице.
Мы стали жить вместе, но прошёл ещё год перед тем, как мёртвый Джефф перестал являться Лике в ночных кошмарах. И ещё несколько лет, прежде, чем у нас обоих прекратились регулярные нервные срывы. Лика пошла работать в госпиталь медсестрой. Я — младшим клерком в нотариальную контору. На скромную тихую жизнь нам хватало.
Отпуска мы проводили дома, в квартире, оставшейся мне от отца. Иногда выбирались в лес, одни, без компании. В гости мы не ходили и не принимали их у себя. Никого видеть ни Лике, ни мне не хотелось. И говорить ни с кем — тоже. У нас было, о чём поговорить вдвоём. А лучше — вдвоём помолчать. Мы понимали друг друга и так — без слов.
Я налил себе остывшего кофе и долгие полчаса сидел, уставившись в стену и пытаясь привести мысли в порядок. Затем поднялся, двинулся в гостиную. Лика сидела, поджав ноги, на диване и листала журнал.
— Лика, как называется, когда... — я щёлкнул пальцами, подбирая слова, — когда человеку стирают память, а на её место записывают другую информацию?
Лика отложила журнал и удивлённо посмотрела на меня.
— На сленге медики говорят «напыление». Искусственную память как бы напыляют. Так иногда поступают с раскаявшимися преступниками, отбывшими срок. Почему ты спросил, Стас?
— Да так, из любопытства. Это сложная операция? Возможно ли провести её вне клиники?
Лика улыбнулась.
— Ты заинтересовался медициной, Стас? Никогда бы не подумала. Можно. Но нужен меморайтер, это уникальный прибор и стоит бешеных денег. Он по карману разве что миллионерам.
Я смотрел на Лику в упор. За десять лет я успел изучить её до тонкостей. Она не умела сдерживать эмоции, на её лице они отражались мгновенно.
— Скажи, а Джефф не интересовался этим вопросом?
Выражение Ликиного лица ничуть не изменилось.
— Ну что ты, — сказал она. — Джефф интересовался межзвёздными перелётами. И всем, что с ними связано. Ещё музыкой, литературой, спортом. Однако к медицине он был индифферентен.

Эту ночь я почти не спал. Ходил по кабинету и пытался сложить картинку. К утру мне это почти удалось, но оставалась одна невыясненная деталь. Я позвонил Алексу.
— Можешь узнать, не брал ли Джефф кредит в банке перед последним рейсом?
— Ты делаешь успехи, Стас, — Алекс привычно хмыкнул. — Следствие тоже заинтересовалось этим вопросом. Представь, брал, в Первом Изидианском. Взял полтора миллиона галактов под залог родительского имущества. После крушения «Хеопса» эту сумму частично покрыла страховая компания.
— Спасибо.
Итак, Джефф Гаррис подставил нас. Меня, который называл его другом, и Лику, любившую его и собиравшуюся за него замуж. Никакого крушения не было. Джефф приобретает меморайтер, проносит его на борт. Затем оглушает нас и напыляет память. Наши ментограммы — не более, чем кадры смонтированного фильма, который Джефф заставил нас «просмотреть», пока были без сознания.
Он затаскивает обоих в капсулу, дистанционно её отстреливает и уводит «Хеопс» в боковое ответвление червоточины. Там его уже ждут покупатели. Джефф делает пластическую операцию и превращается в Макгаммона. Его никто не ищет — двое свидетелей со стопроцентной правдивостью подтверждают, что корабль погиб вместе с грузом и капитаном.
Он наверняка давно это спланировал. Методично избавился от прежнего экипажа. Набрал новый — из людей, которые ему доверяли. Которые ни за что не усомнились бы в нём. В директорате федерального флота пошли навстречу — капитан на хорошем счету, перспективный, надёжный, почему бы не назначить под его начало тех, кого он рекомендовал.
— Ты не идёшь на службу, милый?
Лика одета и уже в дверях. Невысокая, до хрупкости стройная. Большие серые глаза, слегка вьющиеся русые волосы до плеч, матовая нежная кожа...
— Не слишком хорошо себя чувствую, — говорю я. — Пожалуй, возьму день, отлежусь дома. Приготовить что-нибудь вкусное к твоему приходу?
Лика — единственный близкий мне человек. Я не скажу ей. Она этого не перенесёт. Со смертью Джеффа ей удалось смириться, но не с предательством. Дело закрыто и списано в архив, однако вскоре его возобновят. Допросы начнутся по новой, она узнает, и тогда...
Я не додумываю. Нам надо уехать. Унести отсюда ноги прежде, чем появятся дознаватели. Продать всё, взять билеты и улететь ближайшим рейсом неважно куда. Надо изобрести причину, в которую Лика поверит. Так, это потом. Обитаемых планет сотни, на некоторых отчаянная нужда в колонистах. Нужно завербоваться на такую волонтёрами, тогда нам покроют часть стоимости билетов. Вот, например, Лициния, там чудовищный климат и агрессивная фауна. Позвонить в посольство, сказать, что согласны, тем более, медики на Лицинии на вес золота.

Что-то мешает мне немедленно действовать. Что-то подспудное, отвлекающее и не дающее сосредоточиться. Некая прореха вроде мысли, которую никак не удаётся поймать. Важной мысли, очень важной, наиважнейшей.
Я отправляюсь на кухню, наливаю в рюмку под обрез коньяку. Залпом выпиваю и пытаюсь собрать мысли воедино. Мне удаётся это лишь после третьей рюмки.
Не сходится, осознаю я. В нарисованной мною картине не сходятся концы с концами. Джефф напылил нам память, пока мы были в бессознательном состоянии. Затем отволок нас в капсулу и отстрелил её. Там мы пришли в себя. Вот она, прореха! Пришёл в себя один я, Лика сознания не теряла, иначе она помнила бы, что очнулась в капсуле. Уже не напылённой, а реальной памятью. А она — не помнит.
Я обдумываю эту мысль раз, другой, третий. Мы оба помним, что произошла катастрофа. Что погиб Джефф. Что Лика вытащила меня из горящего коридора в капсулу и тем спасла. Но пробуждение в новой, настоящей реальности помню один я. А значит, Лика...
Меня передёргивает. Лика сознания не теряла. А раз так...
Я лихорадочно перебираю варианты. Для того, чтобы плавно и хронологически перейти от напылённого участка памяти к реальному, необходим «щелчок». Чтобы он произошёл, человек должен на время потерять сознание. Придя в себя, он воспринимает действительность, как естественное продолжение последних, напылённых событий. Лика помнит, что отстрелила капсулу, в которую приволокла меня. А она — не отстреливала и не волокла, эта память напылена. Капсулу отстрелил Джефф, он же доставил туда нас обоих. В бессознательном состоянии. Значит, в какой-то момент Лика должна была прийти в себя и обнаружить, что мы в капсуле. А этого не было. Лика сознания не теряла. Не теряла, чёрт побери!
Стоп... Если бы Лика помнила, что теряла сознание, всей затеянной Джеффом афере грош цена. Любой дознаватель, услышав, что мы оба очутились в капсуле без чувств, предположил бы, что мы оказались там не по собственной воле. Значит, фокус в том, чтобы Лика потери сознания не помнила. Она и не помнит. Но это ведь невозможно. Невозможно затереть реальное воспоминание постфактум. Получается, что...
Меня прошибает озноб. Я осознаю, что получается. Не Джефф подставил нас с Ликой. А они вдвоём подставили меня. Всё, что произошло и продолжает происходить — часть затеянной десять лет назад комбинации, в которой два игрока и один болван.

Я выбираюсь из дома наружу. Мне кажется, я схожу с ума. Если Джефф с Ликой затеяли эту комбинацию вместе, почему она вышла за меня замуж вместо того, чтобы пожинать плоды с ним на пару?
Я пытаюсь перерисовать картинку по новой. Джефф с Ликой договариваются угнать груз и инсценировать катастрофу. Один из них оглушает меня. Мне напыляют память и относят в капсулу. Тогда почему на этом не закончить? Отстрелить капсулу, я приду в себя и потом буду свидетельствовать, что корабль погиб, а вместе с ним и остальные двое.
Не годится, отвечаю я самому себе. В капсулу меня необходимо доставить. Если по легенде я добираюсь до неё сам, то там у меня должен произойти тот самый «щелчок» — переход от напылённой памяти к реальной. А инициировать этот «щелчок» уже некому — я один, остальные, согласно легенде, погибли. Получается, что нужен «грузчик» — тот, который доставит болвана-свидетеля в капсулу и отстрелит её. «Грузчик» Лика доставляет и отстреливает. И...
И остаётся сама. Боже, какой бред! Её показания на сто процентов правдивы, так же, как и мои. Плюс ментограмма. Она видела то же, что и я, значит, не может быть соучастницей. Мы оба — жертвы, память нам напылили. Но тогда...
Тогда приходим к изначальному варианту, который не сходится потому, что Лика оставалась в сознании. То есть к тупику.

Голос Алекса в трубке радиотелефона спокоен и тих.
— Ну что, разобрался? — спрашивает он.
— Мне нужна твоя помощь, — признаюсь я. — Давай, подумаем над этим вместе.
— Мне нечего думать, — слышу я привычное хмыканье. — Я знаю, что произошло.
— Как «знаешь»? — переспрашиваю я ошалело.
— Да так. Как подобает детективу, я умею анализировать факты и делать выводы.
— Алекс, давай встретимся, — прошу я. — Расскажи мне, иначе, мне кажется, я свихнусь.
В трубке молчание. Пять секунд, десять, пятнадцать...
— Я не стану рассказывать, — говорит, наконец, Алекс. — Не хочу, чтобы это исходило от меня. Ты или сложишь паззл сам, или нет. В любом случае, не завидую тебе. К тому же, не уверен, что лучше для тебя: знать или не знать.
— Алекс, — кричу я в трубку. — Прошу тебя!
Вновь молчание. Потом Алекс Буше говорит:
— Просмотри ещё раз её ментограмму. Попробуй найти нелогичность. Больше ничего тебе не скажу, извини.
Коридор, бегущая по нему Лика. Сирена. Падает силовая установка, кричит Джефф. Взрыв. Лика волочёт меня к капсуле. Возвращается к Джеффу, убеждается, что тот мёртв. Коридор в дыму, из клубов выбирается Лика. Бредёт в капсулу, отстреливает её. Всё.
Я прокручиваю ментограмму раз, другой, третий. Я замечаю её лишь после пятого просмотра, ту нелогичность, о которой говорил Алекс. Прокручиваю ещё раз и откидываюсь на спинку кресла, вжимаясь затылком в подголовник.
Лика должна была, обязана была спасать в первую очередь не меня, а Джеффа. Он был её женихом, я — лишь напарником. Она не могла заниматься моим спасением, не удостоверившись наверняка, что Джефф погиб. А она вытащила меня и лишь потом вернулась за женихом. Почему?
Картинка внезапно складывается у меня перед глазами. Я вижу теперь, почему Лика вернулась. Вижу отчётливо, других вариантов нет.
Джефф с Ликой затеяли идеальное преступление. Если бы Джеффа не застрелили на Земле, это преступление никогда бы не раскрыли.
На подходе «Хеопса» к горловине кротовой норы Джефф оглушает меня. Затем они вместе занимаются антуражем. Декорациями — коридор, силовая установка, сирена. Кукла с залитым алой краской, раслющенным лицом. Лика снимает ментофильм, который напыляют мне. Меня относят в капсулу, и комбинация вступает в финальную фазу. Теперь Джефф «отключает» Лику, стирает ей память об афере и напыляет новую — вплоть до того момента, когда Лика возвращается за ним в коридор. Затем Джефф устраивает пожар и включает аудиозапись, отсчитывающую секунды до взрыва. Выносит в горящий коридор бесчувственную Лику и удаляется.
Лика приходит в себя, вокруг пламя, перед ней рухнувшая силовая установка с придавленной окровавленной куклой. Вот где произошёл пресловутый «щелчок». Лика помнит, как бросалась в огонь — эта память напылена. Помнит, что убедилась в смерти Джеффа, после чего ей на секунду стало дурно. Не мудрено при таких обстоятельствах.
«Щелчок!» Лика встаёт, бредёт в дыму, бесстрастный механический голос подгоняет речитативом цифр. Лика пробирается в капсулу, отстреливает её. На этот момент мы с ней помним одно и то же.
Я встаю, плетусь в ванну. Открываю кран, подставляю голову под ледяную струю.
Джефф заставил её. Наверняка заставил. Предложил — выбирай: Стас или я. Оглушил меня и изложил Лике всю комбинацию. У неё не было другого выхода: не согласись она, Джефф уничтожил бы нас обоих и увёл «Хеопс» в боковую штольню кротовой норы. Его стали бы искать, на поиски бросили бы сотни детективов с обеих планет. И, скорее всего, нашли бы. Джефф, однако, наверняка осознавал риск и шёл на него намеренно. С Ликой или без неё, он не собирался отказываться от куша.
А возможно, было не так. Они продумали комбинацию вдвоём.
Этот вариант вероятнее предыдущего, хотя бы потому, что без предварительной Ликиной помощи Джефф вряд ли разобрался бы с меморайтером. Они просчитали аферу давно и много месяцев готовились. Только Джефф просчитал на шаг дальше. Он не стал рисковать и делиться с партнёршей, а скорее всего и не планировал. Из соучастницы в преступлении Лика превратилась в жертву. В жертву номер два.
Как было на самом деле, навсегда останется неизвестным. Единственный человек, который знал это, мёртв. В любом случае, по принуждению или по расчёту, Лика намеренно сломала мне жизнь.
— Как ты себя чувствуешь, милый?
Она ничего не знает. Не помнит, что преступница, не понимает, что вышла замуж за жертву. Не осознаёт, что соучастник был жив все эти годы и что попросту использовал её любовь так же, как они оба использовали мою дружбу.
— Спасибо, мне гораздо лучше. Извини, не успел ничего сготовить.
— Не беда, родной.
Через несколько дней дело возобновят. Меня оправдают, восстановят лицензию, выплатят компенсацию. Лику изобличат, будут судить и вынесут приговор. Она не выдержит за решёткой и года. В лучшем случае, наложит на себя руки, в худшем — остаток жизни проведёт в психлечебнице.
Единственный близкий мне человек. Эта не та Лика, которая пошла на преступление. Эта другая. Моя жена. Привлекательная, пугливая, робкая. Или та? Затёртый фрагментик памяти не делает её другим человеком.
— Что с тобой, Стас? Мне показалось, ты сейчас думаешь о чём-то ужасном.
— Ничего. Прости, наверное, немного устал.

— Посольство Лицинии? Могу я поговорить с консулом?
— Слушаю вас.
Не знаю, смогу ли с ней жить. Она подставила, предала, зачеркнула меня, будучи в трезвом уме и при памяти. Сейчас памяти нет, но такое не прощают. Или прощают. Или...
— Меня зовут Станислав Каплинский. Мы с женой хотим эмигрировать. Дело не терпит отлагательств.
— Прекрасно. Очередной рейс послезавтра. Я позабочусь о ваших билетах, господин Каплинский. Будьте любезны, загляните в посольство. Всего лишь формальность, вам нужно будет подписать кое-какие бумаги.
Я разъединяюсь. Послезавтра. Господи, дай мне дотянуть до послезавтра и не передумать...

    Майк Гелприн
 
старый ЗанудаДата: Четверг, 08.03.2018, 03:11 | Сообщение # 433
Группа: Гости





ЧАШКА КОФЕ

Юля убрала руку начальника со своей талии и красноречиво на него посмотрела.
- Эх, Юлечка Ивановна, - скрывая досаду, улыбнулся Андрей Юрьевич. – Вот смотрю я на вас, и прямо глаз радуется. Кудряшки золотые одна к одной, воротничок беленький, как у школьницы, ручки гладенькие, и вся вы как куколка, хоть на полку сажай. И никто не даст вам… кстати, сколько уже натикало? Сорок пять мы два года назад отмечали, помню-помню тосты про ягодку.
Так вот, Юлечка Ивановна, ягодка скоро только в компот и сгодится, чего ж ломаться? Моя ещё десять дней на морях будет, вместе с дочкой. А вам терять нечего. Наоборот, - он многозначительно подмигнул, - глядишь, и премия какая прилетит, нежданно-негаданно…
Телефон зазвонил, и Юля с облегчением вцепилась в трубку.
- Слушаю. Из налоговой?
Начальник вздохнул и отошёл от её стола.
Вечером, когда Юля стояла на пешеходном переходе возле офиса, кутаясь в плащ под порывами не по-летнему холодного ветра, Андрей Юрьевич притормозил возле неё на алой мазде и опустил стекло.
- Ну так что, Юлечка Ивановна, на чашечку кофе? - он приглашающе похлопал по пассажирскому сиденью. Юлия выдавила из себя улыбку и покачала головой. Мужчина пожал плечами и уехал, а она вдруг с ужасом осознала, что в какой-то момент ей захотелось принять предложение Андрея Юрьевича. Юркнуть в тёплый салон машины, почувствовать объятия мужчины, перестать, наконец, ощущать себя куклой, покрытой толстым слоем пыли.
Большую часть своей жизни Юля провела в одиночестве, скоротав в скоропалительном браке всего пару лет.
Она осознавала, что чувства мужчин к ней всегда были поверхностными. «Хорошенькая и глупенькая, - бывало, шутливо говорил её муж, - очень аппетитное сочетание». И муж, и все немногочисленные поклонники относились к ней с покровительственной снисходительностью.
Она вдруг поняла, что возможно это всё, что ей осталась лишь роль любовницы стареющего ловеласа, решившего гульнуть, пользуясь временным отсутствием жены. И в её жизни так никогда и не будет ни обжигающей любви, ни глубоких страстей.
Ей стало до боли себя жаль, перед глазами всё расплылось от навернувшихся слез, она остановилась и достала из сумочки носовой платок, как вдруг почувствовала сильный толчок и едва не упала, успев уцепиться за какого-то парня. Тот мельком взглянул на неё и бросился вперед. Юля не успела ничего сообразить, как увидела его вновь, возвращающегося с её сумочкой.
- Мелкий воришка, увидел, что ему не удрать, и бросил свою добычу, - он протянул сумочку Юле. – Эй, не плачьте, - сказал он, заметив её слезы. - Он наверняка не успел ничего украсть, вот проверьте.
Юля открыла сумочку. Ключи, кошелёк – всё на месте.
- Всё в порядке, - кивнула она. – Спасибо вам огромное.
- Роман, - представился мужчина.
- Юлия.
- Ромео и Джульетта, - улыбнулся он. – Позвольте угостить вас чашкой кофе? Я не каждый день играю роль спасителя, так дайте мне доиграть её до конца.
***
Сидя напротив Романа в кафе, она гадала, сколько ему лет. Не больше тридцати, даже скорее двадцать пять. Тёмные южные глаза, гладкая кожа, идеальная улыбка, на которую невозможно не улыбнуться в ответ… Догадывается ли он, что она почти вдвое старше? Все говорят, что она выглядит моложе. Они болтали как старые знакомые, легко перейдя на ты, и Юлия наслаждалась неподдельным интересом, сквозившим в его глазах. Он накрыл её ладонь своей, и женщина вздрогнула от неожиданной ласки.
- Ты замерзла. Это пародия на лето. Знаешь, у моей тётки есть домик в Крыму, в пяти минутах от моря. Однажды я отвезу тебя туда. Тебе там понравится.
- Почему это? – Юля забрала свою руку, немного ошарашенная напором, и взяла чашку кофе, пытаясь согреть озябшие ладони.
- Ты особенная, - просто сказал он. – Смотри, - он достал из кармана брелок – небольшой камешек на цепочке. – Я нашёл его на пляже. Ты похожа на него.
Юлия фыркнула.
- Женщины предпочитают, когда их сравнивают с бриллиантами, а не с простыми булыжниками.
- Бриллианты холодные, их красота скучна, а в тебе есть тепло, настоящее, живое, надо лишь знать, как с тобой обращаться. – Он опустил брелок в стакан с минералкой, Юлия зачарованно наблюдала, как камешек вдруг покрылся мелкими пузырьками, заиграл всеми цветами радуги и стал похож на настоящую драгоценность. – Вот и ты такая. Если создать тебе нужные условия, окружить любовью, всем станет ясно, как ты прекрасна…
***
Он проводил её до дома, и не успела Юля выдать заготовленную вежливую тираду о том, как ей было приятно познакомиться, прижался к её губам с поцелуем.
Когда она, наконец, отпрянула от него и, пискнув неразборчивое прощание, спряталась за дверью подъезда, сердце колотилось как в лихорадке. Дойдя до своей двери, она немного успокоилась. «У этих отношений нет шансов, - здраво рассудила она, шаря в сумочке в поисках ключей. – Пустить незнакомца к себе для одноразового секса? Совсем крыша съехала на старости лет?»
Юлия прошла в квартиру, включила свет на кухне и поставила чайник, как вдруг услышала стук по стеклу. Она с ужасом бросилась к окну и увидела, что Роман отчаянно балансирует на краю подъездного козырька, уцепившись руками за карниз.
- С ума сошёл?! – она распахнула окно и помогла ему забраться. Они вдвоём упали на пол кухни. – Ты же мог шею себе сломать!
- Это всего лишь второй этаж. Ромео ведь ничего не сломал, когда забирался к своей Джульетте, - засмеялся он и прильнул к ней всем телом.
***
Лёжа в постели, Юля смотрела на красивый профиль Романа, мерно вздымающуюся грудь, густую тень от его ресниц. Она отбросила одеяло, встала с кровати и подошла к окну.
Заметив в стекле свое неясное отражение, она едва себя узнала.
Эта обнаженная молодая женщина с растрёпанной шевелюрой и припухшими от поцелуев губами не могла быть Юлией Ивановной, скромной офисной работницей предпенсионного возраста. Она потянулась всем телом и улыбнулась луне, светившей прямо в окно. Юля чувствовала необыкновенную наполненность - эмоциями, жизнью. Ей казалось, что сейчас она сама могла бы заменить луну, и её сияние было бы куда ярче...
Вернувшись в постель, она легонько погладила густые волосы Романа и отдёрнула руку, когда тот заворочался во сне.
Её внезапное счастье было с горьким привкусом ненависти, она ненавидела своего любовника.
За то, что он так молод, что так поздно появился в её жизни.
За то, что она не успеет родить ему ребенка. Девочку с такими же густыми ресницами. Или мальчика, от улыбки которого таяло бы сердце.
Им не суждено состариться вместе. Юлия вздохнула и удобно устроила голову у него на плече. Ну и пусть. Она возьмёт столько счастья, сколько ей уготовано... Пусть месяц, может, год.
Он защитил её от грабителя и забрался к ней через окно. Она особенная женщина, ради которой мужчина готов на безумства…
С этой сладкой мыслью Юля забылась сном, в котором они вдвоём гуляли по пляжу, крылья чаек разрезали свежий морской воздух, её волосы развевались на ветру, и выглядела она на двадцать с небольшим…
Утром Юлия выбралась из постели, стараясь не разбудить мужчину и со странным удовлетворением отметила, что с отросшей за ночь щетиной Роман выглядит старше.
Она приняла душ, надела самый легкомысленный халатик и сделала макияж, незаметный и естественный. В туалете она с брезгливостью заметила жёлтые капли на ободке унитаза и вытерла их с дезинфицирующим средством, пытаясь понять, отчего на душе так засаднило. «Не будь дурой, - приказала она себе. – Не бывает идеальных мужчин. Но отношения могут быть идеальными».
Она привстала на цыпочки, критически рассматривая разнокалиберные чайные чашки, выставленные в кухонном шкафчике.
Кофейных чашек у неё не было. А ей так хотелось подать ему кофе в постель, и чтобы аромат поднимался из тонкого фарфора, а у неё в волосах был цветок. А потом они бы снова занялись любовью.
Юля вдруг вспомнила, что в магазинчике за углом она как раз видела кофейную пару. Белые чашечки на крошечных блюдцах, ничего лишнего, само совершенство. Она набросила плащ прямо поверх халатика, восхищаясь своей развратностью, схватила сумочку и выскочила из квартиры, повинуясь порыву.
Вскоре Юля вернулась домой, сжимая картонную коробку. Она задержалась у зеркала и вправила в волосы маленькую белую розу, купленную в цветочном киоске. Глаза женщины заблестели, она лукаво улыбнулась и прошла на кухню. Там Юля тщательно вымыла чашки и заварила кофе. «Крепкий, сладкий и горячий. Как Роман», - хихикнула она. Юля поставила чашки на поднос, положила на тарелку два круассана.
Она локтем нажала на дверную ручку, стараясь не наклонить поднос, и вошла в спальню. В измятой постели никого не было. Сердце женщины ухнуло куда-то вниз, чашки тихо звякнули и кофе пролилось на белоснежные блюдца. Она скользнула взглядом по комнате. С прикроватной тумбочки исчезла шкатулка с драгоценностями. Полка под телевизором, на которой стоял дивиди-проигрыватель, зияла пыльной пустотой.
Юлия постояла в дверях несколько минут, а потом вернулась на кухню. Она вылила в раковину кофе из одной чашки, положила её назад в картонную коробку, взяла кухонный молоток и несколькими мерными ударами разбила чашку вдребезги. Выбросив коробку с осколками в мусор, Юля вынула из волос розу и отправила её туда же.
Она села за стол и сделала глоток из второй чашки. Кофе нестерпимо горчил.


ОЛЬГА ЯРОШИНСКАЯ
 
KiwaДата: Суббота, 17.03.2018, 08:41 | Сообщение # 434
дружище
Группа: Пользователи
Сообщений: 404
Статус: Offline
Муж

Это было обычное хлопотливое утро, мужчина пришёл снять швы с большого пальца руки. Он явно очень спешил и сказал слегка дрожащим от волнения голосом, что у него важное дело в 9 часов утра.
Занявшись вплотную его пальцем, я не удержался и спросил: «У вас, наверное, назначен приём у врача, раз вы сейчас так спешите».
- Нет, мне надо успеть в больницу покормить больную жену.
На вопрос что с ней, мужчина ответил, что у неё, к сожалению, болезнь Альцгеймера.
Я  снял швы, закончил обработку раны и, взглянув на часы, спросил, будет ли она волноваться, если он немного опоздает.
...мой собеседник ответил, что она, увы, не узнаёт его последние пять лет.
- Она даже не знает, кем я ей прихожусь, - покачав головой, добавил он.
Изумленный, я воскликнул: «И вы всё равно ходите туда каждое утро, даже несмотря на то, что она даже не знает, кто вы?»
Он улыбнулся и по-отечески похлопав меня по руке, ответил: «Она не знает, кто я. Зато я знаю, кто она».
Мурашки побежали у меня по спине и я подумал: "А ведь это именно та любовь, о которой я мечтал всю свою жизнь."
---


в ресторане...

Семья пришла в ресторан пообедать. Официантка приняла заказ у взрослых и затем повернулась к их семилетнему сыну.
- Что вы будете заказывать?
Мальчик робко посмотрел на взрослых и произнёс:
- Я бы хотел хот-дог.
Не успела официантка записать заказ, как вмешалась мать:
- Никаких хот-догов! Принесите ему бифштекс с картофельным пюре и морковью.
Официантка проигнорировала её слова и спросила мальчика:

- Вы будете хот-дог с горчицей или с кетчупом?
- С кетчупом.
- Я буду через минуту, -- сказала официантка и отправилась на кухню.
За столом воцарилась оглушительная тишина.
​Наконец мальчик посмотрел на родителей и сказал:
- Знаете что? Она думает, что я настоящий!..

---

Сын

Пожилой мужчина с 25-летним сыном вошли в вагон поезда и заняли свои места. Молодой человек сел у окна.
Как только поезд тронулся, он высунул руку в окно, чтобы почувствовать поток воздуха и вдруг восхищённо закричал:
- Папа, видишь, все деревья едут назад!
Пожилой мужчина улыбнулся в ответ.
Рядом с молодым человеком сидела супружеская пара. Они были немного сконфужены тем, что 25 летний мужчина ведёт себя как маленький ребенок.
Внезапно молодой человек снова закричал в восторге:
- Папа, видишь? Озеро и животные! Облака едут вместе с поездом!
Пара смущённо наблюдала за странным поведением молодого человека, в котором его отец, казалось, не находил ничего странного...
Пошёл дождь, и капли дождя коснулись руки молодого человека.  Он снова переполнился радостью и закрыл глаза.  А потом воскликнул:
- Папа, идёт дождь, вода трогает меня! Видишь, папа?.
Женщина, сидящая рядом, спросила отца:
- Почему Вы не отведёте сына в какую-нибудь клинику на консультацию?.
И  мужчина ответил:
- Мы только что из клиники. Сегодня мой сын первый раз в жизни обрёл глаза»...

Никогда не судите о делах и поступках других людей, ибо всей полнотой знаний обладает только Бог.
Не судите, да не судимы будете!


Сообщение отредактировал Kiwa - Суббота, 17.03.2018, 08:41
 
REALISTДата: Пятница, 23.03.2018, 18:21 | Сообщение # 435
добрый друг
Группа: Пользователи
Сообщений: 205
Статус: Offline
КОГДА ВОЗВРАЩАЕТСЯ СТАРЫЙ ТРАМВАЙ…

О том, что наступило лето, мне обычно сообщал старый трамвай. Его маршрут пролегал под окнами нашей квартиры, находившейся на втором этаже.
От этого очень страдала мама, утверждавшая, что трамвайный звон довел её до хронической  бессонницы. К этому совершенно спокойно относился папа, умевший засыпать даже стоя.
Он называл это явление светлыми отголоском буйной студенческой молодости.
И этому факту бесконечно радовалась я.
Мне казалось чудесным наблюдать за трамвайной жизнью, летом выходя на балкон, а зимой, усевшись на подоконник, расплющив нос об оконное стекло, стараться разглядеть его пассажиров. Обычно это было поздним вечером, когда стихали другие звуки.
Трамваи были полупустые и непременно звенели, приближаясь к остановке, на повороте. И эта остановка была как раз под окном моей спальни.

Свою собственную спальню я получила в наследство от дедушки. Через полгода после того, как он умер, мама всё-таки согласилась сделать ремонт. И так я стала обладательницей собственной комнаты, и собственного окна с таким дивным преимуществом, как вид на трамвайную остановку.
Не думаю, что многие завидовали бы мне... ... все эти скрипы и звоны, но я не представляла своей жизни без них. Я знала, когда проедет последний ночной трамвай, чаще всего он проезжал мимо нашей остановки, не останавливаясь — в депо.




Самое удивительное было, что я чувствовала взаимное притяжение, почему-то придумав, что трамвай звенит для меня. Я даже поделилась этими размышлениями со школьными подружками, но те многозначительно промолчали, а одна за всех покрутила пальцем около виска.
Их можно было понять, они не жили практически на трамвайной остановке, и прийти такое в голову им, конечно, не могло.
А мне могло.

С некоторых пор я даже слышала удивительные мелодии, в конце мая, когда распахивались окна и можно было смотреть на улицу перевесившись вниз, что я и делала.
Последний трамвай останавливался на моей остановке, и оттуда доносились звуки моей тогда — любимой песни. «Первый поцелуй». «Было небо выше, были звезды ярче… И прозрачный месяц плыл в туманной мгле…»
Вы помните свой первый поцелуй? У меня ещё тогда его толком и не было, настоящего, но песня мне очень нравилась.
Откуда звучала мелодия…. Зачем? Почему? Я никогда не задумывалась. Но это было прекрасно, как сам приход лета.
Впрочем, моя любовь к трамваям, в некоторой степени была связана с первой любовью. Странной… ...а разве первые любови бывают иными?
Но я влюбилась особенно неправильно, что было в принципе свойственно мне. Влюбилась во взрослого незнакомого мужчину. Мы шли друг другу навстречу каждый день. Я поднимала глаза, когда мы оказывались рядом, и он тоже поднимал глаза. Они были у него чёрные бархатные, и очень внимательные.
Одно мгновенье…, и всё. Волшебство этого мгновения заканчивалось.
Я шла в школу, он – на работу.
Очевидно, он работал в одном из бесчисленных НИИ или ПКБ, расположенных на соседних улицах. Инженером. Или старшим инженером. А может, даже ведущим инженером.
У него в руках всегда был аккуратный портфель. Осенью он ходил в ветровке, зимой надевал короткую дублёнку и меховую шапку. Весной его лицо закрывали солнцезащитные очки, которые он снимал, когда я оказывалась на его пути…
В коричневом школьном платье с белым воротничком, чёрном переднике, с комсомольским значком на горячей груди.
Ах, что только не происходило в этой груди.
Я ухитрилась сочинить себе наш роман. Я хранила его взгляд, как талисман, целые сутки.
И если утром, мы не встречались, день мрачнел и терял краски. А он и не знал об этом.

Хотелось остановить это мгновенье, когда мы пересекались на дороге. Может быть, мне надо было подвернуть ногу? И ему пришлось бы помочь мне, спасать меня, даже подхватить на руки, вызывать «Скорую помощь» и дожидаясь амбуланс, успокаивать и вытирать моё заплаканное лицо?
Но я не решилась подвернуть ногу, много долгих месяцев мы смотрели друг на друга.
Он, наверное, был прав, что только смотрел на эту странную девицу в школьной форме, с непонятно, что обещающим взглядом. Мне же так тяжело было чувствовать себя отвергнутой.
Однажды я увидела его на моей трамвайной остановке, он возвращался домой с работы. С тех пор по вечерам я мучилась у окна, и представляла себе его в каждом трамвае, хотя никогда не видела его в роли пассажира.
А трамваи звенели и уходили в депо.
А он в это время, наверное, на кухне ел яичницу, которую ему пожарила жена, играл с ребёнком, мыл посуду или выгуливал собаку.
Я была долго и безнадежно в него влюблена.
И почему-то была уверена, что если выйду замуж, то этот человек будет непременно похож на него. Тоже такой взрослый, с таким бархатным взглядом и аккуратной бородкой.

А вышла замуж за своего одноклассника Генку Бродецкого.
Он рыжий, зеленоглазый, и младше меня на два месяца. Он подошёл ко мне после выпускного вечера и сделал предложение. После шампанского и вина, после бессонной ночи и встречи рассвета подошёл человек и сказал: «Женись на мне», вот так именно и сказал.
Кажется, в тот момент мы оба и протрезвели…

Это потом я узнала, что он был влюблён в меня весь восьмой, девятый и десятый классы, что знал мои привычки, мои увлечения, мои любимые стихи и песни, что выучил на память все мои маршруты, и даже записался в драматическую студию, потому что в эту студию ходила я...
Актрисы из меня не вышло. А вот жена, да, получилась.
Тогда я открыла глаза и увидела Гену совсем другим. Не лопоухим рыжим одноклассником.
Я разглядела его зелёные глаза, они оказались изумрудными.
Я прочитала много в них… Столько ненаписанных стихов и романсов.  И мы стали их создавать вместе, своими чувствами, не обязательно ведь стихи читать, их можно видеть во взгляде.
Только он сумел полюбить все мои недостатки, а, как говорит моя мама, лучше на весы их не класть.
Только он до сих пор находит те слова, которые утешат меня, когда я грущу, подбодрят меня, когда я расстроена, заставят поверить в себя, когда кажется, что всё рушится.
И наши дети, два уже взрослых замечательных пацана — погодка, оба рыжие и зеленоглазые, на редкость покладистые — его чудесное продолжение.

А трамвай, что трамвай… ещё до того, как мы покинули наш город, чтобы переселиться навсегда в страну вечнозеленых пальм, в моём районе проложили метро, на радость всем жителям. И вскоре трамвайные рельсы просто исчезли.
Хорошо, что к тому времени я выросла…

Недавно, мы оказались в Праге.
Почему я решила, что тридцатилетие нашего брака будем встречать именно там, не знаю, но я так решила, а Гена выполнил.
Заказал номер в маленькой уютной гостинице с симпатичным фасадом, заранее запланировал все экскурсии и даже выбрал кафе, в котором мы отметим наш юбилей. Есть в моём муже эта предусмотрительность, которая часто очень выручает нас.

Одно он не предусмотрел: окно нашего номера выходило на улицу. А по этой, казалось бы, тихой каменной улочке, шёл пражский красный трамвай. И звенел на повороте.
Гена искренне расстроился и хотел менять номер или даже покинуть эту гостиницу. Он был настроен решительно бороться за комфорт нашего отпуска…  И только я слушала звуки трамвая, как родное пение детства.
Нет, мы не поменяли номер. Зачем…
Это было замечательно, стоять у окна, расплющив нос и ждать трамвай, который должен был показаться у поворота. Старый трамвай…

Знаешь, — вдруг вспомнила я, — а ведь удивительные случались события, когда я была девчонкой. Я верила в чудеса! Как же иначе могло быть, если по вечерам из трамвая именно на моей остановке раздавалась моя любимая песня. Разве это не чудо?
И тут мой муж рассмеялся.
— Чудо? — переспросил он, — Этим чудом был Игорёк. Мой сосед. Я же знал, что ты любишь эту песню, ты её на всех школьных вечеринках просила сыграть. А Игорёк работал тогда водителем трамвая, и на моё везение на этой, твоей линии. Вот он тебе и ставил «Первый поцелуй». По моей просьбе.
А ты говоришь – чудо… Чудес не бывает.
Я долго молчала, потом повернулась к мужу и сказал одну единственную фразу: «Нет, дорогой, чудеса бывают».

Кажется, он понял меня…


РАССКАЗ Лины Городецкой
 
ВСТРЕЧАЕМСЯ ЗДЕСЬ... » С МИРУ ПО НИТКЕ » УГОЛОК ИНТЕРЕСНОГО РАССКАЗА » кому что нравится или житейские истории...
Поиск:

Copyright MyCorp © 2018
Сделать бесплатный сайт с uCoz